Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

Однажды, послепремьеры в театре, мы стояли в роскошном фойе. Я поправляла прядь волос, глядяв огромное, позолоченное зеркало. И в нём поймала его отражение. Он смотрел нена моё лицо. Он смотрел на меня целиком — на платье, которое он выбрал, напричёску, которую он одобрил, на свою руку, лежащую на моей талии в качестведекоративного аксессуара. И в его глазах не было любви, нежности или дажевожделения. Было удовлетворение. Глубокое, спокойное удовлетворение охотника,который, наконец, загнал своенравную добычу в самую красивую, самуюпозолоченную клетку в своём питомнике. Он смотрел на меня, как на завершённыйпроект. Идеально упакованный актив.

Я отвела глаза, и нагубах у меня дрогнуло нечто, что он, наверное, принял за смущённую улыбку. Насамом деле это был оскал. Беззвучный, внутренний.

Онне завоевывал моё сердце. Он брал в осаду мою реальность. И с каждым днём завысокой, безупречной стеной его «заботы» всё труднее было разглядеть ту самуюдевушку в свадебном платье, что отчаянно прыгнула в мусорный мешок, чтобыспасти хоть крупицу себя. Иногда мне казалось, я и сама её уже почти не помню.И это было самым страшным.

Глава 18. Игра на опережение

Это была не осада. Осада — для крепостей. Это была хирургическаяоперация. Точечная зачистка территории её памяти и чувств. Каждое моё движениебыло просчитано, как ход в шахматах, где на кону стояла не просто девушка, амоя победа, моя репутация, моё будущее, на которое уже легла тень того лесногоотшельника.

Разведка дала свои плоды. Лена, её подружка, после двух встречза кофе и одного неловкого разговора о «будущем Карины», сболтнула лишнего.Оказалось, на третьем курсе Карина мечтала попасть на гастроли балета Ла Скала,но билеты разлетелись за секунды, и она проплакала весь вечер. Невыносимая,дешёвая сентиментальность. Но я использовал её. Через два дня мы сидели в ложе,а на сцене неслись в вихре па-де-де итальянские танцовщики. Я наблюдал не заспектаклем, а за ней. Сначала её поза была скованной, затем пальцы разжались набархате подлокотника, а в самый драматичный момент я увидел, как она затаиладыхание. Моя первая победа. Не эмоция для меня. Эмоция, вызванная мной.

— Спасибо, — сказала она после, в машине, глядя в окно. Словобыло тихим, но не механическим, как раньше. В нём был крошечный скол льда.

— Всегда рад, — отозвался я, и в груди что-то ёкнуло — не тепло,а удовлетворение от точно выполненной задачи.

Я перестал говорить с ней свысока. Вместо «тебе бы понравилось»я спрашивал: «Как ты думаешь, режиссёр здесь был слишком буквален втрактовке?». Я вступал с ней в дискуссии об абстрактной живописи на вернисаже,о новых экономических санкциях за ужином. Я искал точки интеллектуальногосоприкосновения, создавая иллюзию диалога равных. Мой цель была ясна: вытеснитьобраз того дикаря. Заменить его собой — сильным, но цивилизованным, властным,но уважающим невидимые границы. Я предлагал ей не грубую силу, а изысканноевлияние. Не приказ, а тонкое предложение.

Но внутренний конфликт точил меня, как ржавчина. Я видел, как еёхолодность даёт трещины. Она впервые сама выбрала фильм — мрачную скандинавскуюдраму, которую я бы никогда не смотрел. И я сидел рядом, терпеливо, чувствуяпризрачную победу. Она стала принимать мои звонки без той ледяной паузы вначале разговора. Казалось, стена рушится.

Однако сомнение было моим чёрным тенью. Иногда, за ужином, еёвзгляд становился отсутствующим, задумчивым. Она смотрела сквозь меня, поверхменя, куда-то в пространство за моей спиной. В такие моменты мне казалось, явижу в её гладах отражение другого — леса, озера, грубых брусьев забора и паризо рта на холодном воздухе. Она смотрела на него. На того. И тогда моё«терпение» сжималось в тугой, болезненный комок ярости под рёбрами.

