СВО начинается с понедельника

Я вышел на платформу. Обернулся.

Костя стоял в дверях, маленький, худенький, с рюкзаком за плечами. И вокруг него тоже было свечение. Тёплое, золотистое, как у самых лучших историй. Двери закрылись. Поезд уехал.

--- Эпилог

Я опоздал на работу на два часа. Шеф орал, грозил увольнением, вычитал половину зарплаты. Мне было всё равно.

Больше я не встречал в метро этого мальчика.

Я приходил на «Комсомольскую» каждое утро, садился на скамейку и ждал.

Но Костя больше не появлялся. Может быть, он нашёл другую линию. Может быть, он ушёл в свою историю.

А может быть, он просто выполнил свою миссию — показал одному опоздавшему дядьке, что мир больше, чем кажется.

Я понял одно. Главное — чтобы истории не кончались. Чтобы всегда был новый вагон, новый читатель, новые миры. И тогда вы обязательно встретите мальчика, который в метро собирает истории.

Только не опаздывайте на поезд

Глава 6

"КОМОД"

Белгород. Субботнее утро выдалось на удивление солнечным. После недели серой мути небо наконец-то решило порадовать, и мы с женой, не сговариваясь, поняли: надо выгулять себя в люди.

Мы пошли в «Комод».

Это наше любимое место. Обычное кафе в центре, ничего особенного — столики, неяркий свет, всегда тихая музыка. Но главное здесь — книги. Они везде. На полках вдоль стен, на подоконниках, на специальных стеллажах между столиками. Можно взять любую и читать, сколько хочешь. Платишь только за еду и напитки.

Мы зашли, стряхнули с курток мартовскую свежесть, огляделись. Людей было немного — человек десять. Кто-то работал за ноутбуком, кто-то просто пил кофе и смотрел в окно. Молодая девушка в углу держала в руках книгу и одновременно — телефон, поднесённый к уху, будто слушала что-то.

Мы сели за наш любимый столик — у окна, откуда видно кусочек неба. Подошла официантка, знакомая, улыбнулась:

— Давно вас не было. Всё в порядке?

— Всё хорошо, — ответила жена. — Нам, как обычно: чай с еловыми шишками.

— Двойной? — уточнила официантка.

— Двойной.

Это наш ритуал. Чай с еловыми шишками — он здесь особенный, с лёгким смолистым ароматом, чуть терпкий, согревающий изнутри.

Жена достала ноутбук, подключилась к своим рабочим сетям и привычно нырнула в мир белгородской недвижимости. Она риелтор. Даже в субботу у неё иногда находятся дела.

Я остался без дела. Сидел, смотрел в окно, грел ладони о горячую кружку и просто наслаждался тишиной. Потом встал и подошёл к ближайшей полке.

Здесь было много книг — и старых, и новых. Классика, детективы, фантастика, кулинарные книги, поэзия. Я провёл пальцем по корешкам и вдруг заметил: на каждой книге, в нижнем углу обложки, был небольшой стикер с QR-кодом.

Странно. Раньше я этого не видел.

Я остановился наугад. Вытащил книгу. Совсем тоненькая, в мягкой обложке, пахнет свежей типографской краской. На обложке — ничего. Ни названия, ни имени автора. Просто серая бумага, и в углу — QR-код.

Я подключил наушники к телефону, навёл камеру на код. Экран моргнул, и я услышал голос — негромкий, немного усталый, с лёгкой хрипотцой.

— Жил-был фотограф, — начал голос и вдруг закашлялся. — Извините, — пробормотал он и откашлялся. — Продолжим? Жил-был фотограф. Звали его, допустим, Сергей. Он очень любил своё дело. Но была у него беда...

Я вернулся за столик, уселся поудобнее и приготовился слушать.

Голос рассказывал дальше:

Я слушал и забыл, где нахожусь. Голос то набирал силу, то снова покашливал, но от этого становился только роднее — будто старый знакомый сидит рядом и рассказывает.

— ...когда Сергей фотографировал людей, они после съёмки становились такими, как на снимке, — продолжал голос. — Если фото получалось неудачным, злым, некрасивым — человек и в жизни становился злым и некрасивым на несколько дней. А у Сергея редко выходили удачные кадры — он вечно спешил, нервничал, свет ставил кое-как.

Я невольно хмыкнул. Жена подняла глаза от ноутбука, но я отмахнулся: слушаю, мол.

