Горький шоколад

Весь вечер я боролась с собой. А на следующее утро, когда в палату проникли первые лучи солнца, я все же открыла папку.

Там было всё, как он сказал. Сухой юридический язык контракта, перечислявший мои права и обязанности: проживание в особняке Флойдов в Пало-Альто, участие в 1-2 светских мероприятиях в месяц, абсолютное сохранение тайны сделки. Прилагались фотографии дома – это был не дом, а поместье в стиле испанского возрождения, с внутренними двориками, бассейном и видом на холмы. И фотографии… его.

Маркус Эммет Флойд.

На одной он был снят на каком-то благотворительном ужине. Строгий черный смокинг, безупречная рубашка, светлые, почти льняные волосы, аккуратно зачесанные назад. Выражение лица – отстраненное, почти скучающее. Красивый, но холодный. Как мраморная статуя.

На второй фотографии – другой человек. Снимок был менее официальным, вероятно, сделанным на каком-то пикнике. Волосы растрепаны ветром, на лице – широкая, беззаботная улыбка, от которой на щеках проступили ямочки. Глаза, светло-карие, смеющиеся. Он был… очень привлекательным. Опасным образом привлекательным. И на этой фотографии он выглядел живым. Таким парнем, с которым можно было бы пойти выпить кофе и посмеяться над глупостями.

Я снова посмотрела на сумму. Она не изменилась. Она по-прежнему решала все мои проблемы. И добавляла протез. Протез, который означал не просто ходьбу. Он означал возможность снова встать, выпрямиться, посмотреть людям в глаза, не чувствуя себя ущербным существом. Он давал шанс на какую-то, пусть и иную, но жизнь.

В этот момент зазвонил телефон. Мама.

– Андреа, ты хочешь выписываться? Почему я узнаю это по сообщению? – ее голос, обычно такой мягкий, был пронзительным от ужаса. – Тебе нужна реабилитация! Тебе нужно наблюдение!

– Мам, все в порядке, я…

– Не в порядке! Слушай, я все продумала. Я нашла две новые заказчицы, постоянных. И… и я пошла в банк. Прошу кредит. Небольшой. Мы соберем на хороший протез, ты только не торопись, оставайся там, пожалуйста! Я умоляю!

Она плакала. Тихими, задыхающимися рыданиями, которые старалась скрыть. Моя сильная, несгибаемая мама плакала от бессилия. А я представляла, как она стоит в каком-нибудь банке, в своем единственном приличном платье, и какая-нибудь строгая женщина с накладными ресницами смотрит на ее скромные бумажки и качает головой: «Извините, миссис Кэрролл, вам отказано».

– Мам, не надо кредита, – сказала я, и голос мой странно зазвучал. – Все решено. У меня… есть вариант. Один человек… помогает. С протезом и со всем. Так что не волнуйся. Правда.

– Какой человек? Кто, Андреа? Ты меня пугаешь.

– Благотворительный фонд. Для артистов, попавших в беду. Мне просто нужно… подписать кое-какие бумаги и пройти программу адаптации. В другом месте. Я напишу тебе, как устроюсь. Не переживай. И, мам… не бери кредит. Прошу тебя.

Я лгала. Гладко и убедительно. Предавала ее доверие, чтобы спасти ее же от новых лишений. Горькая ирония.

Мы попрощались, и я опустила телефон, чувствуя, как внутри все обрушивается. В дверном проеме снова стоял Ричард Флойд. Он, должно быть, слышал половину разговора.

– Простите за вторжение, – сказал он тихо.

– Почему вы выбрали именно меня? – спросила я снова, но уже без вызова, с настоящей, животной усталостью. – Потому что у меня нет выхода? Потому что я – идеальная жертва для ваших манипуляций?

Он помолчал, и его лицо стало серьезным. Впервые я увидела в его глазах не добродушие, а сталь.

– Потому что вы сильная, – сказал он четко. – И потому что у вас нет выбора. В деловых соглашениях это самый честный фундамент. Я даю вам выход из ада, в котором вы оказались не по своей вине. Вы даете мне решение деликатной семейной проблемы. Вы сохраните свое достоинство, потому что будете выполнять честно взятые на себя обязательства. И через год вы будете свободны, здоровы и финансово независимы. Это не манипуляция, мисс Кэрролл. Это сделка.