— Карина, ты с нами? — спросил я вчера, когда она застыла свилкой в руке.

Она вздрогнула, и её глаза фокусировались на мне с такойрезкостью, будто я выдернул её из глубокого сна.

— Да, прости. Просто задумалась.

— О чём? — не удержался я, голос прозвучал острее, чемпланировалось.

Она медленно опустила вилку.

— О том, как быстро всё меняется. Как будто вчерашний день ужене твой.

Это была не просто фраза. Это был намёк. На ту неделю, котораяне принадлежала мне. Которая принадлежала ему.

Вечером, оставшись один в своей безупречной квартире с видом наночной город, я не мог успокоиться. Я наливал виски и ходил от окна к окну. Моя«любовь» к ней была болезненной одержимостью чистотой проекта. Она должна былабыть безупречной. Непорочной. И не в физическом смысле — хотя и это тоже. Еёмысли, её воспоминания, её душа должны были быть чисты от любого стороннеговлияния. Особенно от такого примитивного, животного, как то, что мог предложитьКоролёв. Я должен был быть единственным, кто оставит на ней след. Единственнымавтором её новой биографии.

И снова, как проклятая мантра, в голове крутились её слова,выкрикнутые тогда в машине, полные ненависти и… чего-то ещё, чего я не хотелпризнавать: уважения? «Он не такой, как ты!»

Эти слова горели во мне язвой, которая не затягивалась. Ониозначали, что даже в моём поражении, в моей агрессии, я проиграл. Он был «нетакой». Лучше? Нет, черт возьми, нет! Грубее, примитивнее, опаснее. Но в еёкартине мира он занял место чего-то… настоящего. А я остался картонным злодеемиз плохой мелодрамы.

Я не просто ухаживал. Я проводил точечную зачистку. Каждой нашей«идеальной» прогулкой по набережной, где я ненавязчиво касался её спины,направляя против ветра. Каждым «случайно» верно подобранным подарком — первымизданием её любимой поэтессы, найденным у букиниста за безумные деньги. Каждойдемонстрацией моей «цивилизованной» силы — решённым вопросом с её академическимотпуском, звонком ректору по поводу некорректного преподавателя. Всё это былимины, которые я закладывал под тот гнилой сарай в лесу, где она пряталась. Ясобирался взорвать это воспоминание на молекулы, чтобы от него не осталось ипыли.

Но сегодня, глядя в тёмное стекло, в котором отражалось моёсобственное, напряжённое лицо, я поймал себя на мысли: а что, если сарай не из дерева?Что, если он из гранита? И что, если все мои мины — всего лишь петарды, которыетолько оглушают, но не разрушают?

Я отхлебнул виски,ощущая его жгучую пустоту. Нет. Я не допущу этого. Мой день рождения черезнеделю. Я устрою праздник, который станет финальным аккордом, точкойневозврата. Она выйдет со мной в свет, как моя победа. И там, на виду у всегонашего мира, я окончательно закреплю свою победу. А потом… потом, когда иллюзиябудет завершена, когда она перестанет оглядываться на лес, я займу своёзаконное место. Не как проситель, а как победитель. Тот, кто стёр все другиеследы. Навсегда.

Глава 19. Ловушка захлопывается (POV Артем)

Перелом наступил в субботу. Я предложил простосъездить за город, в новый ландшафтный парк. Не театр, не ресторан. Простовоздух. Она, после секундной паузы, кивнула. — Хорошо.

Это было больше, чем согласие. Это былодоверие. Или его иллюзия, которая в тот момент для меня значила одно и то же.

Она молчала почти всю дорогу, но это была невраждебная тишина. Она смотрела в окно. В парке мы бродили по дорожкам, и онавдруг остановилась у искусственного озера. Замерла, глядя на воду. В её профилебыло что-то такое… отстранённое и острое, что мне в грудь кольнула ревность.Она видела не этот жалкий пруд. Она видела другое озеро. Большее. Холодное. Сбуем посредине.