Голос рассказывал дальше:

— Сергей мучился, переживал, пробовал разные камеры, но ничего не помогало. Люди уходили от него обиженные, а он оставался один в своей мастерской. Сидел, смотрел на свои снимки и думал: «Ну почему я не могу сделать нормально? Почему все мои фотографии какие-то злые?».

И вот однажды в его мастерскую заглянула девочка. Лет десяти, в ярко-розовой курточке, с двумя смешными хвостиками.

— Дяденька, — сказала она. — А вы можете меня сфотографировать? Для мамы. У неё скоро день рождения.

Сергей посмотрел на неё — чистая, светлая, с ямочками на щеках, глаза как две вишенки — и испугался. Вдруг и она станет злой? Вдруг он испортит её?

— Иди отсюда, — грубо сказал он. — Некогда мне.

Девочка надула губы, развернулась и пошла к двери. А у порога остановилась, обернулась и спросила:

— А почему вы злой? У вас что-то случилось?

И тут у Сергея внутри что-то перевернулось. Он присел на корточки и выпалил всё как есть:

— Понимаешь, у меня беда. Я фотографирую людей, а они становятся плохими. Как на фотографиях. А у меня фотографии всегда плохие. Я боюсь, что и ты станешь плохой. Иди лучше к другому фотографу.

Девочка выслушала, нахмурилась, а потом сказала:

— А мой папа говорит, что если что-то не получается, надо просто понять, как правильно делать. Вы пробовали понять?

— Пробовал, — вздохнул Сергей. — Ничего не помогает.

— Я у папы спрошу, — вдруг предложила девочка. — У папы есть большая лампа, он с ней в театре работает. Может, он знает?

И убежала, оставив Сергея в растерянности.

Голос на секунду замолк. Я отхлебнул чаю — он уже чуть остыл, но аромат остался.

— На следующий день, — продолжал голос, — в мастерскую постучали. На пороге стоял мужчина в очках, с бородкой, в руках держал какой-то странный прибор, похожий на большую тарелку, обклеенную фольгой.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я отец той девочки, которую вы вчера выгнали. Она очень переживала за вас. Расскажите, что у вас стряслось.

Сергей снова всё объяснил. Про свои снимки, про людей, про вечные неудачи. Мужчина слушал внимательно, потом подошёл к окну, посмотрел на улицу и сказал:

— А вы знаете, в чём разница между жёстким и мягким светом?

— Ну... — замялся Сергей. — Жёсткий — это когда солнце, тени чёткие. Мягкий — когда облачно.

— Верно, — кивнул мужчина. — А теперь смотрите.

Он включил свою странную лампу и направил её прямо на стену.

— Вот это жёсткий свет. Видите, какая резкая тень? Края острые, переходов почти нет. Такой свет режет, делает лицо грубым, подчёркивает все недостатки.

Потом он достал из кармана большой белый платок и натянул его перед лампой.

— А это мягкий свет. Тот же источник, но рассеянный. Тени становятся плавными, лицо — объёмным, но добрым. Понимаете разницу?

Сергей смотрел на стену и, кажется, начинал понимать.

— Вы всё время работали с жёстким светом, — сказал мужчина. — Спешили, нервничали, ставили лампы напрямую. А людям нужно не это. Им нужно, чтобы их видели такими, какие они есть. Не подсвечивали недостатки, а находили то хорошее, что в них есть. Попробуйте мягкий свет. И не спешите.

Мужчина ушёл, оставив Сергею свою лампу с платком.

— Сергей пробовал. День, два, неделю. Переставлял свет, искал ракурсы, ждал, когда человек расслабится, улыбнётся. И люди на его фотографиях становились красивыми, добрыми, настоящими. И в жизни они потом были такими же. А к Сергею потянулась очередь.

Голос замолк на секунду, а потом добавил:

— А та девочка через месяц снова пришла к нему. Уже не одна, с мамой. И Сергей сфотографировал их обеих. При мягком свете. Они получились такими счастливыми, что эту фотографию он повесил на стену в мастерской. На память.

Голос замолк.

Я уже хотел отключить телефон, но вдруг спросил:

— А вы кто? Откуда вы знаете эту историю?

В наушниках повисла тишина. Секунд пять. Потом голос ответил — неохотно, с хрипотцой:

— Да так... знаю. Я тут много чего знаю.

— Вы рассказчик? — не унимался я.

Голос кашлянул, потом вздохнул:

— Можно и так сказать. Слушайте, я не люблю про себя. Я люблю истории рассказывать. Если хотите ещё — приходи. Возьми любую книжку с полки, наведи телефон на стикер с QR-кодом. — и я расскажу вам другую. Здесь их много. Просто истории. На любой вкус. На любое настроение.