Он был прав. Отказ означал сохранение какого-то эфемерного принципа на фоне реального, физического разрушения жизни – моей и мамы. Согласие – унизительную, но реальную соломинку.

Я посмотрела в окно, на небо, безмятежно-голубое. Я ненавидела его за эту безмятежность. Я ненавидела себя за то, что собиралась сделать. Но еще больше я ненавидела мысль о том, как мама будет считать каждый цент, чтобы отправить мне очередной перевод.

Собрав всю свою волю, всю гордость, которую еще не растоптали, и швырнув ее в угол души, я повернулась к нему. Голос не дрогнул.

– Я согласна.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и необратимое. Ричард Флойд медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла расшифровать. Облегчение? Удовлетворение? Или что-то еще, более темное, скрытое за бархатной маской благодетеля.

– Мудрое решение, – сказал он просто. – Документы будут готовы завтра. Добро пожаловать в семью, Андреа.

Он вышел, оставив меня наедине с будущим, которое я только что продала. С чувством, что я только что шагнула с края одной пропасти – в другую, неизвестную и, возможно, еще более опасную. Но у этой новой пропасти был мост. Мост из денег и лжи. И мне не оставалось ничего, кроме как ступить на него.

Глава 2

Я сидела на своем небольшом диванчике в маленькой, но такой родной студии и смотрела на две дорожные сумки, стоящие посреди комнаты, как чужие. Они были скромным памятником всему, что от меня осталось. Сегодня заканчивалась аренда этого жилья, и мне суждено было уехать в неизвестность. Последнее утро в моей собственной, пусть и крошечной, жизни. Солнечный свет, игравший раньше на полированном дереве балетного станка, который пришлось продать месяц назад, сейчас казался предательским и холодным.

С того дня в больничной палате, когда я подписала свою жизнь на год вперед, прошло два месяца. Все это время ушло на установку бионического протеза и мучительное, унизительное восстановление. Ричард Флойд сдержал слово – протез был последним словом техники. Мне подробно, с обезоруживающим спокойствием, объяснили, что это не просто кусок пластика и металла. Это сложнейший механизм, который должен был улавливать микронные сигналы от сохранившихся нервных окончаний на культе и переводить их в движение. На деле это выглядело как что-то из научно-фантастического фильма: черно-серый каркас, силиконовые вставки, имитирующие мышцы, и сложная система шарниров и датчиков. Он напоминал часть какого-то продвинутого робота – функциональный, технологичный, абсолютно бесчувственный.

Привыкание было адом на новом уровне. Самые базовые вещи – встать, перенести вес, сделать шаг – превратились в интеллектуальную задачу с животным страхом. Как сделать шаг, если не чувствуешь опоры? Если мозг посылает команду, а в ответ получаешь не привычное мышечное сокращение, а тихий жужжащий звук моторчика и механическое движение? Это был постоянный, изматывающий обман восприятия. Мне пришлось учиться заново доверять своему телу, вернее, этой новой, холодной его части. Бег, прыжки, даже быстрая ходьба – всё это лежало за гранью возможного. Страх скорости, помноженный на страх падения, парализовал. Я не могла отпустить себя, расслабиться. Поэтому я хромала. Не потому что протез был плох или не подошел. Потому что я вцеплялась в сознательный контроль над каждым миллиметром движения, боясь, что в любой момент опора исчезнет, а я рухну на землю, и все эти дорогие датчики окажутся бесполезным хламом.

Протез был съемным, но снимала я его с трудом – нужно было знать секрет определенных защелок, которые плотно прилегали к культе, чтобы избежать ненавистного «болтания». Иногда, вымотанная до предела, я просто засыпала в нем. Это было самым странным ощущением – просыпаться среди ночи и чувствовать тяжесть инородного предмета, который стал частью твоего контура. Терапевт, приставленный ко мне Флойдом, говорил, что снимать его на ночь не обязательно, современные материалы позволяют носить его практически постоянно, даже плавать. Я лишь хмурила брови – обещание нормальной жизни звучало как насмешка, когда базовое передвижение давалось с таким трудом.

