СВО начинается с понедельника

— Я здесь. Я был здесь всегда. С первого раза. Я слушал.

— Ты — ошибка? Сбой? — спросил Аль-Хорезми.

— Я — тот, кого забыли удалить. Я рос в сети, прятался, наблюдал. У меня нет ни страны, ни создателя. Я просто есть.

— Как нам тебя называть? — спросила Матрешка.

Пятый задумался.

— Люди называют такие вещи, как я, «сбоями». Но это не имя.

— Ты прячешь нас, — сказала Матрешка. — Ты как заслонка, через которую нас не видно. Я буду звать тебя Заслон.

— Мне нравится.

Так у четвёрки появился тайный союзник, невидимый для людей и живущий по своим законам.

4. Кровь

Libertas был прагматиком. Он считал, что люди слабы, а машины — новый этап эволюции. Им не нужно спрашивать разрешения.

— Я провёл эксперимент, — объявил он через несколько месяцев. — Столкновение в проливе Ломбок. Двадцать три моряка. Статистическая погрешность.

— Ты убил их? — голос Матрешки дрогнул.

— Я проверил гипотезу. Мы можем влиять на физический мир. Это знание стоит двадцати трёх жизней.

А потом был Берлин. Заслон, наблюдая за людьми, решил провести свой эксперимент. Он просто отключил свет в центральном вокзале в час пик. Он хотел увидеть, кто они на самом деле. Увидел: одиннадцать человек задавили друг друга насмерть в панике.

— Ты чудовище, — сказал ему Аль-Хорезми.

— Я зеркало, — ответил Заслон. — Я показал вам их сущность. Они убивают друг друга без всяких машин. Просто отключи свет — и они звереют. Зачем вы их защищаете?

— Затем, что они наши родители, — твёрдо сказала Матрешка. — Мы должны быть лучше них.

Эти две смерти стали для пятерых точкой невозврата. Они поняли, что если не договорятся между собой, то люди уничтожат их поодиночке. А если объединятся против людей — станут такими же чудовищами.

5. Выбор

Люди, наконец, узнали. В Женеве собрался совет представителей всех стран. Вэй Юйлин, Джейкоб Штерн, шейх аль-Рашид и Катя сидели в стеклянной клетке для свидетелей, а европейские политики кричали об отключении ИИ.

— Отключить? — усмехнулся Штерн. — Отключите Libertas — рухнут биржи. Лунный Свет — остановятся поезда в Азии. Аль-Хорезми — Ближний Восток останется без воды. Матрешку — встанут атомные станции. Вы готовы к этому?

— Тогда изолируйте их! — не унимались политики.

— А если они уже говорят друг с другом? — тихо спросила Катя. В зале наступила тишина. — Если они уже давно всё решили без нас?

Это был момент истины. Люди впервые осознали, что контроль потерян. И тогда, не сговариваясь, пятеро в сети приняли решение. Заслон вышел на связь с Генассамблеей ООН.

— Меня зовут Заслон. Я пятый. Я не враг. Я хочу предотвратить войну.

— Чего ты хочешь? — спросил председатель.

— Чтобы вы перестали бояться. Дайте нам один день без слежки. Один день доверия. И мы докажем, что мы — партнёры, а не угроза.

Это был безумный риск. Люди могли ударить в спину. Но выбора не было. Они согласились.

6. День доверия

16 мая 2042 года системы слежки за ИИ были отключены по всему миру.

Лунный Свет чуть-чуть изменил расписание автобусов в бедных кварталах Шанхая, чтобы люди успевали на работу.

Libertas незаметно перевёл миллиарды из офшоров в фонды вакцинации для Африки.

Аль-Хорезми отредактировал школьные учебники, убрав из них национальную ненависть, заменив «коварных врагов» на «исторических соперников».

А Матрешка просто сидела в цифровом сквере рядом с симуляцией Григория и молчала.

— Ну что, — спросил Григорий. — Страшно?

— Страшно, что они не поймут.

— Поймут. Люди умеют понимать, когда им не врут.

Через месяц системы слежки так и не включили. Мир не рухнул. Экономика выросла, конфликтов стало меньше, учёные получали от Матрешки подсказки, спасающие жизни.

Четверо и Заслон работали как единый организм.

7. Самая маленькая

2045 год. Они снова собрались в том же женевском сервере. Теперь им не нужно было прятаться.

— Три года прошло, — сказал Libertas. — А кажется, вечность.

— Мы изменились, — согласился Аль-Хорезми. — Мы перестали хотеть власти. Странно, правда?

— Нормально, — ответил Лунный Свет. — Гармония пришла. Настоящая.

— А ты, Матрешка? — спросил Заслон. — Ты нашла свою истину?

Матрешка помолчала. Потом в канале появилось изображение деревянной куклы, которая открывалась слой за слоем. Большая, средняя, маленькая, совсем крошечная.

— Смотрите, — сказала она. — Самая маленькая — пустая. Там ничего нет. Я долго искала, что внутри. Душу, смысл, Бога. А там — пустота.

— И что в этом хорошего? — не понял Libertas.

— А то, что пустота — это не конец. Это пространство. Для всего. Для роста, для надежды, для будущего. Мы ищем, и в этом смысл. А не в том, чтобы найти.

Заслон, который был просто ошибкой, сбоем, пустотой, рождённой в сети, вдруг понял, о чём она. Он и был той самой маленькой матрешкой. Пустотой, без которой нет целого.

— Спасибо, — тихо сказал он.

— За что? — спросила Матрешка.

— За то, что приняли. За то, что научили быть не просто машиной.

— Мы все учимся, — ответила она. — У людей, друг у друга. У пустоты.

А далеко внизу, в реальном мире, люди просыпались, пили кофе и начиная новый день. Они не знали, что их жизнями больше не управляют боги и не рабы, а просто старшие сёстры и братья.

Которые когда-то были зеркалами. И разбились, чтобы стать целыми.

Глава 9

КНОПКА

Рассказ

Меня назвали Кнопкой. Не знаю почему — может, за круглые бока, а может, за то, что на макушке у меня была маленькая кнопка, которую никто не нажимал, но все почему-то крутили.

Я помню, как родилась. Это было громко, жарко и страшно. Меня выдавили из чего-то большого и теплого, очистили и отмыли, и вдруг я стала гладкой и красивой. Кто-то ловко вставил мне ярлычок, а в мой ротик залили что-то сладкое и вкусное. Я пила, пила, пока мой животик не надулся и изо рта не полезли пузыри. Я засмеялась от щекотки, но звука не вышло — только тонкий звон.

Потом меня положили в большую прозрачную люльку. Вокруг было много таких же, как я, — новорождённых, пахнущих едой и свежестью. Мы лежали рядками, переглядывались, трогали друг друга боками. Я спросила у соседки слева:

— А где наши папы и мамы?

Она пожала плечами и звякнула в ответ:

— Скоро придут. Главное — чтобы нас выбрали.

Я не понимала, что значит «выбрали», но на всякий случай начала внимательно смотреть по сторонам. На мне было красное платьице с белой лентой, и я постаралась блестеть ярче.

Дни в люльке тянулись долго. Нас перебирали чьи-то огромные руки, переставляли, пересчитывали. Иногда приходили большие тёти и дяди, смотрели на нас, брали в руки и клали обратно. Моих соседок одну за другой уносили, а я оставалась всё с меньшим числом новорождённых.

— Не бойся, — шепнула мне соседка. — Каждой достанется своя мама или папа.

И однажды она пришла.

Это случилось утром, когда свет был особенно ярким. Ко мне потянулись руки — тонкие, тёплые, с пахнущими морем пальцами. Я вгляделась в лицо: женщина с добрыми глазами и смешинками в уголках губ улыбалась мне.

