СВО начинается с понедельника

Ли Вэй оставался в тени. Он по-прежнему носил синий комбинезон, ходил по цеху и иногда, когда никто не видел, напевал что-то грузинское, услышанное от Гии. У него больше не было завода в Китае, зато был дом в Тбилиси, партнёры-актёры и робот, который умел подпевать и отлично объяснял, почему нельзя пронести коньяк через проходную.

И это было гораздо надежнее, чем любые офшоры.

Глава 11

Портрет неизвестной

Эрмитаж оказался слишком большим.

Лиза шла из зала в зал, и ей казалось, что она участвует в забеге на выносливость. Паркет скрипел под ногами, где-то вдалеке голос экскурсовода звучал монотонным жужжанием. Золочёные рамы мерцали в полумраке, своды уходили вверх, заставляя шею задираться. Сотни лиц смотрели на неё с полотен — святые, вельможи, нимфы, дети с огромными глазами. Они уже не различались. Всё смешалось в однородную массу красок и теней.

Она остановилась у окна, прислонилась лбом к прохладному стеклу. За окном моросил петербургский дождь — ровный, скучный, как и этот музей, когда бродишь по нему в одиночестве.

— Зря я пришла, — сказала она себе под нос.

Она уже собиралась уйти, свернула в боковую галерею, чтобы сократить путь к выходу, и вдруг заметила портрет. Он висел сбоку, в простой деревянной раме, без той помпезности, что окружала соседние полотна. Будто его повесили временно, забыли, оставили дожидаться лучшего места.

Лиза замерла.

На портрете была девушка. Лет восемнадцати. Тёмные волосы убраны в сложную причёску, на шее тонкое кружево, платье необычного покроя — южное, свободное, из лёгкой ткани, которая не сковывает движений. Лицо бледное, но живое. Глаза смотрели прямо на зрителя — чуть прищуренные, с лёгкой насмешкой.

Лиза узнала эти глаза.

Она шагнула ближе. Сердце забилось где-то в горле. Табличка под рамой сообщала скупо: «Неизвестный художник. XVIII век. Портрет неизвестной».

— Это я, — прошептала Лиза. Губы пересохли.

Та же форма скул, те же брови, та же родинка у левого крыла носа. Только волосы убраны иначе и платье, которого она никогда не носила. Но это была она. Сомнений не осталось.

Она стояла долго. Разглядывала каждую деталь: кружево на вороте — ручная работа, каждая петелька; прядь волос, выбившаяся из причёски у виска; складки ткани на плече; тонкие пальцы, сложенные на коленях.

— Вы что-то ищете? — раздался голос за спиной.

Лиза вздрогнула. Рядом стояла смотрительница — пожилая женщина в форменном жилете, с усталым лицом.

— Да… я хотела спросить про эту картину, — Лиза указала на портрет. — Кто здесь изображён? Вы не знаете?

Смотрительница посмотрела на портрет, потом на Лизу, потом снова на портрет.

— Неизвестная, — пожала она плечами. — Их тут много.

— Но она очень похожа на меня, — тихо сказала Лиза. — Вы не находите?

Женщина прищурилась, вгляделась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, но быстро пропало.

— Может быть. Молодые все похожи. Художник приукрашивает. Вам в кассу надо обратиться, в информационную службу. Там могут знать больше.

— Спасибо, — кивнула Лиза и пошла к выходу.

В информационной службе сидела девушка с идеальной укладкой и наушником в ухе. Она вежливо улыбнулась, выслушала вопрос, покопалась в компьютере.

— К сожалению, картина не атрибутирована, — сказала она профессионально ровным голосом. — Предположительно, работа итальянского художника, работавшего в России, или русского пенсионера, вернувшегося из Италии. Модель не установлена.

— А как картина попала в музей?

— Из частного собрания. В 1920-е годы. Больше сведений нет.

— Спасибо, — сказала Лиза.

Она вышла на улицу. Дождь не прекращался. Лиза не раскрыла зонт — стояла под серым небом, смотрела на эрмитажные арки и чувствовала, как внутри разрастается что-то большое, тяжёлое, невысказанное.

В гостинице было тихо.

Лиза сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену. На тумбочке горел ночник — единственный источник света в маленькой комнате с дешёвыми обоями и скрипучим полом.

Она не могла уснуть.

Перед глазами всё ещё был портрет. Своё лицо. Родные глаза, которые смотрели на неё сквозь два столетия.

