Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

Иллюзию. Всё, что я ейдал, оказалось иллюзией. И в этом была моя собственная, горькая слабость.

Я вошёл в дом. Накухне стоял запах её незавершённого супа и кофе. На столе — два стакана. Наполу у стула — случайно оброненная её резинка для волос, чёрная, простая. Яподнял её, сжал в кулаке. Пластмасса впивалась в ладонь.

Пустота становиласьфизической. Давила на грудную клетку изнутри, мешала дышать. Мне нужно было еёзаполнить. Чем угодно. Болью, яростью, огнём.

Я направился вподсобку, в дальний угол, за ящиками с инструментами. Там, в пыли, десять летстояла нераспечатанная бутылка «Белуги». Подарок от сослуживцев при увольнении.«На чёрный день, командир». Похоже, этот день настал.

Я вынес бутылку накухню, поставил на стол. Достал единственный гранёный стакан. Не стал искатьзакуску. Просто налил до краёв прозрачной, обжигающей холодом жидкости.Посмотрел на стакан. За ним в окнеотражалось моё собственное лицо — измождённое, с тёмными провалами глаз. Яподнял стакан.

— За здравый смысл, —прохрипел я в пустоту и опрокинул его в себя одним движением.

Огонь прошёл попищеводу, разлился в желудке тлеющим углём. Хорошо. Гораздо лучше, чем этаедкая, беспомощная горечь. Я налил ещё. Выпил. Стало жарко. Голова загудела, нопустота не уходила. Она становилась больше, гулкой, как пещера, и в её глубинемаячил её взгляд — последний, полный не боли даже, а полного, абсолютногокрушения веры. «Ты меня предал».

— Чёрт! — я рванулся сместа, с силой швырнув пустой стакан в раковину. Стекло разбилось соглушительным треском, разлетевшись осколками. Звук на секунду заполнил тишину.Потом стало ещё тише.

Нужно было двигаться.Действовать. Я вышел наружу. Сначала просто прошёлся по периметру, но ноги самипонесли меня туда — к причалу. К месту, где она сидела вчера. Где я коснулся еёгуб. Я сорвал с себя футболку и ботинки, нырнул в озеро. Вода, всегда ледяная,теперь обожгла кожу, как кипяток. Я плыл изо всех сил, яростными, разрывающимиводу гребками, пытаясь уйти от самого себя, от её лица в окне машины. Доплыл добуя и обратно. Вылез, тяжело дыша. Сердце колотилось, мышцы горели. Но внутри,под слоем физического истощения, пустота лишь зияла ещё чернее, подпитываяськонтрастом. Раньше после такой нагрузки в голове была чистота. Теперь — толькоеё имя, отскакивающее от стенок черепа.

Вечер. Я вернулся вдом. Темнота сгущалась за окнами. Я зажёг свет на кухне, и он высветил одинокуюбутылку на столе. Я снова налил. И снова. Третья порция притупила остроту, ноне заполнила пустоту. Она сделала её вязкой, тягучей, как смола. Мысли сталимедленными, тяжёлыми, но от этого не менее мучительными. Я видел, как оначистит морковь. Как плывёт, старательно и сосредоточенно. Как смотрит на меняснизу вверх, с вызовом и страхом одновременно. «Ты для меня неинтересна какженщина». Ложь. Громадная, чудовищная ложь, которую я вбил в неё, как гвоздь.Интересна. Слишком. Опасным, запретным, сводящим с ума интересом.

Мне нужно было сменитьобстановку. Вырваться из этих стен, которые теперь дышали её отсутствием. Янатянул куртку, сунул в карман пачку сигарет и вышел. Не к воротам. Черезчёрный ход, напрямик через лес, к просёлочной дороге, что вела к посёлку.

«У дяди Васи» горелсвет. У входа толпились местные пацаны, лет по семнадцать-восемнадцать. Громкоспорили о чём-то, матерились, потягивали дешёвое пиво из банок. Я проходилмимо, пытаясь не замечать, уткнувшись взглядом в асфальт.

— О, смотри-ка, нашотшельник вышел погулять! — раздался громкий, нарочито-нахальный голос. — Чеготакой кислый, дядь? Девчонка, что к тебе приезжала, свалила?

Я замер. Повернулголову. Говорил долговязый парень в спортивном костюме, с наглой ухмылкой. Онивсе смотрели на меня, оценивающе. Видимо, слухи уже разошлись.

— Иди своей дорогой, —глухо бросил я, пытаясь обойти их.

— А чего он такойважный? — вступил другой, пониже, коренастый. — Думает, раз бывший спецназ, товсем тут крут. Девку отберёт, а потом выгонит, как щенка. Не понравилась, чтоли? — он фыркнул. — Может, мы бы её потешили, раз у тебя не вышло.

Это было последнейкаплей. Вся ярость, всё отчаяние, вся бессильная злоба на себя самого нашливыход в этом тупом, подростковом вызове. Я не думал. Я развернулся и двинулсяпрямо на того, что говорил последнее.

— Повтори, — мой голосбыл тихим и скрипучим, как ржавая пила.

Он отступил на шаг, ноего дружки подначивающе загудели. Он выпрямился.