Я уже готов был сказать что-то резкое,перебить этот момент, но она обернулась первой. И неожиданно спросила:

— Ты думаешь, мне стоит вернуться на кафедруистории искусств? Или выбрать что-то более… прикладное?

Вопрос был о будущем. Нашем общем будущем.Оборона пала. Крепость открыла ворота. Я почувствовал прилив такой мощной,сладкой победы, что едва сдержал улыбку.

— Думаю, тебе стоит делать то, что нравится, —сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — А мы со всем остальным поможем.

Она кивнула, и мы пошли дальше. Она больше несмотрела на воду.

Именно тогда я решил: день рождения будет нетихим ужином при свечах. Это должна быть демонстрация. Парад победителя. Я —центр мира, в который она теперь наконец-то интегрирована. И весь мой мирдолжен это увидеть.

Я забронировал «Лебедя» — не простой клуб, а закрытый.Попасть туда мог либо тот, чья фамилия была в определённых списках, либо тот,кого привёл такой человек. Я разослал приглашения всему своему кругу:наследникам, молодым топ-менеджерам, паре медийных лиц. Успешные, красивые,отполированные до блеска люди. И в центре этого бриллиантового роя — она. Мойглавный трофей.

Я сообщил ей о вечеринке за завтраком, которыймы, по новоиспечённой традиции, теперь иногда делили.

— В пятницу у меня день рождения. Я организуюнебольшой вечер в «Лебеде». Хочу, чтобы ты была там.

Она отложила ложку с йогуртом, не глядя наменя.

— В «Лебеде»? — её голос был плоским. — Тамбудет много людей.

— Только наши. Самые близкие, — солгал я.Близких у меня не было. Были полезные.

Она долго молчала, ковыряя ягоду в тарелке. Яуже готов был к отказу, к новой битве.

— Я приду, — наконец сказала она. — Но толькос Леной. Мне будет… комфортнее.

Условие. Маленькое, женское. Она боялась. Ейнужна была подружка-защитница. Это не было поражением. Это была капитуляция,прикрытая последней кружевной слюнявкой стыдливой девичьей скромности. Я почтирасчувствовался.

— Конечно, дорогая. Лена — всегда желанныйгость. Я всё устрою.

В душе я ликовал. Она выходила из скорлупы. Налюдях. Со мной. Всё шло по плану.

Я заказал для неё платье. Лично. У того самогодизайнера, который одевает жён олигархов и голливудских звёзд на красныедорожки. — Мне нужно что-то, что подчеркнёт её форму, — сказал я. — Но безвульгарности. Она не блондинка с силиконом. Она… натуральная.

Платье привезли за час до вечеринки. Чёрное,из какой-то матовой, струящейся ткани, с одним открытым плечом и разрезом,который обещал открыть ногу ровно настолько, чтобы свести с ума, но не вызватьосуждения. Идеальное оружие.

Когда она вышла из своей комнаты, у меняперехватило дыхание. Не от красоты. От совершенства картинки. Платье сидело наней как влитое, облегая пышные грудь и бёдра, делая талию тоньше, а осанку —королевской. Лена, рядом в простом коктейльном платье, выглядела служанкой.Мама ахнула. Отец кивнул с одобрением.

— Ты выглядишь потрясающе, — сказал я, подаваяруку. Мои пальцы сомкнулись на её локте, ощущая под тканью тепло кожи. Моё.

В «Лебеде» нас уже ждали. Зал сиялхрустальными люстрами и самодовольством. Мои «друзья» обрушились на нас волнойпохвал, приветствий, подмигиваний.

— Артём, старина, и где ты такую скромницупрятал?

— Карина, вы затмеваете всех здесь!

— С днём рождения, жених! Когда свадьба-то?