Она вдруг поняла — это чувство было с ней всегда. Всю жизнь. В школе ей было скучно на уроках о настоящем, она замирала перед старыми фотографиями, подолгу рассматривала гравюры с видами Неаполя, не понимая, почему сердце щемит. Подруги говорили о сериалах, о мальчиках, о планах на будущее, а ей хотелось говорить о прошлом. О том, как пахнет старая бумага, почему в старых домах такие высокие потолки, отчего внутри всё переворачивается при звуках клавесина.

— Я здесь чужая, — прошептала она в пустоту.

Лиза встала с кровати. Босиком, в одной футболке, она опустилась на колени прямо на холодный ковёр. Не было икон, не было свечей — только ночник и тёмное окно с каплями дождя.

Она не была особенно верующей. Но сейчас — в этом городе, в этой комнате, после того, что она увидела в Эрмитаже, — она не могла не молиться.

— Я знаю, что Ты есть, — начала она шёпотом. — Я всегда это знала, просто боялась признаться.

Слёзы подступили к горлу, но она сдержала их.

— Я всегда чувствовала, что пришла оттуда. Из другого времени. Мне здесь некомфортно. Понимаешь? Я не вписываюсь. Я пыталась, но у меня не получается.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

— Я видела портрет. Это я. Я не знаю, как это объяснить, но это точно я. Пожалуйста, дай мне возможность вспомнить. Вспомнить ту жизнь. Ту женщину — или себя ту. Потому что там что-то осталось. Недосказанное. Какая-то история, которая не закончилась. Что-то, что меня мучает до сих пор, хотя я не знаю, что именно.

Она постояла на коленях ещё минуту, потом перекрестилась — неумело, как в детстве, когда бабушка водила её за рукой в церковь.

Лиза легла в постель, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза.

Она думала об Италии. Не о той, что в туристических проспектах. О другой — настоящей. О лимонных деревьях, о морском ветре, о горячей брусчатке под ногами. О звуках утра — петухи, шаги по мостовой, голоса на незнакомом языке.

Она думала об этом так сильно, так отчаянно, так жадно, что мир вокруг начал расплываться.

И она провалилась.

Она открыла глаза.

Потолок был другим. Высокий, с лепниной, покрытый мелкими трещинами, которые бежали от люстры к углам. Сквозь неплотные шторы пробивался яркий, почти золотой свет.

Пахло морем. И цветами. И ещё чем-то сладким — может быть, выпечкой, может быть, нагретым деревом.

Лиза села на кровати. Под ней скрипнули пружины. Кровать была деревянная, с резным изголовьем, покрытая тонким льняным бельём. На ней была ночная рубашка — не её, не та, в которой она засыпала в Петербурге, а длинная, до пят, из мягкого льна, с кружевом у ворота.

Комната оказалась большой. Туалетный столик у окна с круглым зеркалом в ореховой раме. На столике — гребни, флаконы, подсвечник с оплывшей свечой. Стены обиты обоями в полоску — бледно-зелёными, с выцветшими букетами. У другой стены — платяной шкаф из тёмного дерева, массивный, с бронзовыми ручками.

За дверью послышались шаги, а затем голос — женский, негромкий, с ласковыми итальянскими нотками:

— Anastasia? Sei sveglia? [Анастасия? Ты проснулась?]

Анастасия. Её здесь звали Анастасия.

Лиза — нет, теперь Анастасия — глубоко вздохнула. Она не знала, как долго продлится это чудо, но решила не тратить время на страх.

— Sì! Sono sveglia! [Да! Я проснулась!] — крикнула она в ответ.

Голос был её, но звучал иначе — мягче, с лёгкой картавостью. Или ей только казалось?

Она встала, накинула халат — шёлковый, бледно-голубой, с вышивкой — и подошла к балконной двери. Отодвинула штору, толкнула створку.

Внизу была Генуя.

Узкие улочки вились между домами, как ленты. Охристые, розовые, терракотовые фасады, черепичные крыши, на которых сидели голуби. Маленькая площадь с фонтаном в виде дельфина, вокруг — столики кафе под полосатыми навесами. Женщина выбивала ковёр из окна второго этажа. Мужчина в соломенной шляпе вёл под уздцы осла, нагруженного корзинами.

А дальше, в просвете между крышами, — море. Синее, блестящее, живое. Оно дышало, перекатывалось, сверкало на солнце тысячью искр.

— Signorina! — раздался голос из столовой. — La colazione è pronta! Il caffè si raffredda! [Завтрак готов! Кофе стынет!]