— Я сказал, что…

Мой удар пришёлся ему точно в солнечное сплетение. Онсложился пополам с хриплым выдохом. Но я не рассчитал силу, пьяный, ослеплённыйяростью. Или рассчитал, но мне было всё равно. Второй, тот долговязый, сразмаху ударил меня сбоку по корпусу. Тупая боль разлилась по рёбрам. Я даже некрякнул, просто развернулся и всадил ему кулак в лицо. Хруст. Крик.

На мгновение япочувствовал старую, почти забытую ясность. Чистый, примитивный гнев. Не наних. На себя. На мир. На Виктора. На неё, за то, что вломилась в мою жизнь ивсё перевернула. Они были просто громоотводом.

Но их было трое. Покая возился с двумя, третий, поменьше, ловко подсек меня, и я рухнул на асфальт,ударившись плечом. Они набросились, туманя пьяными, злыми ударами. Я пыталсяприкрыться, выбраться, но ноги заплетались, а в висках гудела водка и её глаза.Кто-то пнул меня по рёбрам — туда, куда пришёлся первый удар. Боль, острая ичистая, пронзила пустоту.

Хозяйка магазинавыскочила на крыльцо с криком:

— Да что вы, сволочи!Артура бьёте! Я полицию вызову!

Пацаны, пошатываясь,отступили, что-то бормоча. Долговязый держался за нос, из которого текла кровь.Они быстро ретировались в темноту.

Я лежал на холодномасфальте, пытаясь отдышаться. Бок горел огнём. Вкус крови и водки стоял во рту.Я смотрел в чёрное, беззвёздное небо. Физическая боль была отличной.Конкретной. Она заполняла. Она была моей.

Хозяйка, тётя Валя,подошла, помогая подняться.

— Артур, ты чего?Пьяный? С этими отбросами связался? Девчонка-то твоя… она в порядке?

Я отстранился от её помощи,встал сам, пошатываясь.

— Не моя девчонка, —прохрипел я. — И никогда не была.

И,игнорируя её возмущённые оклики, побрёл обратно к лесу, к своему дому, к своейпустоте, которая теперь хотя бы ныла в такт сломанным, наверное, рёбрам. Этобыло хоть какое-то чувство. Не то слабое, липкое, что оставила после себя она.А настоящее, мужское, простое. Боль и злость. С ними я знал, что делать. Ихможно было перетерпеть. А вот как перетерпеть эту тишину на кухне и резинку дляволос, сжатою в кармане, я не знал.

Глава 15. Сделка с дьяволом (POV Карина)

Ровно в восемь под окном заурчал знакомыйдвигатель. Я смотрела вниз, как Артём вышел из машины, поправил идеальный рукавпиджака и направился к подъезду. В его походке не было и тени сомнения. Онпришёл забрать своё. То, что ему, по его мнению, принадлежало.

Я надела то, что приготовила мать: строгуююбку-карандаш и светлый свитер. Бросила в рюкзак книги, которые не собираласьоткрывать. Внутри была ледяная, пустая тишина, как в доме Артура после отъезда.Но теперь эта тишина была моим щитом.

Он ждал в прихожей, разговаривая с моим отцомо чём-то деловом. Увидев меня, кивнул отцу и сделал шаг навстречу, на лице —подобранная, снисходительная улыбка. Он потянулся, чтобы обнять меня за талию ипоцеловать в щёку. Я не отстранилась. Я просто выставила ладони вперёд, создавмежду нами небольшой, но непреложный барьер из воздуха и собственной воли.

Его улыбка сползла.

— Что такое? — его голос стал на полтона ниже,предупреждающим.

— Поговорим в машине, — сказала я ровно,обходя его и выходя на улицу. Я слышала за спиной его возмущённое фырканье иодобрительное молчание отца.

В машине пахло дорогим ароматизатором«свежесть альпийских лугов». Он резко тронулся с места.

— Ну? Какие ещё представления? Ты хотьпонимаешь, какой ущерб нанесла? Моя семья, моя репутация… все эти дурацкиевопросы…

— Я не люблю тебя, Артём, — перебила я его,глядя прямо перед собой на убегающую дорогу. Мои слова повисли в надушенномвоздухе. — Это свадьба, этот «альянс» — никогда не было моим желанием.

Он сжал руль так, что побелели костяшки.

— И что? Желания — для детей. У взрослых естьобязанности.

— Вот потому я и предлагаю сделку, —повернулась я к нему. Его профиль был напряжённым. — Ты не трогаешь меня.Никаких попыток, никаких «прав мужа». А я… я буду продолжать играть роль. Твояневеста. Послушная, приличная. На людях. Мы закончим институт, может быть, дажесыграем свадьбу для галочки. Но это будет спектакль. Только спектакль.

Он ничего не ответил. Просто смотрел надорогу, а по его скуле бежала нервная дрожь. Молчание было страшнее крика. Я незнала, принял он моё предложение или просто копил злость.

В институте косые взгляды, шёпот за спиной иоткровенные усмешки преследовали меня по коридорам. Я была главной сплетнейсезона. «Сбежавшая невеста». На паре по философии местная «мисс совершенство»,дочка какого-то ректора, сидевшая сзади, запустила в меня карандашом. Он ударилв плечо и отскочил с глухим стуком.

— Слышала, ты сбежала прямо из-под венца, — еёголосок, сладкий и ядовитый, пронёсся по рядам. — Чем тебе Артём не угодил? Красавчик,богатый, из хорошей семьи… