Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

А я была этим грузом. Снова. Только наэтот раз я не прыгала в мусорный мешок сама. Меня выдернули из самого пекла.Предатель. Тиран. Спаситель.

В головене было мыслей. Был только рёв мотора, биение крови в висках и ледяное,бездонное понимание: назад дороги нет. Совсем. Я снова ехала к нему. Но тадевушка, что ехала к нему в свадебном платье, осталась там, на асфальте у«Лебедя». А эта… эта не знала, кто она. Знало только то, что руки, сжимающиеруль, были единственными, которые сейчас не вызывали в ней желания кричать.

Глава 21. Избавление (POV Артура)

Я тихо сходил с ума.Это был не бурный психоз, а медленное, тотальное отравление. Я — взрослыймужик. Ей — двадцать. Мне — сорок два. Я прошел Чечню, теракты, предательства ипотерю боевых братьев. А теперь не мог выбросить из головы образ девчонки,которая чистила морковь на моей кухне, глядя на меня с ненавистью и надеждойодновременно.

Чёрт возьми. Чёрт.Возьми.

Я пытался её забыть.Отправился в трёхдневный поход вглубь тайги с палаткой, будто физическимрасстоянием мог убить мысль. Встретил на тропе охотников, местных, потрёпанныхжизнью мужиков. Сидели у костра, делились самогоном.

— Артур, а чегохмурый? — спросил один, Сева, с лицом, изрезанным морозами и водкой. — Мужикодинокий, хозяйство большое, а ходишь, будто по миру тебя пустили.

— Дело, — буркнул я, отхлёбываяиз горла обжигающую жидкость.

— Дело женское, —хмыкнул другой, Генка. — По глазам видно. Бегаешь от него в лес, а оно внутрисидит, как заноза. Выковыривай сразу, браток. Или забирай к себе. А так —только травишься.

Я не ответил. Вылилостатки самогона в костёр, пламя взметнулось синим языком. Они засмеялись.

Вернувшись, я сголовой ушёл в работу. Урожай на грядках надо было убирать — я копал картошку,с силой вгоняя лопату в землю, пока спина не начинала гореть. Кормил кроликов,механически насыпая зерно, глядя, как они жмутся к кормушке. Заходил в конюшнюк своим двум лошадям, гнедому Грому и вороной Буре. Клал лоб на тёплую шеюГрома, вдыхал запах кожи, сена и пота.

— Глупо, — говорил яему тихо. — Всё это глупо. Просто слабость.

Но слабость неотпускала. Она жгла по ночам, когда в тишине дома слишком явственно слышалосьэхо её шагов, её смеха, когда она впервые съела всю тарелку супа. И её рыданий,когда я отправил её обратно.

Потом я увиделновости. Местный, пафосный телеканал. Светская хроника. И там — Виктор. Мой«друг». Уверенный, гладкий, дающий интервью о перспективах бизнеса. И небрежно,вскользь: «…да, семейные дела тоже налаживаются. Скоро порадуем хорошейновостью». Ведущая хихикнула: «Слухи о свадьбе вашей дочери с Артёмом Семёновымподтверждаются?» Виктор сделал загадочную паузу и улыбнулся: «Молодые сами всёрешат. Но мы, родители, только «за».

У меня в рукахтреснула кружка с чаем. Керамика впилась в ладонь, но я почти не почувствовалболи. Они снова вели её под венец. К этому… мальчишке. К этому хаму в дорогомкостюме.

Я не стал раздумывать.Раздумья — для слабаков. Я действую.

Достал старый,«чистый» телефон. Набрал номер, который не набирал года три.

— Слушаю, — голос натом конце был спокойным, без эмоций.

— Макс, это Королёв. Нужнаинфа на одного. Артём Семёнов, сын Сергея Семёнова, строительный холдинг«Строй-Вест». Всё, что есть. Особенно грязь. И приставь к нему своего человека.На постоянку. Я должен знать, где он и с кем. Каждый шаг.

— Будет сделано,командир. Сроки?

— Вчера.

— Понял.