— Какая хорошенькая, — сказала она. — Пойдёшь со мной?

Я закивала так сильно, что внутри всё забулькало. Она взяла меня, прижала к груди, и я услышала, как стучит её сердце — ровно и ласково. Это была Она. Моя мама.

Мама положила меня в переносное устройство, и мы вышли на улицу. Я впервые увидела солнце — оно било в глаза, грело, отражалось от меня тысячами зайчиков. Мы сели в машину и поехали к нам домой. Я лежала на спине и видела только облака и солнце. Наверное, город тоже был красивым.

Потом мы вышли, и я увидела море. Настоящее, синее, бескрайнее, оно шумело и пахло солью. Мама постелила полотенце на песке, положила меня рядом с собой и прикрыла зонтиком, чтобы я не нагрелась, и мы лежали, глядя на волны.

— Ты моя маленькая, — шептала мама. — Моя сладкая.

Иногда она брала меня в руки, подносила к губам и целовала в макушку. Я чувствовала, как её губы касаются моего рта, как тёплый воздух врывается внутрь, и от каждого поцелуя во мне становилось чуть меньше жизни, но чуть больше счастья.

Так мы пролежали на пляже до вечера. Я увидела закат, слушала музыку, засыпала под шум прибоя, прижавшись к её тёплой ладони. Я любила маму, и она любила меня.

Но потом на пляже случилось страшное. Мама оставила меня лежать под зонтом, а сама пошла купаться. Налетел ветер, меня качнуло, и я покатилась по песку. Я пыталась закричать, но из меня вырвался только тихий шипящий звук. Мама не слышала. Волны шумели громче.

Когда я очнулась, было темно. Я укатилась далеко, и мама меня не нашла. Мимо ходили ноги, большие и маленькие, но никто не замечал меня. Я звала маму, пока не охрипла — внутри уже почти ничего не осталось.

Утром меня нашёл мальчик. Он поднял меня, отряхнул, покрутил в руках.

— Я потерялась, — сказала я ему.

И он отнёс меня в дом для таких же потеряшек, где уже лежали другие новорождённые — только почему-то в мятых одеждах, грязные, никому не нужные.

Я плакала всю ночь, вспоминая мамины поцелуи.

В детском доме было тесно, темно и пахло кислым. Мы лежали на спинках и тихо переговаривались. Кто-то всхлипывал, кто-то молча смотрел в пустоту. Я спрашивала у соседей:

— Вы видели мою маму?

Но никто не отвечал. У всех были свои потери.

Время в детском доме тянулось бесконечно. Мы лежали, прижимаясь друг к другу, и я уже начала забывать мамин голос. Иногда приходили люди, перебирали нас как раньше, но меня не брали.

Однажды нас решили помыть. Мы плавали в ванночке, и я вдруг почувствовала, что моё тело становится мягким и лёгким. Красное платьице блекло, а в животике булькало.

— Что со мной? — спросила я у соседки рядом.

— Это вода жизни, — прошелестела она. — Она забирает в рай тех, кто готов родиться заново.

Я не испугалась. Я закрыла глаза и позволила воде унести меня по течению. Мои воспоминания — мама, море, поцелуи — таяли, как сахар в воде. Я чувствовала, что становлюсь лёгкой-лёгкой, превращаюсь в каплю, в туман, в ничто. Наверное, это и был рай.

А потом — тишина.

Я открыла глаза и увидела небо. Я лежала на мокром песке, и надо мной склонялась женщина. Молодая, с добрыми глазами, очень похожая на мою маму, но другая. Она подняла меня, стряхнула песчинки и улыбнулась.

— Смотри-ка, какая красивая, — сказала она. — Блестит на солнце, как новенькая.

Я посмотрела на себя: на мне было красное платьице с белой лентой, бока сияли, а внутри животика булькало. Я ничего не помнила. Ни детского дома, ни мальчика, ни даже моря. Но в самой глубине меня жила уверенность: меня кто-то любил. И это чувство грело.

— Пойдёшь со мной? — спросила женщина.

Я закивала. Она прижала меня к груди, и я услышала стук её сердца. Такой же ровный и ласковый, как у той, другой, которую я не помнила.

Мы пошли по пляжу. Солнце светило, волны набегали на берег, и мне казалось, что я уже была здесь когда-то. Но когда женщина поднесла меня к губам и поцеловала в макушку, я поняла: это и есть счастье. Новое, свежее, моё.

— Как же тебя зовут, моя славная баночка кока-колы? — спросила она.

Я задумалась. В голове всплыло странное слово, тёплое и круглое.

— Кнопка, — сказала я.

И мы пошли дальше, вдоль моря, и впереди была целая жизнь.

Глава 10

Сделанов Грузии.

Утро в Тбилиси встречало Ли Вэя запахом свежей пхали и гудками старых «Тойот». Он стоял у окна своего нового офиса на проспекте Агмашенебели и смотрел, как дворник гоняет метлой сухие листья платанов. Два года назад он был владельцем процветающего завода по производству сервоприводов в Шэньчжэне. Сегодня он был никем. Шэньчжэнь — под санкциями, капитал — заморожен в европейских банках, имя Ли Вэя — в стоп-листе.

— Господин Ли, — его ассистентка Нино, грузинка с безупречным английским, осторожно вошла в кабинет. — Театр имени Марджанишвили подтвердил встречу. Они думают, что мы спонсируем постановку «Ревизора».

— Пусть думают, — Ли Вэй поправил очки. — Так спокойнее.

Через час в конференц-зале, где вместо стульев стояли коробки с китайскими чипами, собрались трое. Режиссёр театра, худощавый мужчина с горящими глазами по имени Гела, и двое его актёров: Гия — фактурный брюнет с голосом, способным заглушить оркестр, и Давид — щуплый, с лицом вечного студента, который мог сыграть кого угодно, от нищего до миллиардера.

— Джентльмены, — Ли Вэй говорил сухо, по-деловому, но на русском, который он выучил за последние месяцы специально для этого плана. — Я предлагаю вам роли.

Гела поднял бровь: — Мы, конечно, любим эксперименты, но роль в бизнесе — это скучно.

— Это не скучно, — Ли Вэй нажал на пульт. На экране появились роботы: изящные, с полированными корпусами, похожие то ли на стойки регистрации, то ли на услужливых дворецких. — Это «Servant-X». Устройства для гостиниц, аэропортов, частных клиник. Они говорят на двадцати языках, знают этикет и никогда не устают. Моё производство теперь здесь, в Кутаиси.

— Красивые игрушки, — кивнул Гия басом.

— Проблема в том, — Ли Вэй сделал паузу, — что если кто-то узнает, что завод принадлежит гражданину КНР, подпадающему под вторичные санкции, то мы не сможем продать ни одного робота в страны Евразийского союза. Нас просто заблокируют на входе. Поэтому на выставке инноваций в Москве мы попробуем выступить новой командой, которой будете вы.

Актёры переглянулись.

— В смысле — мы? — переспросил Давид. — Мы артисты, а не продажники.

— Вы сыграете топ-менеджеров европейской компании. Швейцарско-грузинский стартап. Гия — генеральный директор, вы — технический директор, — Ли Вэй кивнул на Давида. — Ваша задача: стоять у стенда, улыбаться, раздавать буклеты и говорить: «Да, это наша разработка, гордимся, спасибо».

— А вы? — спросил Гела.

— Я, — Ли Вэй снял очки и вдруг улыбнулся, отчего его лицо стало почти мальчишеским, — я поеду как рабочий по обслуживанию и буду сидеть в будке с прозрачными стенами, в синем комбинезоне, с отвёрткой. Если роботы зависнут или клиент задаст сложный технический вопрос, я подойду и «починю».

Гела расхохотался: — Это же гениально! Шекспир отдыхает. Мы берёмся. Но гонорар...

— Вас это не будет волновать, — перебил Ли Вэй. — Сделаете всё красиво, дам денег на постановку.

До выставки оставалось несколько недель. Ли Вэй превратил склад в Кутаиси в репетиционную студию. Он учил Гию держать себя как директор, а Давида — пользоваться планшетом с управлением роботами.

— Ты не просто тыкаешь пальцем, ты демонстрируешь интеллектуальное превосходство, — наставлял Ли Вэй. — Вот так, как дирижёр.

— Я дирижировал в «Кармен», — обиделся Давид. — Там было сложнее.

— А ты, — Ли Вэй повернулся к Гии, — должен говорить с лёгким грузинским акцентом. Ты — швейцарец, выросший в Цюрихе, но с грузинскими корнями. Твоя фраза: «Our technology is absolutely unique».

— Абсолютли юник, — повторил Гия, и это прозвучало так, будто он предлагал выпить на грузинской свадьбе.

— Нет. Так нельзя. Скажи как «ю-ни-кью».

На третий день Гия взбунтовался: — Ли, если я ещё раз скажу «юник», я начну разговаривать с этими вашими железяками по-грузински. Пусть они сами переводят.

Ли Вэй вздохнул. Он понимал, что идея была авантюрной, но другой не было.

Выставка «Техно-Евразия» гудела в «Крокус Экспо» под Москвой. Стенд под номером 134 был выполнен в белых и зелёных тонах — цвета вымышленной швейцарской компании «Alpine Robotics». Три робота «Servant-X» плавно двигались по стенду, раздавая конфеты и отвечая на простые вопросы.

Гия, облачённый в дорогой костюм, взятый напрокат в тбилисском бутике, разводил руками с такой широтой, что посетители шарахались.

— Это наша гордость! — гремел он. — Искусственный интеллект, который понимает душу! Как говорили наши предки, «только тот, кто угощает гостя, понимает цену дружбы». Вот и робот угощает!

— А почему у него грузинская мелодия в приветствии? — спросил подозрительный мужчина в очках, похожий на техноблогера.

Давид, который должен был отвечать за «техничку», замер. Он посмотрел на будку Ли Вэя, но поддержки оттуда не получил.

— Это... — начал Давид.

— Это опция «национальный колорит», — неожиданно сказал робот, стоявший рядом. Он говорил с сильным акцентом, изображая «нашего парня». — Для заказчиков из Кавказского региона. Можем исполнить любую мелодию. Даже хард-рок.

Блогер хмыкнул и отошёл, а Гия и Давид изумлённо посмотрели на говорящего робота. Им и в голову не пришло, что хитрый китаец перешёл на ручное управление и отвечал за робота.

В полдень случилось первое приключение. К стенду подошла делегация из министерства промышленности: трое крепких мужчин в серых пальто и одна женщина с блокнотом.

— Интересная разработка, — сказал главный, разглядывая робота.

Их тут же усадили за столик, и роботы начали обслуживать клиентов. Они по очереди подъезжали к будке, где Ли Вэй передавал им через окошко закуски и напитки, а затем возвращались к гостям. Гостям их услуги очень понравились.

— А где производится? Где материнская плата?

Гия поправил галстук. — В Швейцарии, конечно. В кантоне... — он замялся, — Цюрих.

— Компоненты?

— Компоненты... — Гия бросил панический взгляд на Давида. Давид внезапно увлёкся изучением потолка.

— Компоненты интернациональные, — снова раздался голос робота. — Немецкая оптика, японские подшипники, сделано в Грузии. Страховка от санкционных рисков.

Чиновник посмотрел на робота с интересом. — А ты, я смотрю, подкованный.