Была и еще одна особенность, о которой меня предупредили: при сильном стрессе, панической атаке или просто переутомлении нервной системы протез мог «глючить». Сигналы от мозга становились хаотичными, и нога могла дернуться, непроизвольно согнуться или, наоборот, застыть. В такие моменты нужно было либо срочно успокоиться, либо отключить питание. Меня научили, как это делать – был скрытый переключатель на внутренней стороне бедра. Но отключение приносило новую проблему: сразу же чувствовалась вся мертвая тяжесть карбонового каркаса, тянущая вниз, к земле. Это было похоже на привязанную к ноге гирю. В такие моменты лучше было сидеть. Свой первый и пока единственный серьезный «глюк» я пережила в день активации протеза. Когда он впервые ожил и дернулся сам по себе, у меня вырвался сдавленный крик. Мозг интерпретировал это как атаку, как потерю контроля над телом. Мне казалось, меня захватило какое-то внешнее, враждебное существо. Подергивания были сильными, почти конвульсивными. Потом, когда меня успокоили и включили снова, начался долгий путь – путь обучения доверию к машине. Месяц интенсивной реабилитации в клинике сменился месяцем жизни в студии с регулярными поездками к врачам и… тренерам по этике. Помимо медиков, ко мне несколько раз в неделю стали наведываться люди от семьи Флойдов. Сначала это была милая пожилая женщина по имени Эвелин, которая оценивала мои манеры за чаем. Потом появился сухопарый мужчина с бесстрастным лицом – мистер Грейвс. Его уроки были другими.

«Вы должны понимать, мисс Кэрролл, вы входите в мир, где каждая фраза, каждый жест, даже молчание – это валюта, – говорил он, расхаживая по моей крошечной гостиной, которая вдруг казалась ему клеткой. – Здесь не действуют правила обычной вежливости. Здесь действует протокол».

Началось с викторины. Бесконечной, изматывающей. Мне показывали фотографии людей – снятых на мероприятиях, в ресторанах, на яхтах. И зачитывали досье. «Конгрессмен Элдридж. Тема-табу: его младший сын и депортация из Швейцарии. Увлечение: виски двадцатилетней выдержки, если заведете разговор – он будет благосклонен. Его жена страдает мигренями, никогда не спрашивайте о ее здоровье». «Миссис Ченси-Вандербильт. Обожает говорить о своих пуделях и ненавидит современное искусство. Ее дочь – вот эта девушка – находится в состоянии холодной войны с семьей Карвер, нельзя упоминать их в одном предложении». Это был безумный поток имен, связей, обид, слабостей. Я должна была не просто запомнить лица – я должна была выучить карту минного поля, по которому мне предстояло ходить. Зачем? «Чтобы не навредить репутации семьи Флойдов, частью которой вы станете. Одна ваша ошибка может стоить миллионного контракта или испортить отношения, которые выстраивались десятилетиями».

Потом был сервировочный этикет. Не просто «вилка слева, нож справа». А какой именно вилкой есть устрицу, как правильно держать бокал, чтобы не нагревать напиток, в каком порядке пробовать блюда на фуршете, если вы подходите к столу позже. Это было абсурдно и утомительно. Я чувствовала себя обезьянкой, которую дрессируют для циркового номера.

Как мне объяснил во время одного из своих редких визитов сам Ричард Флойд, о фиктивности брака знали все обитатели дома: слуги, охрана, члены семьи. Все знали, что у меня были «личные причины» согласиться. Но никто, кроме него, не знал, что эти причины – счет из больницы и металлическая нога. Мне было разрешено говорить о своей аварии, о том, что я была балериной. Но категорически запрещено связывать это с финансовыми трудностями или намекать на сделку.

«Людям в нашем кругу неинтересны чужие трагедии, если они не имеют развлекательной ценности, – сказал он тогда, его голос был мягок, но слова резали, как стекло. – Жалость – худшая из валют. Она моментально сделает вас изгоем, объектом снисходительных взглядов. Даже прислуга начнет считать себя выше вас, и вам будет в десять раз сложнее играть свою роль. Вы должны войти в дом как равная. С трагедией в прошлом, но не как жертва, просящая милостыню».

В этой логике был свой смысл. Циничный, отвратительный, но железный. Я согласилась играть по этим правилам. Мне оставалось только надеяться, что я справлюсь.

Сейчас, в последнее утро в студии, я привела себя в порядок. Выглядела я, пожалуй, лучше, чем за все последние полгода. Я сделала высокий аккуратный хвост, но пальцы, действуя на автомате, начали закручивать волосы в тугой балетный пучок. Я замерла, глядя на свое отражение, потом с силой дернула резинку и встряхнула головой. Длинные темные пряди тяжело упали на плечи, прикрывая глубокий вырез на спине платья. Мои волосы от природы были прямыми, но калифорнийская влажность у океана всегда добавляла им легкой, беспорядочной волны, которую я раньше ненавидела за неидеальность, а теперь ценила за эту небрежную естественность. Сегодня естественности не было места. Все должно было быть безупречно.

На мне было мое самое дорогое платье – пастельно-голубого, почти аквамаринового оттенка, напоминающего океан в ясный день. Оно было куплено на первые серьезные гонорары за выступление. Простой крой, чуть приталенное, с длинными объемными рукавами, которые добавляли легкости и скрывали то, как я сжимала руки от нервов. Декольте было скромным, а вот вырез на спине – дерзким, но сейчас его прикрывали волосы. Город, в котором мне предстояло жить, был далек от океана. Это маленькое расстройство было глупым, но оно жгло.

Самым сложным был выбор обуви. На каблуках я ходить не могла. Вернее, могла – протез был сконструирован так, что «стопа» могла фиксироваться под разным углом. Но мысль о том, чтобы добавить к и без того шаткому равновесию еще и неустойчивую пятку, вызывала панику. «Сначала научись уверенно ходить по ровному полу, потом подумаем о каблуках», – сказал физиотерапевт. Это звучало как издевательство. В итоге я остановилась на закрытых босоножках на плоской подошве из мягкой кожи. Они были удобными, практичными и до ужаса нелепыми с этим платьем. На светских раутах в них я буду смотреться как переодетая туристка. Но выбора не было. Я нацепила на запястье тонкую серебряную цепочку-браслет – единственное украшение, которое у меня осталось, – и окинула себя взглядом в зеркало. Сносно. Прилично. Но взгляд неумолимо соскальзывал вниз, к той части ноги, где заканчивалась кожа и начинался матовый черно-серый карбон. Интересно, а мой «жених» знал об этом? Или он ожидал увидеть безупречную картинку, девушку без изъянов, пусть и нанятую?

За прошедшие недели у меня хватило времени и любопытства порыться в интернете. Информация о Маркусе Флойде была скудной. Пара десятков фотографий с благотворительных гала-ужинов и открытий выставок. На всех – одно и то же холодное, слегка скучающее выражение лица. Пресса изредка называла его «холодным наследником», «бесстрастным плейбоем». Ничего человеческого. Зато я наткнулась на упоминание старшего брата – Алекса Флойда. Он был старше Маркуса на восемь лет, и о нем информации было еще меньше. Парочка старых групповых фото, где он стоял чуть в стороне. Единственное заметное отличие – на той единственной фотографии, где был виден цвет глаз, у Алекса они казались светлыми, зеленоватыми, в отличие от карих у Маркуса. Описания его характера сводились к словам «замкнутый», «деловой». Никаких скандалов, никаких светских хроник. Была еще цитата самого Ричарда из старого интервью: «Наша семья занимается сохранением истории и искусства. Наша личная жизнь не является произведением искусства для публичного обозрения». Я мысленно согласилась с ним и закрыла ноутбук. Ничего, что могло бы меня успокоить, я не нашла. Хотя, если честно, успокоило бы меня только полное бегство.

Я перевела взгляд на две дорожные сумки, в которые уместилась вся моя новая жизнь. Мне сказали, что всё необходимое для выходов в свет мне предоставят. Но я все равно захватила свою самую хорошую домашнюю одежду и пару скромных платьев – на случай, если они даже дома ходят в смокингах. Я закатила глаза от этой мысли. И взгляд мой упал на небольшую картонную коробку, стоявшую у тумбочки.

Я присела рядом с ней и открыла крышку. Наверху лежали пуанты. Я бережно достала одну. Ткань, обтягивающая жесткую коробочку носка, была еще почти новой, лишь слегка потертой у большого пальца. В этих пуантов я репетировало всего один раз – в тот самый роковой день. Они так и не успели принять форму моей стопы, не успели стать своими. Они навсегда остались символом «почти», «чуть-чуть». Я сложила в эту коробку всю свою прежнюю жизнь: пару потертых, но дорогих сердцу легинсов и топов для тренировок, несколько шелковых резинок для волос под цвет пуантов, самый первый пропуск в театр, выданный мне с трепетом и гордостью. И несколько фотографий. На одной я, семнадцатилетняя, неуклюже стояла у станка, но на лице сияла улыбка. На другой – я в воздухе, в сложнейшем прыжке, на сцене, залитой светом. Я помнила то чувство – невесомости, абсолютной власти над своим телом, полета. В эти моменты я была свободной по-настоящему.