Через два дня пришлапервая информация. Чистенький, вылизанный парень. Парочка мелких скандалов сДТП, замятых папиными деньгами. Несколько недовольных подрядчиков. Ничегосерьёзного. Но меня интересовало не это.

А потом, вечером, нателефон пришло сообщение от «тени», приставленной к Артёму.

«Объект с субъектомприбыли в клуб «Лебедь». День рождения субъекта. Много шума, охрана. Вход дляпосторонних закрыт».

Я сидел на крыльце,курил, смотрел на звёзды. Во рту был вкус пепла. Она там. С ним. На его днерождения. Улыбается, пьёт шампанское, играет в счастливую невесту. Возможно,уже простила. Возможно, уже… забыла. Или смирилась.

Я швырнул окурок втемноту. Слабость. Всё это — слабость. Не твоё дело, Королёв. Отпусти.

Но отпустить неполучилось. Через час пришло новое сообщение, короткое: «Вышли в соседнийпереулок. Субъект в ярости, ищет субъекта. Кажется, ссора».

Я уже был в машине,даже не помня, как оказался за рулём. Двигатель взревел в ночной тишине, когдая выруливал на трассу. Разум отключился. Остался только холодный, острыйинстинкт, знакомый по зачисткам: там свой в беде.

Я припарковался впереулке, в ста метрах от сияющего фасада «Лебедя». Видел, как она выскочиланаружу с подругой, бледная, в разорванном платье. Видел, как он повалился заней, пьяный, растрёпанный, животный. Слышал его крик, полный грязи и обладания.

— Где ты, сука!.. Тыдумала, сбежишь?!.. Ты сегодня кончишь со мной!

Эти слова, этискотские интонации выжгли во мне последние остатки сомнений. Я вышел из машины.Я не шёл — я нарастал из темноты, как материализовавшаяся кара.

Всё, что было потом,происходило быстро, чётко, на автопилоте. Его тупое удивление «А ты кто?».Короткий, сбивающий с ног удар. Его жалкие угрозы, полные мальчишеской,беспомощной злости «Да ты знаешь, кто я?!». Мой ответ, вырвавшийся из самойглубины, из того чёрного места, где хранится готовность на смерть: «Увижу тебярядом с ней — уничтожу».

Я взял её руку. Онабыла холодной и маленькой.

— Идём.

Он попытался напасть сзади — смешно. Локоть всолнечное сплетение, и всё. Детские игры.

Я усадил её в машину,отрезав попытки подруги вмешаться.

И вот мы мчим поночной дороге. Тишина в салоне гулкая, как после взрыва. Она сидит, сжавшись вкомок, прижимая к груди чужой телефон. И задаёт тот самый, единственный вопрос,на который у меня нет ответа.

— Как ты узнал, что ятут?

Я смотрю на дорогу,убегающую в свете фар. Что я могу сказать? Что я сошёл с ума? Что поставил нанего хвост, как на опасного цель? Что я часами смотрел на её пустую комнату ислушал тишину, которая стала невыносимой? Что её образ в разорванном платье напороге того клуба перечеркнул все мои принципы, всю мою железную логику?

Нет. Я не знаю, чтоответить. Потому что правда слишком проста и слишком страшна: я не мог иначе. Иточка.

Поэтомуя молчу. Пусть думает, что это случайность. Что я просто проезжал мимо. Любаяверсия будет лучше правды. Правды о том, что я, Артур Королёв, сломался. Из-занеё.

Глава 22. Плен ипричал (POV Карина)

Он молчал. Всю дорогу.Словно высеченный из гранита монумент самому себе — грозный, непроницаемый ибесконечно далёкий. Я тоже молчала. Что можно сказать человеку, которыйпоявляется из ночи, как призрак, чтобы выдернуть тебя из ада, в который ты, посути, вернулся по его же воле? Спасибо? За то, что исправил свою же ошибку? Илипроклясть? За то, что позволил этой ошибке случиться?

Напряжение виселомежду нами, густое, как смог, и ощутимое, как невидимый электрический ток. Ясмотрела в тёмное окно, на убегающие огни, на знакомый поворот, ведущий всторону гор. Я снова ехала по этой дороге. Снова к нему.