Она улыбалась. Той самой, отработанной, слабойулыбкой, которая теперь казалась мне признаком покорности. Она держалась рядом,отвечала односложно, но была здесь. В моём мире.

Я представил её ключевым фигурам: сынусенатора, вице-президенту нашего банка, владельцу сети отелей. Она пожималаруки, кивала. Я видел, как мужчины смотрят на неё — оценивающе, с вожделением.И видел, как женщины смотрят с завистью. Это был пик. Апогей. Удовлетворениебыло настолько полным, что хотелось закрыть глаза и просто купаться в нём.

Алкоголь лился рекой. Шампанское, виски,авторские коктейли. Я пил больше обычного. За каждое произнесённое«поздравляю», за каждый взгляд, брошенный на мою невесту. Чувствовседозволенности опьяняло сильнее алкоголя. Моя охрана, двое крупных парней вчёрном, растворялись в толпе, но я знал — они здесь. Они гарантировали, чтоздесь мне всё можно. Что здесь я — бог.

Лена пыталась быть рядом с Кариной, но толпа,мои друзья, постоянные тосты разлучали их. В какой-то момент я увидел, какКарина что-то говорит Лене на ухо, и та хмурится. Но я уже был пьян ипобедоносен.

— Друзья! — я поднял бокал, стуча ножом посвоему. Шум стих. — Спасибо, что разделили со мной этот день! И особое спасибо…— я обернулся, пьяно, театрально, и потянул Карину к себе, обнимая за талию.Она замерла в моих объятиях, как статуя, — …моей невесте, которая сегодня здесьсо мной, которая простила старого дурака и дала нам всем шанс снова поверить влюбовь!

Громкие аплодисменты, смешки, крики «Горько!».Я наклонился, чтобы поцеловать её в щёку, но пьяная координация подвела, и моигубы скользнули к уголку её рта. Она отстранилась, едва заметно, но япочувствовал. В её гладах мелькнула не улыбка, а что-то острое, как стекло. Нотолпа ревела, музыка снова набирала громкость, и этот момент потонул вовсеобщем ликовании.

Всё было идеально. Она была здесь. Она быламоя. На виду у всех. Ловушка, которую я выстраивал неделями, тихо, терпеливо,захлопнулась. Теперь можно было переходить к следующему этапу. К настоящемуобладанию. Но не здесь, не на людях. Здесь нужно было просто наслаждатьсяпобедой.

Я откинул голову, смеясь чьей-то шутке, ипоймал её взгляд через зал. Она стояла, прислонившись к колонне, с пустымбокалом в руках, и смотрела на меня. И в этом взгляде, в последний раз за вечер,я прочитал не покорность. Я прочитал холодную, бездонную, нечеловеческуюясность. Как у хирурга, который уже приготовил скальпель. Но я был слишком пьянот триумфа, чтобы это испугаться. Я поднял в её сторону бокал. За нас.

А потом, когда музыка достигла максимума, а атмосфера — точкикипения, я решил, что пора. Пора уединиться. Сделать нашу маленькую личнуюпобеду окончательной. Я подошёл к ней, взял за руку.

— Пойдём. Отдохнём от шума, — сказал я, и мои пальцы сжали еёзапястье так, что она не могла вырваться. — Там есть одна комната… очень тихая.

Глава 20. Чаша терпения (POV Карина)

Вечеринка в «Лебеде» была кошмаром в кристальных софитах и подаккомпанемент приторного техно. Каждый сантиметр этого места кричал о деньгах,лишённых вкуса, и о власти, лишённой ума. Я сделала видимость, что смягчаюсь.Играла в оттаивающую невесту, чтобы усыпить бдительность Артёма и, что важнее,моих родителей. Моя цель была проста: выиграть время и чуть больше свободыпередвижений. Один неосторожный взгляд в сторону, один самостоятельный поход вкнижный — и я могла бы… Я сама ещё не знала, что. Связаться с кем? Сделать что?Но нужен был хотя бы шанс.