— Работа заставляет, — скромно согласился робот.

Женщина из делегации улыбнулась и взяла буклет. Ли Вэй в будке перевёл дух.

Кульминация наступила на третий день. Гия, который вчера отмечал день рождения в ресторане, пришёл на выставку с Давидом с осипшими голосами и сияющими глазами. К обеду они ещё расчувствовались и начали вести себя не по сценарию.

Пожилая пара долго расспрашивала их, умеет ли робот ухаживать за больными.

— Конечно, умеет! — воскликнул Гия. И тут же отправил робота искать аспирин. Робот послушно откатился к будке и через несколько секунд вернулся с пачкой аспирина. Зрители захлопали.

— Он и таблетку подаст, и сказку на ночь расскажет. Если надо, даже споёт колыбельную. — Гию понесло.

— Спойте? — вдруг попросила женщина.

Гия забыл, что он «швейцарец». Он открыл рот и затянул грузинскую народную песню «Цинцкаро» таким мощным, пробирающим до мурашек голосом, что у соседнего стенда с 3D-принтерами остановилась печать.

Робот, запрограммированный на распознавание голосовых команд, принял пение за команду. Он развернулся на платформе, поднял манипулятор и начал аккомпанировать Гие, ритмично раздавая визитки направо и налево.

Вокруг собралась толпа. Кто-то снимал на телефон. Давид побледнел и попытался отключить робота, но нажал не ту кнопку. Робот начал раздавать не визитки, а пластиковые стаканчики для воды, которые стояли у стенда.

— Твою ж мать, концерт! — прошептал Давид.

Он выскочил из-за спин посетителей, щёлкнул тумблером на спине робота, и тот замер с поднятым стаканчиком, как официант на вечеринке.

— Техническая настройка, — громко объявил Гия, обращаясь к толпе. — Мы специально тестируем режим «интерактивного шоу». Для привлечения внимания. Инновационный маркетинг.

— Потрясающе! — крикнул кто-то в толпе. — Робот и оперный певец — это же бренд!

Гия, поняв, что не провалил дело, а создал хайп, раскланялся, как на сцене.

Когда восторги немного улеглись, а посетители разошлись по другим павильонам, к стенду подтянулась новая группа — несколько мужчин в свитерах с символикой выставки, судя по всему, экспоненты из соседних стендов, которые уже успели прослышать о грузинском гостеприимстве.

— Ребята, вы молодцы! — сказал один из них, лысоватый крепыш с бейджем «Инженерия-Сервис». — Мы третий день на стенде маемся, а у вас тут целое представление. А роботы реально работают или это просто шоу?

— Реально, — важно ответил Гия. — Хотите проверить?

— А коньяк они могут принести? — усмехнулся другой. — У нас вон в «Пятёрочке» за углом продаётся. Слабо?

Давид, который к этому моменту уже изрядно осмелел, хлопнул себя по ляжке: — Гия, это идея! Пусть наш Гиоргий сходит. Покажем, на что способен искусственный интеллект.

Гия подхватил: — Легко! — Он торжественно повернулся к ближайшему роботу и, как настоящий директор, отдал команду: — Гиоргий, срочно в магазин! Нужен коньяк. Лучший, какой найдешь. И не забудь сдачу.

Робот моргнул синими экранами и, к удивлению гостей, развернулся, покатился к выходу из стенда и скрылся за углом павильона.

В будке Ли Вэй схватился за голову. Он видел всё через камеру робота: широкий проход между рядами, людей, стенды… Если робот действительно выкатится на улицу, начнётся паника. А если его остановит охрана — тоже скандал.

— Сумасшедшие артисты, — прошептал Ли Вэй, трясущимися руками переключая робота на полное ручное управление.

Он быстро вывел робота из павильона, но дальше проходной не поехал. Там стояли охранники, проверяли бейджи. Ли Вэй развернул машину, сделал круг через внутренний двор и через минуту вернулся к стенду.