Злость клокоталавнутри, горькая и ядовитая. Он предал меня. Отдал, как ненужную вещь, тем, ктосломал бы её окончательно. Он видел мои слёзы, мою беспомощность — и всё равнооткрыл ворота и указал на дверь. А с другой стороны… с другой стороны, в этоймашине, пахнущей бензином и его кожей, я чувствовала то, чего не было ни вроскошном «Лебеде», ни в отцовском доме за высоким забором: абсолютную,животную безопасность. Он был силой. Хаотичной, непредсказуемой, опасной, носилой. И сейчас эта сила была на моей стороне. Противоречие разрывало меняизнутри.

Ворота, дом, двор. Всёто же, только темнота была гуще. Машина заглохла. Я сама, резким движением,откинула тяжёлую дверь и вышла на холодный, пахнущий прелой листвой и дымомвоздух. Я не собиралась ждать, пока он обойдёт и откроет. Я не его собачка.

— Проходи в дом, немерзни, — его голос прозвучал сзади, низкий, привычно командный. Он пробиралсяпод кожу, заставляя мурашки бежать по спине.

Я обернулась. Он стоялв двух шагах, его фигура заслоняла свет из окон дома. Я смотрела на него — наэто каменное, нечитаемое лицо — и не могла пошевелиться. Всё, что копилосьнеделями: боль, унижение, страх, предательство, — поднялось комом к горлу.

— Карина! — его голосстал резче, когда я не двигалась.

— Не кричи на меня! —вырвалось у меня, и плотину прорвало. — Я не пойду в этот дом! Ты понял? Непойду! — мой собственный голос звенел в ночной тишине, истерично и громко. —Вези меня обратно! К отцу, к матери, к чёрту на рога! Куда угодно! Я не хочуздесь быть!

Он сделал шаг вперёд,но я отпрыгнула назад, как ошпаренная.

— Ты думаешь, язабуду? Как ты отдал меня? Как сказал, что я для тебя — проблема? «Неинтереснакак женщина»? — я передразнила его ледяной тон, и от этого самой стало больно.— Я поверила тебе! Один раз, как последняя дура, я поверила, что ты — другой!Что ты не такой, как они! А ты… ты при первой же возможности просто избавилсяот меня! Отправил обратно в клетку, как нерадивую служанку! Ты знаешь, что былотам? Что он делал? — голос срывался на крик, слёзы текли по щекам, но я их несмахивала. — Он тыкал в меня пальцами и спрашивал, трогал ли меня Артур! Онрвал на мне одежду сегодня! И всё это — потому что ты не захотел разбираться!Потому что я была тебе «проблемой»! Ну так и вези свою проблему обратно! Я ненуждаюсь в твоём спасение, когда тебе удобно!

Я развернулась,намереваясь идти куда глаза глядят — к воротам, в лес, неважно. Любое местобыло бы лучше этого двора, который напоминал мне и о неделе надежды, и о днесамого горького предательства.

Я не успела сделать идвух шагов, как его рука, словно стальной капкан, схватила меня за запястье. Ирванула на себя.

Я вскрикнула, потерявравновесие, и ударилась лицом о его мускулистую, твёрдую грудь. От толчка вголове помутнело. Я пыталась вырваться, но его вторая рука обхватила меня заспину, прижимая так плотно, что стало трудно дышать.

— Глупая, — его голосгремел прямо у моего уха, сдавленный, хриплый. — Какая же ты глупая.

И прежде чем я успелачто-то выкрикнуть, его губы накрыли мои.

Это не был поцелуй.Это было наказание. Взятие. Утверждение власти. Его губы были жёсткими,безжалостными, они не просили — они заявляли. Я вырывалась, била его кулакамипо плечам, по груди, но это было, как биться о скалу. Он даже не дрогнул. Онлишь сильнее прижал меня к себе, и я почувствовала всю разницу в нашей силе —подавляющую, непреодолимую. Он поглощал мой гнев, мои слёзы, моё отчаяние, недавая вырваться ни звуку. В этом грубом, лишающем воли контакте была странная,извращённая справедливость. Он брал на себя вину. И брал меня. Всю. Безостатка.