Анастасия обернулась. В дверях стояла женщина в белом чепце и тёмном платье — экономка, поняла Анастасия. Лицо её было круглым, добрым, с морщинками у глаз. Оно казалось таким знакомым, будто Анастасия знала эту женщину всю жизнь.

— Buongiorno, Signora Ricci, — сказала Анастасия, и слова пришли сами собой, без усилий. — Scusa, non ho sentito l'orologio. [Доброе утро, синьора Риччи. Извините, я не слышала часов.]

— Ничего, ничего, — женщина замахала руками, переходя на смесь итальянского с русским. — Мама и папа уже за столом. Твой кофе будет холодным.

— Я сейчас, — улыбнулась Анастасия и быстро причесалась перед зеркалом, заколов волосы гребнем.

За завтраком она сидела между отцом — высоким мужчиной с сединой в висках — и матерью — полной женщиной в кружевном чепце. Они говорили о планах на день: отец собирался в порт по делам, мать — к портнихе. Анастасия слушала вполуха, потому что всё её внимание было приковано к тому, что за окном — Генуя, настоящая, живая, пахнущая морем и кофе.

— Ты сегодня бледная, дочка, — заметила мать. — Плохо спала?

— Нет, мама. Просто задумалась.

— Много думаешь — вредно, — сказал отец, не отрываясь от газеты. — Иди гуляй. Море полезно.

Анастасия кивнула и, допив кофе, вышла на балкон.

Она стояла, сжимая перила, и смотрела вниз. Там, на площади, у фонтана, она заметила молодого человека. Он стоял спиной к ней, в светлом камзоле, опираясь на трость, и разглядывал голубей. Что-то в его фигуре показалось ей странно знакомым.

— Кто это? — спросила она у экономки, вышедшей следом.

— Не знаю, синьорина. Какой-то русский. Вчера приехал.

Анастасия почувствовала, как сердце пропустило удар.

Она проснулась в Петербурге. Утро было серым, за окном моросило всё тот же бесконечный дождь. Лиза лежала на узкой гостиничной кровати и смотрела в потолок — белый, натяжной, без единой трещины. Без лепнины. Без истории.

Италия исчезла.

Но память осталась. Каждая деталь: вкус кофе с молоком, шум фонтана, шорох платья, когда она шла по лестнице. И он.

Она помнила, как он подошёл к ней у фонтана. У него были спокойные серые глаза и старомодные манеры — он слегка поклонился, представился, спросил, не позволит ли она проводить её до гостиницы. Она позволила.

И потом они встречались каждый день. Гуляли по набережной, сидели в маленькой таверне, ели мороженое и говорили — о музыке, о живописи, о России, о том, почему небо такое разное в Петербурге и Генуе. Он был умным, сдержанным, внимательным. Он поправлял стул, когда она садилась. Он подавал ей руку, когда нужно было переступить через лужу. Он слушал так, будто каждое её слово было важным.

И когда они стояли на балконе гостиницы, глядя на закат над морем, он взял её за руку и ничего не сказал. Не нужно было слов.

Лиза села на кровати, обхватив колени. Сердце колотилось.

Она знала, что должна сделать.

Дом стоял в глубине Литейного проспекта, за чугунной решёткой с острыми вершинами. Трёхэтажный, с колоннами у входа, отреставрированный недавно — фасад сиял свежей краской, но старые формы сохранил. Лепнина над окнами, маскароны на фронтоне, кованые решётки на балконах.

Лиза долго стояла напротив, разглядывая окна. Какое из них было её — Анастасииной — комнатой? Второй этаж, угловое? Или то, с балконом?

Она нажала кнопку звонка.

За дверью послышались шаги. Дверь открыл юноша лет двадцати, в простых джинсах и свитере, с взъерошенными русыми волосами. Он вопросительно смотрел на неё.

— Здравствуйте, — сказала Лиза. Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Извините за беспокойство. Я знаю, это прозвучит странно, но здесь когда-то жили мои предки. Воронцовы. Я нашла документы, проверила по архивам. Я очень хотела бы увидеть дом, если можно.

Юноша смотрел на неё изумлённо. Его глаза скользнули по её лицу — брови, скулы, разрез глаз. Потом лицо его изменилось. Он как будто что-то понял, что-то узнал.

— Воронцовы, — повторил он медленно, пробуя имя на вкус. — Да, я видел это имя в старых бумагах. Когда мы покупали дом, нам говорили, что до революции он принадлежал дворянскому роду.