— Почему без названий? — спросил я.

— А зачем? — в голосе послышалась усмешка. — Название — это ярлык. А истории не любят ярлыков. Вы же не спрашиваешь у человека, как его зовут, прежде чем выслушать? Вот и книги мои так же. Бери любую — и слушай. Каждая расскажет, что ей положено.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — голос снова кашлянул. — Приятного чаепития.

И связь оборвалась.

Я снял наушники. Жена как раз закрыла ноутбук и потягивалась.

— Что слушал? — спросила она.

— Историю, — улыбнулся я. — Про фотографа, который не умел свет ставить. И про девочку.

— Интересно?

— Очень. И голос такой... странный. Хриплый, кашляет. Будто живой человек говорит.

— Может, и живой, — пожала плечами жена. — Мало ли, записали кого-то.

— Не знаю, — задумался я. — Но он мне ответил. Когда я спросил.

— Ответил? — она подняла бровь. — В смысле?

— Ну, я спросил, кто он, а он ответил. Неохотно так, но ответил. И ещё сказал, что все книги здесь без названий.

Жена взяла в руки ту самую книжечку, повертела, посмотрела на обложку.

— И правда. Ничего не написано. Только код.

Она провела пальцем по серой обложке.

— Удивительное место, — сказала она. — И хорошее.

Мы допили чай, собрались и вышли на улицу. Солнце уже садилось, но было всё так же тепло. Я сжимал в руке телефон с наушниками и думал о том, что в этом кафе много загадок.

Книги, которые говорят.

Голос, который кашляет и отвечает на вопросы.

Истории без названий — просто истории, которые ждут именно тебя.

И мягкий свет, который делает всё добрее.

Глава 7

Автор идеи – инженер-конструктор АО «ЗАСЛОН» Мельниченко Владимир Анатольевич

«Холява, приди!»

(Фантастическая повесть с элементами студенческого фольклора)

1. Крик в ночи

Пашка набрал в лёгкие побольше воздуха – так много, что чуть не закружилась голова, – высунулся в окно по пояс и заорал что есть мочи:

— ХАЛЯВА, ПРИДИ!!!

Голос у Пашки был поставленный. Ещё в школе он три года занимался в театральном кружке, пока его не выгнали за то, что на выпускном спектакле вместо «Я умираю, Джульетта» он бодро провозгласил: «Я погулял, Джульетта, я отдохнул». Режиссёр сказал, что у Пашки нет чувства трагического, зато есть чувство пивного. Но голос остался.

Крик ухнул в ночь и покатился над пятиэтажкой общежития, над трамвайными путями, над газоном с сиренью, за которой бабушка Пашки из частного сектора тайно ухаживала ещё со времён, когда сажала её двадцать лет назад. Крик долетел до остановки, где какой-то запоздалый гражданин ждал трамвая, и гражданин вздрогнул и перекрестился. Крик долетел до соседнего общежития, и там в ответ заорала сигнализация чьей-то машины, будто поддакивая.

Пашка замер у окна, вслушиваясь в тишину. Секунда. Две. Три.

Ничего.

— Ну и ладно, – вздохнул он. – Всё равно не работает эта ваша Халява. Сказки для первокурсников.

Он уже собрался закрыть окно и нырнуть под одеяло, где его ждал сладкий, заслуженный сон человека, который весь день «готовился к экзамену», как вдруг…

Воздух в комнате стал плотным.

Это трудно описать словами. Представьте, что вы находитесь в аквариуме, и кто-то медленно доливает в него воду. Давление растёт, воздух густеет, дышать становится труднее. Пашка почувствовал, как у него заложило уши – прямо как при взлёте самолёта, хотя Пашка ни разу в жизни не летал на самолёте, только в лифте на девятый этаж.

А потом комната наполнилась светом.

Свет был не резким, не слепящим, а мягким, синеватым, с зеленоватым отливом – прямо как экран старого телевизора, если его включить и не настроить на волну. Он исходил ниоткуда: просто каждая пылинка в воздухе начала светиться, каждая трещинка на потолке, каждый носок, забытый на батарее.

Пашка хотел закричать, но голос пропал. Он только и успел, что вжаться в подоконник спиной, вцепиться в него руками и наблюдать, как в центре комнаты, прямо между его кроватью и тумбочкой с недоеденными пельменями, начинает формироваться что-то.

Сначала это был просто сгусток света. Потом он вытянулся, принял очертания трёх фигур. Потом фигуры стали плотными, обрели цвет, фактуру, объём. Процесс напоминал проявление фотографии – помните, как в старых фильмах показывали? Сначала ничего нет, потом проступают контуры, потом детали.

Через минуту перед Пашкой стояли трое.

В прямом смысле стояли. На двух ногах. В полный рост. Ростом примерно метр с небольшим, чуть выше табуретки, но ниже подоконника. Коренастые, плотные, сбитые так, что сразу видно – этих ребят ветром не сдует. На коротких, но мощных ножках – смешные серебристые ботиночки с пряжками. Ручки тоже короткие, но, судя по тому, как они шевелили пальчиками (трёхпалыми, между прочим), очень цепкие.

Тела покрывала мелкая чешуя. Не противная, как у ящериц, а красивая, переливающаяся, как голограмма на переводных картинках, которые продавались в киосках «Союзпечать». Чешуя меняла цвет в зависимости от освещения – то синяя, то зелёная, то фиолетовая.

Одет каждый был в строгий серебристый мундир с множеством нашивок. Нашивки напоминали Пашке значки, которые носили пионеры, только тут были не костры и не горны, а какие-то закорючки, похожие на интегралы.

Морды... ну, морды у них были особенные. Пашка сразу вспомнил фильм про динозавра, который смотрел днём. Потому что морды были именно динозавровые. Только не хищные, а скорее травоядные – вытянутые, с добрыми глазами, с небольшими рожками на макушке. Но главное – очки. На каждом из троих красовались огромные очки с толстенными линзами, из-за которых глаза казались размером с блюдца. Очки сидели на мордах как влитые, явно были не просто аксессуаром, а важной частью имиджа.

Пахло от них озоном – как после грозы. Ещё библиотечной пылью – той самой, которая поднимается, когда берёшь с полки старую книгу, которую никто не открывал сто лет. И почему-то мятными пряниками. Те самыми, что в детстве продавались в киосках «Союзпечать», в бумажных обёртках, и если съесть такой пряник, то внутри оказывалось тягучее повидло.

Центральный, с тремя аккуратными рожками на макушке (явно главный, потому что у остальных было по одному рожку), оглядел комнату. Взгляд его огромных глаз за толстыми стёклами скользнул по кровати Коляна, по недоеденным пельменям, по носкам на батарее, по зачётке на столе, по портрету Цоя на стене. Пришелец слегка поморщился – насколько вообще может поморщиться динозавровая морда, – и уставился на Пашку.

— Землянин Павел Землянов? – спросил он.

Голос у него оказался скрипучий, но удивительно официальный. Прямо как у военкома, когда тот говорит: «Гражданин, подлежите призыву». Пашка даже поёжился от неожиданности.

Он судорожно кивнул. Челюсть отвисла, слова куда-то разбежались, как тараканы от света. Во рту пересохло. Язык прилип к нёбу. В голове билась только одна мысль: «Пиво было лишним. Определённо лишним».

— Хорошо, – кивнул пришелец. Его рожки слабо засветились, потом погасли. – Я – Верховный Координатор Студенческих Связей расы Холяв, Тр-р-рах-Ти-Би-Дох. Можно просто Трах. Это мои помощники: специалист по земной культуре Хрю-Зя и эксперт по образовательным аномалиям Пых-Пых.

Второй пришелец, которого звали Хрю-Зя, оказался самым любопытным из троих. Узкоглазый (насколько у динозавра могут быть узкие глаза), с длинным хвостом, который нервно подёргивался из стороны в сторону, он уже деловито обнюхивал тумбочку, время от времени чихая от пельменного духа. Чихал он смешно, как маленький щенок, и после каждого чиха его очки запотевали, и он их протирал.

Третий, Пых-Пых, был пухленьким (насколько вообще может быть пухленьким существо в чешуе), с маленькими рожками и добрыми глазами за очками. Он сразу же заинтересовался зачёткой, валявшейся на столе, и теперь рассматривал её, шевеля губами и водя пальчиком по строчкам.

— Ты нас вызвал, – продолжил Трах. – Но дело не только в этом. Мы, Холявы, уже много лет фиксируем на вашей планете странные акустические феномены. Крики в ночи. Произнесение нашего имени. Сначала мы думали – помехи. Потом – случайность. Но статистика неумолима.

Он достал из воздуха планшет. Не из кармана, а именно из воздуха – просто сунул лапку в пустоту и вытащил оттуда светящуюся пластинку. Пашка моргнул, но решил, что удивиться уже ничему не сможет.