Когда в моёмсопротивлении уже не осталось сил, когда тело обмякло, а рыдания стали тихими,глухими всхлипами, он оторвался. Его дыхание было тяжёлым и неровным. Он всёещё держал меня, не давая упасть.

— Успокоилась? —спросил он, и его голос был неожиданно тихим, почти обыденным.

Я не ответила. Немогла. Я просто смотрела на него сквозь мокрые ресницы, чувствуя, как губыгорят от его поцелуя, а сердце колотится где-то в самом горле.

Он легко, почтинебрежно, перекинул меня через плечо, как мешок с картошкой. Я ахнула отнеожиданности, но протестовать уже не было сил. Он нёс меня к дому, его шагибыли твёрдыми и быстрыми. Распахнул дверь ногой, пересёк прихожую и опустил надиван в гостиной, где ещё пахло старым деревом и его сигаретами.

Он зажёг свет, и язажмурилась от внезапной яркости. Когда открыла глаза, он стоял передо мной,скрестив руки на груди, глядя сверху вниз. В его взгляде не было ни злости, ниупрёка. Была усталость. И та же самая железная решимость, что и в первый день.

— Теперь поговорим, —сказал он. — Но сначала — чай. И переодеться. Ты вся дрожишь. И выглядишь… — онбросил взгляд на моё разорванное платье и смялся, — как после бомбёжки. Правилапомнишь? Чистая одежда в шкафу. Иди. Я буду на кухне.

Он развернулся и ушёл,оставив меня сидеть на диване, разбитую, поцелованную догола его поцелуем, исовершенно сбитую с толку. Он не оправдывался. Не просил прощения. Он просто…взял ситуацию под контроль. Снова. И странным образом, в этой тираничной,неоспоримой манере было больше уважения, чем во всей лицемерной галантностиАртёма.

Я медленно поднялась ипобрела в свою старую комнату. Всё было на своих местах. Даже резинка для волослежала на тумбочке. Как будто я не уезжала. Как будто эта неделя в аду былалишь дурным сном.

Но губы всё ещёгорели. И это было не сном. Это было заявлением. Яростным, несправедливым иабсолютным. И я, к своему ужасу, понимала, что в этой войне между моим разумоми моим израненным сердцем, сердце только что получило мощнейшее, запретноеподкрепление.

Глава 23. Исцелениераной (POV Артур)

Яждал её на кухне. Слышал, как льётся вода в душе. Эти звуки, которых не былоцелую вечность, теперь впивались в сознание, напоминая о той хрупкой норме, чтобыла нарушена. Я поставил на плиту чайник, достал заветную баночку с протёртойоблепихой и мёдом — лучшее от простуды и шока. Всё должно было быть поправилам. Но правила уже трещали по швам.

Онапришла через пятнадцать минут. Стояла в дверном проёме, будто не решаясь войтив круг света от лампы. Влажные тёмные волосы спадали тяжёлыми прядями на плечи.Чистая белая футболка, моя старая, доходила ей до середины бёдер, делая еёпохожей на подростка. Босые ноги, бледные на тёмном полу. Она смотрела на своипальцы ног, избегая моего взгляда.

—Ты простудиться хочешь? — голос прозвучал резче, чем я планировал.

Ясделал к ней два шага, и прежде чем она успела отпрянуть, подхватил её подколени и спину. Она легче пуха. Вскрикнув от неожиданности, она вцепилась мне вплечи, её пальцы впились в ткань футболки. Я не стал нести её к дивану. Яусадил прямо на кухонный стол. Дерево глухо стукнуло. Она сидела, широкораскрыв глаза, дыхание сбилось.

Яотвернулся, достал из комода пару толстых шерстяных носков. Опустился перед нейна одно колено.