Он помолчал, потом отступил в сторону.

— Проходите. Меня зовут Михаил. Я здесь живу с отцом. Он сейчас в командировке, но я могу вам всё показать.

— Спасибо, — выдохнула Лиза.

Он провёл её по лестнице с чугунными перилами — холодными, с узором из виноградных лоз. На стенах висели чёрно-белые фотографии — уже нового времени, не её. Коридор с высокими дверями, половицы слегка скрипят.

Михаил остановился у одной из дверей, достал ключ.

— Это кабинет отца. Он здесь работает. Реставрирует книги.

Дверь открылась.

Лиза вошла и замерла.

На стене, прямо напротив входа, висел портрет. Рама была старинной, резной, с потускневшей позолотой. Художник — другой, почерк другой, более мягкий, чем в эрмитажном портрете. Но на портрете была она.

Та же Анастасия. Только в другом платье — синем, с широкой юбкой. На руках она держала маленькую белую собачку — болонку, кажется. Взгляд был мягче, спокойнее. И лицо — счастливое.

— Это… — начала Лиза и не смогла договорить.

— Мы нашли его при реставрации, — сказал Михаил за её спиной. — Он был заложен в нише за печью. Сверху — слой штукатурки. Рабочие случайно задели. Когда расчистили — ахнули.

Он подошёл ближе, встал рядом с ней.

— Мы думали, может быть, объявятся потомки. Дали объявления в газету, в интернет. Никто не пришёл. И вот вы.

Лиза не могла отвести глаз от портрета. Она смотрела на себя — ту, которая жила в этом доме, ходила по этим половицам, смотрела в эти окна. Двести лет назад.

— Вы знаете, — тихо сказал Михаил, — я тогда впервые увидел этот портрет три года назад. Мы только переехали. Я зашёл в кабинет, отец показал находку. И я…

Он замолчал, подбирая слова.

— Я не мог отойти. Стоял и смотрел. Мне казалось, что я знаю эту девушку. Что мы когда-то встречались. Я влюбился в неё, понимаете? В ту девушку на картине.

Лиза медленно повернулась к нему.

— Смешно, да? — усмехнулся он, но глаза были серьёзными. — Я часами сидел здесь, думал о ней. Представлял, какой у неё голос, как она смеётся. Мне казалось, что я схожу с ума. А потом я понял: я жду. Жду, что она когда-нибудь придёт.

Он стоял близко. Его глаза были серыми, спокойными, внимательными — точно такими же, как у того, с балкона в Генуе. Те же глаза. Та же душа.

— Я всегда знал, что вы вернётесь, — сказал он.

И взял её за руку. Пальцы были тёплыми, уверенными, сухими.

Они стояли вдвоём напротив портрета. Михаил смотрел на неё — не на картину, а на неё, живую, настоящую, — и в глазах его было то же выражение, что и три года назад, когда он впервые увидел изображение Анастасии. Только теперь оно стало глубже, спокойнее, без тени безумия.

Лиза не плакала. Она улыбнулась.

— Я тоже тебя ждала, — сказала она. — Только не знала этого.

За окном моросило. Но в кабинете было тепло от камина, и старинная собачка на портрете смотрела на них с тихим пониманием, будто всё это время хранила их секрет.

Глава 12

Звёзды для Медеи

Фантастический рассказ

Остров назывался Моана-ити — маленькая точка в Тихом океане, где пальмы растут прямо из белого песка, а вода прозрачнее воздуха. Сюда приплывают туристы со всего света: кто на неделю, кто на месяц, кто — навсегда.

Восемнадцатилетняя Медея работает в баре своего отца, старика Тане. Бар стоит прямо на пляже, и к нему швартуются лодки. Медея ловко смешивает коктейли, улыбается гостям и никогда не снимает чёрных очков. Туристы думают, что это стиль.

Она ослепла в семь лет. Тогда на остров обрушился страшный ураган. Ветер срывал крыши, волны поднимались выше пальм. Мать Медеи выбежала из дома, чтобы закрепить лодку, и в этот момент на берег обрушилась гигантская волна. Её тело нашли только через день — среди обломков причала. Медея стояла на коленях в грязи и смотрела на серое небо, но вдруг поняла, что не видит ничего. Совсем ничего. Врачи с Большой земли развели руками: «Органы целы. Зрение заблокировано горем. Это психосоматика».