Трах провёл пальцем по пластинке, и та засветилась ярче. Он принялся читать:

— «Халява, приди!» – кричат в общежитиях Москвы, Ленинграда, Киева, Новосибирска, Свердловска, Челябинска, даже в каких-то Йошкар-Оле и Урюпинске. Анализ акустического спектра показывает стопроцентное совпадение с нашим родовым именем. Мы проверили по всем базам. Случайных совпадений не бывает. Мы поняли: вы знаете о нас. Вопрос: откуда?

Трах уставился на Пашку сквозь свои огромные очки. Взгляд был тяжёлый, прямо как у преподавателя, который поймал студента на шпаргалке.

Пашка сглотнул. Ком в горле был размером с кулак. Он лихорадочно соображал, что отвечать.

— Так это… ну… традиция, – выдавил он наконец.

— Традиция? – оживился Хрю-Зя. Он мгновенно забыл про тумбочку с пельменями, выхватил откуда-то блокнот и ручку (настоящие, земные, с логотипом «Союзпечать», откуда они у него – загадка) и приготовился записывать. Глаза его за очками горели неподдельным интересом. – Подробнее, пожалуйста! Ритуал? Жертвоприношения? Формула вызова? Фазы луны? Требуется ли особая одежда? Замешаны ли в этом девушки?

— Да какие жертвоприношения! – Пашка наконец обрёл дар речи. Голос прорезался, но звучал как-то сипло, будто он неделю не пил. – Это когда экзамен, а ты ничего не знаешь. Открываешь окно и орёшь: «Халява, приди!» Чтобы повезло. Чтобы билет попался лёгкий. Чтобы профессор добрый был. Чтобы не заметил, что ты ничего не учил. Чтобы…

— Стоп-стоп-стоп! – Трах поднял трёхпалую лапку. Жест был такой властный, что Пашка заткнулся на полуслове. – То есть вы призываете нас для… удачи? – уточнил он. – Вы считаете, что мы – синоним везения? Какая-то… абстрактная сила, которая помогает разгильдяям?

— Ну да, – кивнул Пашка. – А вы думали, для чего?

Холявы переглянулись. Хрю-Зя даже блокнот отложил. Пых-Пых перестал изучать зачётку и уставился на Траха. В их взглядах читалось что-то среднее между изумлением, лёгкой обидой и, кажется, разочарованием.

Трах тяжело вздохнул. Так тяжело, что его рожки погасли и даже, кажется, чуть-чуть поникли.

— Мы думали, вы знаете нашу истинную функцию, – произнёс он с горечью. – Мы – раса педагогов. Смотрителей знаний. Хранителей академической дисциплины. Контролёров успеваемости. Мы существуем ровно столько, сколько существуют организованные формы обучения. Мы следим за тем, чтобы студенты учились, а не… – он поискал слово, перебирая лапками в воздухе, – …не разгильдяйничали! Не пили пиво в парке! Не смотрели японских динозавров!

— Откуда вы знаете про динозавра? – испугался Пашка.

Хрю-Зя поднял голову от блокнота и хитро прищурился (насколько может прищуриться динозавр):

— Мы следим за тобой последние три часа, – признался он. – Сигнал был слишком сильный. Ты мысленно кричал весь день. Мы зафиксировали сорок семь мысленных воплей о помощи, тринадцать упоминаний девушки Светы, девять упоминаний пива и один очень яркий образ мужика в костюме динозавра, который ломает картонные домики. Кстати, неплохая аллегория студенческой жизни. Картонные домики знаний рушатся под натиском… – он замялся, подбирая слово, – под натиском нежелания их строить.

Пых-Пых тем временем отвлёкся от зачётки и подошёл к спящему Коляну. Тот спал богатырским сном, раскинувшись на кровати и обнимая книгу «Языческие обряды древних славян». Пых-Пых наклонился, рассматривая книгу, и его очки чуть не упали.

— А это кто? – спросил он шёпотом. – Тоже студент? Судя по литературе, интересуется древними культами. Одобряю. У нас тоже есть свои культы. Например, культ Вовремя Сданной Курсовой. Очень строгий культ. Отступников отправляют на пересдачу в чёрные дыры. Там времени нет, так что пересдавать можно вечность.

Колян во сне что-то пробормотал, перевернулся на другой бок и захрапел громче. Пых-Пых отпрыгнул, чуть не уронив очки, и налетел на тумбочку. Пельмени жалобно звякнули.