Лена была моим якорем в этом море лощёного лицемерия. Она жаламою руку под столом, когда тосты становились слишком похабными, и скалилась вусмешке, когда чья-нибудь ботоксная подруга Артёма оглядывала меня с ног доголовы.

— Держись, — шептала она мне на ухо. — Ты королева здесь. Онивсе — обслуга.

Но королевой чувствовала себя не я. Артём. Он расхаживал, какпетух на насесте, принимая поздравления и похлопывания по плечу. Я видела, какон менялся с каждым новым бокалом. Напускная галантность, которой он пичкалменя последние дни, таяла, как дешёвый лак. Его смех становился громче игрубее, взгляд — влажным, заинтересованным, цепким. Он смотрел на меня уже некак на ценный проект, а как на добычу, которую вот-вот подадут к столу.

— Друзья! — он взгромоздился на стул, чуть не пошатнувшись, изастучал ножом по бокалу. — Особое спасибо моей невесте!

Все повернулись ко мне. Десятки глаз. Голодных, любопытных,насмешливых. Он потянул меня к себе, его рука обхватила мою талию с такойсилой, что я едва не вскрикнула. Его губы, липкие и пахнущие коньяком, приземлилисьгде-то между щекой и углом моего рта. Толпа взревела: «Горько!» Я отстранилась,чувствуя, как по спине бегут мурашки отвращения.

Музыка снова взметнулась вверх, заглушая стук собственногосердца. Лену оттеснили куда-то в сторону, ко мне же прилипла какая-то девушка ссияющими от шампанского глазами.

— Ты просто счастливица! Артём — золото! А этот побег… это жетак романтично, правда? Как в кино!

Я не ответила. Я искала глазами выход, воздух, любое спасение. Ив этот момент его рука, тяжёлая и влажная, снова впилась мне в запястье.

— Пойдём, — его голос прозвучал прямо у уха, хрипло, интимно. —Отдохнём от этого шума.

Он не спрашивал. Он констатировал. И потащил. Я попыталасьвырваться, но его хватка была железной. Его друзья, видя это, заулюлюкали, засвистели.

— Артём, не торопись! — кто-то крикнул.

— Поздравляю, жених! — заржал другой.

Этот смех был последней соломинкой. Он звучал как одобрениенасилию.

Он втолкнул меня в небольшую комнату с бархатными стенами иглухой, звуконепроницаемой дверью. Щелчок замка прозвучал громче любого взрыва.Внезапная тишина оглушила. Пахло дорогим табаком, кожей и опасностью.

Его маска спала. Окончательно. Он прижал меня к стене, его тело,тяжёлое и пьяное, вдавилось в моё. Дыхание хлестало в лицо — алкоголь, агрессия,торжество.

— Ты моя, — прошипел он, и в его глазах не было ничегочеловеческого. Только голод. — Сегодня. Окончательно.

Его губы нашли мои в грубом, безобразном поцелуе, больше похожемна укус. Я отворачивалась, но он схватил меня за подбородок, заставляя менясмотреть на него. Его свободная рука рванула вниз — раздался противный звукрвущейся ткани. Платье на плече расступилось, обнажив кожу. Холодный воздух иего жадный взгляд обожгли одновременно.

Паника, знакомая, леденящая, поднялась к горлу. Но онанаткнулась на что-то новое. Не на страх. На ярость. Белую, кристальную,всесжигающую ярость.

Я боролась молча, отчаянно, пытаясь вывернуться, ударить,укусить. Но он был сильнее. Он оторвал меня от стены и швырнул на низкийкожаный диван. Воздух вырвался из лёгких. Он навис надо мной, его рукирастерзали пояс моего белья, грубые пальцы впились в кожу бёдер.

— Никуда ты не денешься, — хрипел он, его лицо было искаженогримасой, в которой смешались похоть, злость и слёзы. — Я терпел… я столькотерпел…

И в этот момент, глядя на егоперекошенное лицо, я вспомнила. Не Артура. Его урок. Его железную, безжалостнуюлогику. В бою нет места эмоциям. Есть цель. И уязвимые точки.