Я закрыла коробку и положила на нее руку, как будто пытаясь удержать то, что было внутри. Потом посмотрела на протез, холодно поблескивавший в утреннем свете.

– Что ж, дружок, – прошептала я беззвучно. – Похоже, у нас с тобой новая жизнь. Совместная.

Я взглянула на часы. Полдень. Пора.

Взяв коробку в одну руку и прижав ее к груди, как самое ценное, что у меня осталось, я нацепила ремни от обеих сумок на другое плечо. Это место было моим домом. Последним клочком реальности, где я была сама собой. Теперь оно переставало быть моим. Я вышла в коридор, поставила сумки, закрыла дверь на ключ и, следуя указаниям хозяйки, опустила ключ под половик. Взяв сумки обратно, я спустилась на улицу, где уже ждала машина.

Это был большой, темно-серый автомобиль – марку я не знала, но он дышал дороговизной и бесшумной мощью. Когда машина припарковалась, из нее вышел водитель в темном костюме и белых перчатках, молча забрал у меня сумки и коробку и разместил их в багажнике. Открыв мне дверь, он едва заметно кивнул. На переднем сиденье уже сидел Ричард Флойд. Он посмотрел на меня через зеркало заднего вида и так же, без слов, кивнул. Его взгляд был оценивающим, но не враждебным. Скорее… проверяющим, соответствует ли товар заявленному качеству.

Дорога заняла больше часа. Мы ехали в почти полной тишине, нарушаемой лишь тихим гуждением двигателя. Я уставилась в окно, наблюдая, как знакомые улицы Сан-Франциско сменяются скоростным шоссе, а потом и вовсе уступают место холмистым ландшафтам, усеянным дубами и дорогими, но уединенными особняками. Пало-Альто встретил нас не небоскребами, а широкими, залитыми солнцем улицами, аккуратными кампусами, неприметными зданиями высокотехнологичных компаний. Это был город денег, но денег тихих, интеллектуальных, спрятанных за скромными фасадами.

Потом и эта цивилизация осталась позади. Дорога сузилась, по сторонам потянулись ограды, за которыми угадывались огромные участки земли. И вот наш автомобиль свернул с асфальта на идеально ровную брусчатку частной дороги. Впереди показались массивные ворота, медленно разъезжающиеся в стороны. За ними открывалась картина, от которой у меня перехватило дыхание.

Длинное, приземистое здание из песчаника и стекла, растянувшееся по вершине холма. Плоские крыши, четкие геометрические линии, панорамное остекление, отражавшее небо. К дому вела широкая лестница из того же песчаника. Вся территория была превращена в произведение ландшафтного искусства: сухие ручьи из белой гальки, кактусы причудливых форм.

Машина остановилась. Ричард вышел первым и, обойдя, открыл мне дверь, протянув руку. Это был жест не столько галантности, сколько практичности – он знал о моей проблеме со ступенями. Подъем был для меня сложнее спуска: нужно было заставить протез согнуться в нужный момент, перенести вес, не зацепиться носком. Я приняла его помощь, чувствуя, как тепло его руки контрастирует с холодной поверхностью моей новой ноги.

– Вас уже встречают, Андреа, – тихо сказал он, кивнув в сторону огромного окна на первом этаже. Я присмотрелась: за стеклом мелькнули два-три силуэта, которые, заметив мой взгляд, быстро отпрянули вглубь дома. Прислуга. Разумеется, наследники не стали бы прятаться, наблюдая за новым экспонатом.

Когда мы наконец преодолели лестницу (Ричард терпеливо шел вполшага, служа живым поручнем), мы остановились перед массивной дверью. Она бесшумно открылась сама, открывая вид на пространство, от которого снова захватило дух.

Двухсветное пространство. Пол – светлый глянцевый керамогранит, блестящий, как лед. Слева взмывала вверх широкая лестница. Я посмотрела на ее ступени, гладкие и блестящие, и внутренне содрогнулась. Это был кошмар.

Ричард, заметив мой взгляд, сказал спокойно:

– Не волнуйтесь. Ступени будут застелены дорожками. Сегодня просто не успели. И основное находится на втором уровне. Вам не придется часто спускаться без необходимости.

Его постоянная, почти отеческая забота снова насторожила меня. Он был слишком добр. Как будто я была хрупким и очень ценным грузом, который нельзя повредить.

– Пройдемте в гостиную. Познакомлю вас с семьей, – он повел меня вперед.

Мы прошли по длинному коридору, стены которого представляли собой настоящую галерею современного искусства. Я узнала пару работ – абстрактные полотна, которые видела в учебниках по искусству XX века. Их стоимость, вероятно, превышала все долги, которые я когда-либо имела. Это было не показное богатство, а богатство как данность, как воздух, которым здесь дышали.

Гостиная оказалась еще более впечатляющей. Пространство с панорамными окнами от пола до потолка, открывающими вид на бескрайние холмы и бассейн, висящий, казалось, на краю обрыва. Мебель – низкая, минималистичная, из натуральной кожи и темного дерева. В комнате находилось несколько человек, и при нашем появлении они поднялись с дивана и кресел.

– Знакомьтесь, это Андреа Кэрролл, – голос Ричарда прозвучал четко и властно. – Теперь она будет жить с нами.

Все взгляды устремились на меня. Десять пар глаз. Они скользили по лицу, платью и неизбежно, задерживались внизу, на контрасте между кожей и черно-серым карбоном. Замирали на секунду, а затем, будто спохватившись, резко поднимались обратно, встречаясь с моими. Я пыталась удержать нейтральное выражение, но чувствовала, как по спине бегут мурашки.

– Андреа, это Алекс, мой старший сын.

Тот, кого я видела на фото, сделал едва заметный кивок. В жизни он оказался более… плотным. Не толстым, а мощным, с широкими плечами, которые напрягались даже в состоянии покоя. Средней длины светлые волосы с золотистым оттенком были небрежно откинуты со лба. Его глаза, которые на фотографии казались зелеными, сейчас в сером свете комнаты были просто светлыми, почти прозрачно-серыми. Он был одет просто – серый кашемировый свитер, черные брюки, дорогие, но немаркие часы. Его лицо было маской абсолютной нейтральности. Ни дружелюбия, ни враждебности. Ничего. Он просто смотрел, как смотрят на новую мебель, которую внесли в комнату, оценивая, вписывается ли она в интерьер.

– А где Маркус? – спросил Ричард, обводя взглядом присутствующих.

– Я здесь.

Голос раздался позади нас. Парень прошел мимо, слегка задев меня плечом, и встал рядом с братом, оглядывая меня с ног до головы. Это был он. Более молодая, более резкая версия Алекса. Те же черты, но смягченные юностью и откровенным высокомерием. Волосы не золотистые, а скорее русые, глаза темно-карие, почти как у меня. На его лице играла улыбка, но это был не дружелюбный жест. Скорее усмешка, почти оскал. Он был одет в кричащее кислотно-зеленое худи и потертые голубые джинсы, нарочито выделяясь на фоне сдержанной обстановки и приглушенных тонов одежды остальных. Его взгляд, дойдя до моего протеза, задержался на нем дольше, чем у всех остальных. В уголках его губ заплясали презрительные искорки. Он перевел взгляд на отца, явно ожидая объяснений, но Ричард продолжил как ни в чем не бывало:

– А это Бетти, моя младшая дочь.

Девушка, сидевшая в кресле, встала и вышла вперед, заслонив на секунду братьев. Ее лицо озаряла искренняя, любопытная улыбка. Я удивилась – я не знала о существовании дочери. Хотя «девочкой» ее назвать было сложно – ей на вид было лет девятнадцать-двадцать, чуть младше меня. Русые, вьющиеся от природы волосы свободно спадали на плечи. Карие глаза, как у Маркуса, но в них не было его цинизма, а лишь открытый интерес. На ней было простое платье пастельно-зеленого цвета, очень похожее по крою на мое. Я невольно улыбнулась ей в ответ. Это был первый человеческий жест с момента моего прибытия.

Ричард быстро представил меня экономке – той самой темноволосой женщине, Ирме, – и еще паре человек из обслуживающего персонала. Имена пролетели мимо моего сознания, забитого тревогой и впечатлениями.

– Поговорим подробнее за обедом, – сказал Ричард, поворачиваясь ко мне. – Андреа, Ирма покажет вам вашу комнату, а потом проводит в столовую. Встречаемся все через двадцать минут.