Она привыкла. Научилась различать шаги, запахи, голоса. Отца — по тяжёлой походке и запаху кокосового масла. Море — по соли и влажности. Туристов — по чужим языкам, которые звучали как пёстрая какофония.

Но мать она так и не оплакала до конца. И тень той волны всё ещё жила в её глазах.

Однажды, в начале сезона, в бар зашла компания. Они смеялись, пахло солёным ветром и дорогим солнцезащитным кремом. Медея услышала, как они заказали шесть мохито и один безалкогольный.

— А тебе что, капитан? — спросил кто-то.

— Мне просто сок, — ответил молодой голос. Низкий, спокойный. Не такой громкий, как у других. Медея почему-то сразу отметила, что этот голос не пытается перекричать океан.

Она приготовила коктейли, поставила на стойку. Пальцы сами находили нужные бутылки, мерные стаканы, лёд. Компания расселась за столиками, но тот, с низким голосом, остался у барной стойки.

— Ты отлично работаешь, — сказал он. — Даже с закрытыми глазами.

Медея усмехнулась.

— У меня нет выбора.

Он помолчал.

— Я Матео. Мы приплыли на яхте. Будем здесь месяц.

— Медея.

— Красивое имя. Как у древней колхидской царевны.

— А ты начитанный.

— Иногда. — Он засмеялся. — Твои родители любили мифы?

— Мама любила. — Медея отвернулась к бутылкам. — Она погибла, когда мне было семь.

— Прости. Я не хотел…

— Ничего. Ты же не знал. У моего отца греческие корни, вот откуда имя Медея.

Повисла пауза. Медея услышала, как он переводит дыхание.

— Слушай, а почему ты в очках? Здесь уже темно.

— Чтобы люди не задавали лишних вопросов, — мягко сказала она. — Матео, я слепая.

Она приготовилась к привычной реакции: неловкому молчанию, извинениям, сочувственному вздоху. Но он сказал:

— А ты танцуешь?

— Что?

— Танцуешь? Я хочу пригласить тебя на танец. Музыку я найду.

— Я не умею танцевать вслепую.

— А ты положи руки мне на плечи. И закрой глаза. Ах да, они у тебя и так закрыты. Просто доверься.

Она не знала, зачем согласилась. Может быть, потому что месяц — это не навсегда. Может быть, потому что его голос обещал что-то, чего она не слышала никогда — осторожность пополам с нежностью.

Он включил музыку с телефона — что-то медленное, с гитарой. Медея положила ладони ему на плечи, он взял её за талию. Они двигались неуклюже, она наступала ему на ноги, но он не жаловался.

— Ты неловкая, — сказал он.

— Я слепая, идиот.

— Это не оправдание. Танцевать можно и с закрытыми глазами. Ты просто не расслабляешься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я смотрю на тебя.

Она сбилась с ритма и замерла.

— Ты странный.

— Я знаю.

После танца они сидели на песке. Волны лизали берег, где-то вдалеке кричали ночные птицы.

— Медея, ты когда-нибудь видела звёзды?

— Я ослепла в семь лет. Помню, что они были. Маленькие светящиеся точки. Но я не помню, как они выглядят на самом деле.

— Хочешь, расскажу?

— Зачем?

— Чтобы ты их представила.

Он лёг на спину, потянул её за руку. Она легла рядом, чувствуя, как песок холодит спину.

— Сейчас над нами Южный Крест, — начал Матео. — Четыре яркие звезды. Одна чуть ниже, одна слева. Если соединить их мысленно, получится крест. Представь себе четыре бриллианта на чёрном бархате.

— Бриллианты? Я не знаю, как выглядят бриллианты.

— Тогда представь четыре точки, которые светятся так сильно, что у тебя внутри становится тепло. А рядом — туманность Киля. Она как розовое облако. Я видел её в телескоп. Она похожа на цветок, который распустился прямо в космосе.

— Красиво, — прошептала Медея.

— Это ты красивая, — ответил он. — И я хочу, чтобы ты знала: даже если ты не видишь, ты всё равно часть этого неба.

Она не спала всю ночь. Впервые за одиннадцать лет ей захотелось увидеть. Не звёзды даже — его лицо.

Наутро отец Тане нашёл их на берегу: Медея спала, положив голову на плечо Матео. Старик разбудил дочь и строго спросил, кто этот парень.

— Его зовут Матео. Он с яхты.

— Ты его любишь? — спросил отец позже, когда они остались одни в баре.

— Я его знаю один день, папа.

— Я не про то. Ты давно не улыбалась так, как прошлой ночью.