Паника испарилась. Осталась толькохолодная, смертельная ярость и чёткий расчёт. Он пытался прижать меня сильнее,его тело искало моё. Я перестала вырываться. На секунду замерла, будто сдалась.Он прошептал что-то победное, его хватка ослабла на долю мгновения.

И я ударила.

Не кулаком. Не беспорядочно. Я собралавсю силу, всю ненависть, всю отчаяние в ладонь и рванула её снизу вверх,основанием ладони, точно под диафрагму, в солнечное сплетение — туда, где нетзащиты, только нервные узлы.

Удар получился коротким, резким,невероятно сильным. Он даже не успел вскрикнуть. Из его горла вырвался толькохриплый, захлёбывающийся звук, как у рыбы, выброшенной на берег. Его глазаокруглились от непонимания и дикой боли. Он отпустил меня, схватившись заживот, и откатился, задыхаясь, на пол.

У меня не было ни секунды на раздумья. Явскочила, наступив на подол разорванного платья, едва не упав. Он лежал,скрючившись, давясь воздухом. Я наклонилась, подхватила с пола оторванный поясот платья и, не думая, со всей силы отшвырнула его в сторону — прочь от себя.Потом я посмотрела на него.

Он лежал на полу «Лебедя», в своёмсмокинге за несколько тысяч евро, жалкий, пьяный, уничтоженный. Не физически —моим ударом его не убить. Но морально. Полностью.

Я стояла над ним, поправляя остаткиплатья на плече, и дышала так тяжело, что в ушах звенело. Но внутри была тишина.Абсолютная, ледяная тишина.

— Ты никогда не будешь мне мужем, —сказала я, и мой голос в тихой комнате прозвучал звонко и чётко, как удархлыста. — Ты даже мужчиной перестал быть в моих глазах. Ты — жалкая, ничтожнаяпародия. На человека. На силу. На всё.

Он попытался что-то сказать, но смогтолько сдавленно закашлять.

Я не стала ждать. Я повернулась,откинула щеколду на двери, он даже не запер её на ключ, такой был уверен всвоей победе, и вышла в гулкий зал.

Музыка била в виски. Я прошла сквозьтолпу, не видя лиц, цепляясь взглядом за знакомое платье Лены. Она увидела меняпервой. Её улыбка мгновенно сменилась ужасом.

— Карина! Боже, что с тобой? Твоёплатье!

— Веди меня отсюда. Сейчас, — перебила яеё, хватая за руку. Мои пальцы дрожали, но голос был твёрдым. — И не спрашивай.Просто выведи.

Мы с Леной метались у служебного выхода,она пыталась поймать такси на пустой ночной улице, а я прижимала к плечуоборванный рукав платья, пытаясь скрыть дрожь, которую уже не могла остановить.В ушах всё ещё гудело от музыки и адреналина.

И тут с оглушительным, яростным грохотомраспахнулась тяжёлая дверь главного входа.

— КАРИНА!

Голос Артёма, хриплый, пьяный, полныйуничтожающей ярости, прорезал ночь. Он вывалился на паперть, смяв на своём путидежурного швейцара. Его смокинг был помят, волосы взъерошены, а в глазах горелчистый, нечеловеческий бред.

— Где ты, сука! — Он озирался, шатаясь,и его взгляд наконец упал на нас. — Ты думала, сбежишь?!

Лена вскрикнула и встала передо мной,выставив вперёд руки, словно могла его удержать.

— Отстань, Артём! Я уже вызвала полицию!

— Полицию? — он дико захохотал и сделалшаг вперёд, спотыкаясь. — Меня? Да я здесь… я здесь всё куплю! А ты… — он тыкалв мою сторону дрожащим пальцем, — ты сегодня кончишь со мной! Поняла? Я тебя…

Он не договорил. Из темноты за рядомприпаркованных машин возникла высокая, плотная тень. Она двигалась стремительнои беззвучно. Свет уличного фонаря упал на него, когда он уже был в двух шагах.