Первоекасание. Мои пальцы обхватили её лодыжку. Кожа была холодной, влажной,невероятно гладкой. Я чувствовал, как она вздрагивает. Медленно, с непривычнойдаже для себя концентрацией, я натянул носок на её ступню, проводя ладонью посводу, по пятке, чувствуя под пальцами каждую косточку. Потом вторая нога. Таже процедура. Мои руки скользили выше, по икрам, мимо коленей, поправляя крайноска. Я поднял взгляд. Она смотрела на меня, заворожённая, испуганная, стёмным пламенем в глубине глаз.

Недумая, повинуясь импульсу, который был сильнее любого расчёта, я наклонился иприкоснулся губами к её левому колену. Легко, почти невесомо. Потом к правому.Это не был поцелуй страсти. Это был обряд. Я чувствовал, как под моими губамизадрожали её мышцы.

Яподнялся, заслоняя её собой от света. Раздвинул её колени и встал между ними,так близко, что наши тела почти соприкасались. Она откинула голову, чтобысмотреть мне в лицо. Я потянулся за кружкой с дымящимся чаем.

—Пей. С облепихой.

Онавзяла кружку двумя руками, её пальцы выглядели хрупкими на грубой керамике.Сделала первый, робкий, обжигающий глоток. Потом ещё. Я наблюдал, как двигаетсяеё горло. Затем я накрыл её руки, обхватывающие кружку, своими ладонями.Приблизил кружку к своим губам. Не отрывая от неё взгляда, сделал глоток.Горячо, сладко, горьковато от ягод. Наш совместный глоток. Ритуал доверия,которого не было.

—Расскажи мне, — сказал я, мои пальцы всё ещё лежали поверх её. — Что было послетвоего отъезда. Что этот молокосос делал?

Онапокрылась густым, тёмным румянцем. Стыд. Унижение. Они полыхали на её щекахярче любого огня. Она опустила глаза, но заставила себя говорить. Сначала тихо,сбивчиво. Потом громче, и слова полились потоком — цветы, театры, еголицемерная галантность, его пытливые, жадные взгляды. А потом — пустырь.Машина. Его руки. Его пальцы, проверяющие её, как товар. Его пьяное, искажённоелицо сегодня.

Скаждым её словом во мне, глубоко внутри, где годами спала холодная, спящаяярость, что-то закипало. Поднималось по позвоночнику чёрной, вязкой лавой. Явидел это. Видел его руки на ней. Слышал его слова. Я готов был встать, найтиего сейчас же и разобрать на молекулы. Медленно. Безжалостно.

Румянецна её щеках спал так же внезапно, как и появился. Осталась мертвеннаябледность. И слёзы. Тихие, беззвучные, они катились по её щекам одна за другой,оставляя мокрые дорожки. Я не дал им упасть. Я ловил их губами. Солевые каплина моём языке были горше любого яда. Я давал ей выплакаться, прижимая лоб к еёплечу, чувствуя, как бьётся её сердце — часто-часто, как у пойманной птицы.

—Меня нельзя любить, — прошептала она в моё плечо, и её голос был поломанным,детским.

Яотстранился, взял её лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя.

—Почему?

Онапопыталась отвернуться, но я не позволил.

—Ты меня видел? — её шёпот был полон такой боли, что у меня сжалось сердце.

—Видел. И в чём проблема?

—Ни в чём, — она вырвалась из моих рук и спрыгнула со стола, отступив на шаг. Еёглаза блестели от новой, оборонительной злости. — Можешь позвонить отцу. Пустьприедет. Забирает свою проблему.

—Ты не вернёшься к нему, — сказал я ровно.

—Что? — она фыркнула, и в этом звуке была истерика. — Я же проблема, Артур! Самсказал! Или забыл? Проблему решают! Так реши её, как умеешь! Отправь обратно!Или в полицию! Или к чёрту!

Онакричала, трясясь, выплёскивая на меня всю накопленную боль, всю ярость на себяи на меня. Я молчал, давая ей излиться. Потом, когда её голос стал срываться, ясделал шаг вперёд. Она отступила к стене.

—Думал, пару раз поцелуешь, и я всё забуду? — её губы дрожали. — Нет! Давай,решай! Решай свою проблему!