Медея опустила голову.

— Он добрый.

Тане покачал головой и пошёл искать Матео. Он нашёл его у причала, где парень чистил палубу.

— Ты тот, кто танцевал с моей дочерью?

Матео выпрямился.

— Да, сэр. Я не сделал ничего плохого.

— Я знаю. Медея сама рассказывает мне всё. — Тане помолчал. — Ты знаешь, почему она слепая?

— Она сказала, что её мама погибла, когда ей было семь.

— Это случилось во время урагана. Мою жену смыло волной. Медея стояла на берегу и смотрела. А потом перестала видеть. Врачи говорят, от горя. — Старик тяжело вздохнул. — Она сильная. Но хрупкая. Если ты причинишь ей боль, я утоплю твою яхту.

Матео улыбнулся.

— Я не причиню.

Тане вздохнул.

— Тогда будь осторожен. И приведи её на ужин. Я жду вас в семь.

Следующие две недели стали для Медеи самыми яркими в её тёмной жизни. Матео нанял старый джип у местного механика, и каждое утро они уезжали исследовать остров.

— Сейчас мы едем вдоль побережья, — рассказывал он, пока ветер трепал её волосы. — Справа от нас — океан, бирюзовый, как твоё платье. А слева — джунгли. Они тёмно-зелёные, почти чёрные, но там пробиваются жёлтые цветы. Они называются «глаза дня».

— Почему «глаза дня»?

— Потому что они раскрываются на рассвете и закрываются на закате. Как будто смотрят на мир и устают.

Она смеялась. Она верила каждому его слову.

Они останавливались у лагуны, и Матео брал её за руку, вёл в воду. Медея боялась плавать — не видела волн, не могла понять, где берег. Но он держал её за плечи и говорил:

— Здесь мелко. Дно песчаное. Я рядом.

Она ныряла с маской, и он описывал рыб: «вон та — полосатая, как зебра, а эта — золотая, как монетка». Медея ловила руками воду и смеялась от щекотки, когда пузырьки щипали лицо.

Они загорали на пляже, и он читал ей книжки вслух. Она клала голову ему на живот и слушала, как его голос вибрирует внутри него, и это было лучше любого кино.

— Матео, — спросила она однажды. — Какой я кажусь тебе? Не по голосу, а по лицу?

Он помолчал.

— У тебя высокие скулы. И веснушки — вот здесь, на носу. Их почти не видно, но если присмотреться, они похожи на созвездие. Маленькое, моё.

— Я хочу тебя увидеть, — прошептала она.

— Ты увидишь. Я верю.

— Врачи говорят, что это навсегда.

— Врачи не всё знают.

Через день его друзья — трое парней и две девушки — собрались на соседний остров. Там была вечеринка, которую организовывал какой-то известный диджей. Матео позвал Медею.

— Поплыли с нами. Будет весело.

— Я не люблю большие компании, — ответила она. — И я не вижу, что там происходит. Я буду чувствовать себя лишней.

— Ты не будешь лишней. Я буду рядом.

— Матео, пожалуйста. Останься со мной здесь.

Он вздохнул.

— Я не могу. Они мои друзья, я обещал. Но я вернусь завтра утром. Даю слово.

Она кивнула, хотя внутри всё сжалось.

— Хорошо. Только будь осторожен.

Он поцеловал её в лоб — легко, как ветер. И ушёл к причалу.

Медея стояла на песке и слушала, как мотор яхты зарычал, потом затих вдалеке. Она не знала, что слышит его в последний раз.

Прошёл день. Потом второй.

На третий день Медея не выдержала и спросила отца:

— Папа, яхта не вернулась?

Тане помедлил.

— Может быть, они задержались. Погода хорошая.

На пятый день она услышала, как рыбаки в баре говорили о шторме. Соседний остров накрыло волной, но яхты там не было.

На седьмой день отец пришёл к ней сам. Она готовила сироп для коктейлей, пальцы дрожали.

— Медея, — сказал Тане. — Присядь.

— Что случилось?

— Яхту нашли. Выброшенной на северном берегу. Она пустая.

Медея замерла. Мир, который и так был чёрным, вдруг стал ещё чернее.

— Там были… следы?

— Никого. Только обломки. Дочь, кто он был для тебя?

Она не ответила. Она упала на пол, как подкошенная, и сознание покинуло её.

Она очнулась в больнице. Пахло йодом и хлоркой. Кто-то держал её за руку — отец.