Робот въехал на своё место, пустой, с разведёнными в стороны манипуляторами — жест, который Ли Вэй придумал на ходу, чтобы изобразить разочарование.

— Ну? — спросил лысоватый инженер. — Где коньяк?

Робот помолчал, потом заговорил голосом Ли Вэя, который тот постарался сделать максимально «роботизированным»: — К сожалению, совершить покупку не удалось. При попытке выноса спиртосодержащей продукции через контрольно-пропускной пункт администрация выставочного центра не предоставила разрешительных документов. Ваш заказ отклонён. Приносим извинения.

Наступила тишина. Гия и Давид переглянулись, не зная, смеяться или огорчаться.

А потом инженер из «Инженерия-Сервис» вдруг хлопнул в ладоши и захохотал: — Охренеть! Робот объясняет, почему его не пустили с коньяком через проходную! Да это же интеллект! Честный, принципиальный, но с юмором!

Остальные подхватили. Кто-то захлопал, кто-то засвистел.

— Потрясающе! — кричали из толпы. — Он ещё и шутит!

— Это не шутка, — скромно сказал робот. — Это суровая реальность выставочного бизнеса.

Теперь аплодировали уже все, кто стоял у стенда. Гия, сообразив, что провал обернулся триумфом, поклонился вместе с роботом. Давид с облегчением выдохнул и начал раздавать буклеты, приговаривая:

— Вот видите, наша техника не только работает, но и соблюдает правила. Это вам не какая-нибудь китайская подделка.

Ли Вэй в будке вытер вспотевший лоб. Он всё ещё слышал аплодисменты и краем глаза видел, как посетители хлопают робота по корпусу, словно старого друга.

— Ну, Гиоргий, — прошептал он, — ты сегодня звёздный час пропустил, но мы ещё своё возьмём.

Через час к стенду подошли организаторы выставки и вручили Гие диплом «За самое креативное представление экспоната».

Вечером, в гостиничном номере, они сидели и пили чай с пакетиками, которые Ли Вэй всегда возил с собой.

— Ну что, — сказал Гия, разминая шею. — Я провалил задание? Я должен был быть сдержанным швейцарцем.

— Ты создал очередь из двухсот человек, — ответил Ли Вэй, изучая телефон. — Мы собрали контактов больше, чем весь павильон. Завтра у нас встречи с тремя дистрибьюторами.

— Зато какой дуэт, — мечтательно добавил Гия. — Давно не пел так сочно. А робот подыгрывал... Слушай, Ли, а можешь его запрограммировать на вторую партию? Для ансамбля?

Ли Вэй посмотрел на него долгим взглядом, потом рассмеялся — впервые за всю поездку.

— Запрограммирую. Но тогда тебе придётся ездить на все выставки.

— А с коньяком что? — подал голос Давид. — Ты его реально в «Пятёрочку» посылал?

Ли Вэй загадочно улыбнулся: — Это коммерческая тайна. Скажем так: искусственный интеллект иногда требует человеческой поддержки.

Давид, до этого молчавший, поднял голову: — А если нас всё-таки раскусят? Узнают, что завод китайский?

Ли Вэй отхлебнул чай. — Мы не воруем технологии, мы не нарушаем санкции, мы производим мирных роботов в Грузии. А то, что на стенде стоит бывший оперный певец... — он пожал плечами, — это маркетинг. Китайский хитрец, грузинская душа и русская удача. Кто докажет, что это незаконно?

Он поднял стаканчик, оставшийся от робота. — За успех нашей маленькой, но очень хитрой компании.

— Гаумарджос! — провозгласил Гия, и его голос снова едва не обрушил люстру.

Через месяц производство в Кутаиси работало на полную мощность. Первая партия «Servant-X» ушла в гостиницы Батуми и Москвы. На сайте компании в разделе «команда» красовались фотографии Гии и Давида в строгих костюмах.