Онабыла прекрасна в своей ярости. Живая. Настоящая. Не та замкнутая, испуганнаятень, что приехала ко мне в свадебном платье. Не та кукла, которую наряжали дляпоказных ужинов. А вот эта — плачущая, кричащая, с глазами, полными огня иболи. И вдруг, сквозь туман её слов, сквозь её самоуничижение, до меня дошло.Щелчок. Прозрение.

—Я понял, — сказал я, и на моём лице, против воли, появилась улыбка. Не весёлая.Просветлённая. — Ты стесняешься своего тела.

Оназамерла, будто я ударил её.

—Нет! — выкрикнула она, но в её протесте была паника. Паника от того, что еёраскусили.

—Да, Карина, — я сделал ещё шаг, сокращая дистанцию до нуля. Мои руки легли настену по обе стороны от её головы, запирая её. — Ты говоришь о «проблеме». Отом, что тебя «нельзя любить». Ты не про душу. Ты про это. — Мой взглядмедленно, не скрывая, прошёлся по её фигуре под тонкой футболкой, по изгибамгруди, по линии талии, по бёдрам. — Тебе стыдно за то, что ты пышная. За то,что ты не костлявая манекенщица. Ты считаешь, что это — твой недостаток. Из-закоторого тебя можно только использовать или терпеть. Так?

Онане ответила. Она смотрела на меня, и в её глазах был настоящий, животный ужас.Ужас быть понятой. Быть разоблачённой до самой сокровенной, самой уязвимойсердцевины. Она закрыла лицо руками.

И я понял, что именно это и было корнем. Не её побег. Не еёнепокорность. А эта глубокая, въевшаяся в неё ненависть к самой себе. И это…это я мог исправить. Это была та самая мишень, по которой можно и нужно былобить. Не словами. Делом

Глава 24. Ночной дозор и утренние демоны(POV Артур)

Я впервые в жизни проспал. Рассвет ужеразмывал тёмные пятна на стене, а я всё ещё лежал, не в силах пошевелиться,потому что рядом, спиной ко мне, спала она. Всё в той же белой футболке,которая задралась за ночь, открыв бледную кожу поясницы и мягкий изгиб бедра.Её дыхание было ровным, глубоким, и каждый её тихий выдох казался мненарушением всех законов физики и здравого смысла. Режим, мой железный каркас,был сломан. И мне было плевать.

После нашего разговора она ушла в своюкомнату, хлопнув дверью с такой силой, что стекла задрожали. Я не пошёл за ней.Давление нужно сбрасывать постепенно, иначе взорвётся. Я отправился к себе, лёги долго смотрел в потолок, слушая тишину, которая теперь снова была наполненаеё присутствием.

Среди ночи тишину разорвал крик. Короткий,пронзительный, полный животного ужаса. Потом ещё. Я был на ногах раньше, чемосознал это. Распахнул дверь её комнаты.

Одеяло лежало на полу. Она металась наподушке, её лицо было искажено гримасой страха, волосы прилипли ко лбу.

— Нет! Не трогай меня! Отстань! — её голос былхриплым, надрывным, не спящим.

Кошмар. Её личный демон пришёл в гости.

Я подошёл к кровати, осторожно, чтобы не напугатьрезко, коснулся её плеча.

— Карина. Проснись. Это сон.

Она вздрогнула всем телом и распахнула глаза.Они были огромными, тёмными, полными неотступного ужаса. Она не узнавала меняпервые секунды, дыхание её было частым и прерывистым.

— Это… я…

— Ты в безопасности, — сказал я твёрдо, садясьна край кровати. — Это был сон.

Она смотрела на меня, и постепенно паника в еёглазах стала уступать место растерянности, а потом — стыду. Она потянула футболкувниз, пытаясь прикрыться.

— Прости… я, наверное, кричала…

— Не извиняйся.

Я не думал. Просто легонько подтолкнул её кстене, сам улёгшись с краю, и притянул к себе. Она замерла, напрягшись. Но япросто обнял её, положил свою руку ей на голову, прижимая к своему плечу.

— Спи. Я тут.