— Тихо! – зашипел Трах. – Не буди аборигена! Мы здесь инкогнито. Нарушение протокола контакта нам ни к чему. – Он повернулся к Пашке. – Так, Землянов. Давай по порядку. Ты нас позвал. Мы пришли. Мы – Холявы. А вы, земляне, оказывается, считаете нас просто… везением? Это что же получается? Наша педагогическая миссия искажается на протяжении многих веков? Или хотя бы десятилетий?

— Я не знаю, – честно сказал Пашка. – Моя бабушка тоже так кричала. Говорит, в её студенческие годы только так и спасались. У них, правда, стипендия была 35 рублей, и она на эти деньги умудрялась ещё и очереди занимать за колбасой.

— Бабушка? – оживился Хрю-Зя, снова хватаясь за блокнот. – Передаточное звено! Носитель традиции! Нам нужно поговорить с бабушкой. Где бабушка? Она здесь? В этом здании?

— В частном секторе живёт, – вздохнул Пашка. – Но я туда поздно не пошёл. Она бы пирожками закормила и спать уложила, а мне к экзамену готовиться надо. То есть… ну, вы поняли. Я думал, я здесь подготовлюсь.

Он обвёл рукой комнату. На столе валялась раскрытая тетрадь с одной-единственной записью: «Интеграл – это что-то сложное». Дальше дело не пошло.

Трах потёр лоб лапкой. Жест был настолько человеческий, что Пашке стало даже как-то не по себе.

— Значит, так. Ситуация патовая. С одной стороны, вы, земляне, исказили наше имя и нашу миссию. Мы – не «везение». Мы – строгая, но справедливая система поощрения прилежных студентов и наказания лоботрясов. А вы нас превратили в какое-то… – он поморщился, – в какое-то приложение для лени. Вроде того, как если бы пожарных вызывали, чтобы они шашлык пожарили. Или скорую – чтобы давление померить на дому просто так.

— Но с другой стороны, – подхватил Пых-Пых, который уже освоился и даже присел на табуретку (табуретка жалобно скрипнула под его плотным тельцем, но выдержала), – сам факт того, что ваша цивилизация на интуитивном уровне помнит о нашем существовании и передаёт это знание из поколения в поколение через бабушек… это уникально! Ни одна другая раса в галактике не кричит наше имя в форточку. Никто! Даже высокоразвитые цивилизации с планеты Бета-Дракон-7, которые умеют телепортироваться и читать мысли, просто молчат в тряпочку. А вы орёте. Это… это трогательно, чёрт возьми!

— Это непорядок, – поправил Трах. – Но трогательно, да.

Хрю-Зя тем временем закончил обнюхивать тумбочку и переключился на содержимое. Он залез в ящик и вытащил оттуда старый носок, огрызок яблока и засохший бутерброд. Каждый предмет он внимательно рассматривал, нюхал и записывал что-то в блокнот.

— Богатый материал, – бормотал он. – Аутентичный быт земного студента. Следы жизнедеятельности, остатки пищи, предметы гигиены… Вернее, их отсутствие. Очень показательно.

— Хрю-Зя, не отвлекайся! – одёрнул его Трах. – Мы здесь не за этим.

— Но это же бесценно! – возразил Хрю-Зя, показывая носок. – Посмотрите на структуру ткани! На степень износа! Это же готовая диссертация! «Быт земного студента как отражение его отношения к учебному процессу». Я даже название придумал.

Пых-Пых тоже заинтересовался и подошёл поближе, разглядывая носок.

— Действительно, – кивнул он. – Следы многочисленных стирок… вернее, их отсутствия. Биологический материал на поверхности… Похоже, этот носок видел жизнь. Он мог бы многое рассказать.

— Он расскажет, если вы его не заткнёте! – рявкнул Трах. – Положите на место! Мы на задании!

Хрю-Зя с сожалением вернул носок в ящик, но перед этим сфотографировал его на свой планшет. Пых-Пых вздохнул и вернулся к табуретке.

Пашка наблюдал за этой сценой с нарастающим ощущением, что он либо сошёл с ума, либо пиво в парке было каким-то особенным. Но, поскольку третьего не дано, он решил принять ситуацию как данность.

— Слушайте, – начал он осторожно. – А может, вы мне поможете? Ну, раз уж я вас позвал? И заодно проверите, как работает ваша система в реальных земных условиях? Это же уникальный полевой эксперимент! Вы сможете составить отчёт для вашего… ну, для начальства. Для галактического министерства образования.