— А ты кто? — прохрипел Артём, замечаядвижение сбоку, но было уже поздно.

Тень заслонила свет, и в следующий мигАртём с диким, удивлённым воплем слетел с паперти, будто его смахнула лапамедведя. Он тяжело рухнул на асфальт, ударившись боком о бордюр.

Я замерла, не веря своим глазам.

Артём, кряхтя и ругаясь, пыталсяподняться.

—Ты что делаешь?! Да ты знаешь, кто я?! — он шипел, как раненый зверь,выплёвывая кровь и ярость. — Я тебя сломаю! Я тебя…

Тень наклонилась над ним. Голос, которыйраздался, был низким, тихим и от этого в тысячу раз страшнее любого крика. Внём не было злости. Была ледяная, абсолютная уверенность.

— Увижу тебя рядом с ней — уничтожу.

Это был голос Артура.

Сердце у меня остановилось, а потомзаколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он повернулся ко мне. Еголицо в полутьме было вырезано из гранита — жёсткие скулы, твёрдый подбородок,чёрные, невидящие глаза, которые в эту секунду смотрели только на меня. Онпротянул руку. Не для помощи. Для захвата.

— Идём.

Я машинально шагнула к нему, моя рукасама легла в его широкую, шершавую ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг моейкисти — не больно, но так окончательно, что любое сопротивление было немыслимо.

В этот момент Артём, с рыком безумца,поднялся с земли и с размаху бросился на Артура со спины.

— Руки прочь! Она моя!

Артур даже не обернулся. Он просторезко, почти небрежно, отбросил локоть назад. Удар пришёлся Артёму точно всолнечное сплетение. Тот сложился пополам с булькающим, захлёбывающимся звукоми рухнул на колени, а потом и на бок, скрутившись калачиком на асфальте,беззвучно ловя ртом воздух.

Лена стояла как вкопанная, её лицо былобелым от ужаса.

— Карина… что… кто это? — её голосдрожал.

— Это… это Артур, — смогла выдохнуть я,сама не понимая, что говорю.

Лена посмотрела на огромную фигуру,заслонявшую меня, на его безразличное, жестокое лицо, потом на хрипящего наземле Артёма.

— Охренеть, — простонала она. — Ты… ты сним поедешь?

Артур обернулся к ней, перехватив еёвзгляд.

— В машину, — сказал он коротко, непредставляясь, не объясняясь. Просто приказ.

— Я… я поеду с вами! — выпалила Лена,пытаясь собрать остатки решимости.

— Нет, — отрезал Артур, уже отводя меняк чёрному, заляпанному грязью внедорожнику, который стоял тут же, в тени, какбудто ждал.

Он открыл дверь пассажира и буквальновсадил меня на сиденье. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Он обошёл машину,сел за руль, завёл двигатель. В зеркале заднего вида я видела, как Лена, всёещё в шоке, судорожно что-то пишет в телефоне, а потом подбегает к окну и протянуламне его.

— Возьми! На всякий… — её голос былпрерывистым.

Артур не стал ждать. Он тронулся сместа, и «Лебедь» со своей позорной сценой остался позади, поглощённый ночью.

В салоне пахло бензином, кожей, холоднымметаллом и им. Молчание было оглушительным. Я сидела, прижав к груди телефонЛены, глядя на его профиль, освещённый приборной панелью. На его руки, лежащиена руле. Широкие, с выпуклыми костяшками, на одной из которых краснела свежаяссадина.

— Как ты узнал, что я тут? — прошепталая наконец, не в силах выдержать эту тишину.

Он не ответил. Не повернул головы. Еговзгляд был прикован к дороге, убегающей в темноту. В его молчании не былопренебрежения. В нём была та же яростная концентрация, что и тогда, когда онучил меня плавать или рубил дрова. Концентрация человека, который только чтопровёл операцию по извлечению и теперь везёт груз в безопасную зону.