Она сначала оставалась жёсткой, как доска,потом постепенно, медленно, расслабилась. Её дыхание начало выравниваться. Итогда она задала вопрос, шёпотом, в темноту:

— Ты когда-нибудь любил?

Прямота вопроса застала врасплох. Я могсоврать. Уклониться. Но после сегодняшнего вечера ложь казалась предательством.

— Да, — ответил я, и слово прозвучало неожиданногромко в тишине комнаты.

— Почему ты не с ней? — её шёпот стал ещётише.

Я закрыл глаза. Картинки, которые обычнодержал за семью замками, полезли наружу. Тёплое южное солнце. Смех, звонкий,как колокольчик. Тёмные, как смоль, волосы и глаза, в которых отражалось небо.Мадина.

— Её убили, — сказал я ровно, без пафоса. —Это было в Чечне. Она была медсестрой в полевом госпитале. Пришла «гостеваяракета». Никто не виноват. Просто война.

Я рассказывал. Не всё. Не про то, как искал еёсреди обломков. Не про то, как два дня не мог разжать челюсти. Я рассказывалпро то, какая она была. Упрямая. Весёлая. Не боялась ничего и никого. Любилачерешню и старые советские фильмы. Она была моей тихой гаванью помимо всегоэтого ада.

Карина слушала, не перебивая. Я чувствовал,как её тело окончательно расслабляется, приникая ко мне. Когда я закончил, вкомнате повисла тяжёлая, но уже не неловкая тишина.

— Жаль, — прошептала она. — Она, наверное,была счастлива с тобой.

— Да, — согласился я. — Наверное.

Через несколько минут её дыхание сталоглубоким и ровным. Она уснула. Я лежал, глядя в потолок, чувствуя вес её головына своём плече, и думал о том, как странно устроена жизнь. Одна война забрала уменя женщину. Другая — привела ко мне девушку, которую нужно было защищать отвойны её же собственной семьи.

Я задремал лишь под утро. А разбудил меня небудильник, а резкий, незнакомый звук машины за воротами. Не тихий гулдвигателя, а наглый, требовательный гудок. Потом — удар кулаком по металлу.

Я осторожно, чтобы не разбудить Карину,высвободился из-под неё, переложил её голову на подушку и натянул штаны ифутболку. Вышел на крыльцо, хмурый и невыспавшийся.

У ворот стоял Виктор. Один. Его лицо былосерым от злости и бессонницы.

— Артур! Открывай! Немедленно!

Я медленно подошёл к воротам, но не открыл засов.

— С чего визит, Вить?

— Не Вить мне тут! — он почти кричал. — Гдемоя дочь?! Верни её! Сию же минуту!

— Она спит, — ответил я спокойно.

— Выводи её, Артур! Ты что, совсем охренел? Тыже сам её вернул! Ты понимаешь, что ты натворил вчера?!

— Представляю.

— Нет, не представляешь! — Виктор вцепилсяпальцами в прутья ворот. — Артём в больнице! Сломанные рёбра, сотрясение! Егоотец рвёт и мечет! Это же сын его, единственный наследник! Он меня сожрёт! Всюсделку к чёрту! Я всё потеряю!

В его голосе был настоящий, панический ужас.Не за дочь. За деньги, статус, договорённости.

— Ну и что? — спросил я.

— Как «что»?! — он опешил. — Артём подастзаявление! У него связи! Тебя посадят, Артур! Надолго! За нанесение тяжких! Тычто, хочешь сгнить в тюрьме из-за этой дуры?!

Это было слишком. Я резко дёрнул щеколду ираспахнул ворота. Виктор отпрянул на шаг. Я вышел наружу, подойдя к немувплотную.

— Послушай меня внимательно, Виктор. Тыхочешь, чтобы Карина закончила, как Алина?

Маска с его лица спала мгновенно. Онпобледнел, глаза стали пустыми. Алина — его младшая сестра. Которая всемнадцать выбросилась из окна после того, как её выдали замуж запятидесятилетнего «друга семьи». Об этом не говорили. Этого стыдились. Я знал. Отсвоего отца слышал, давно.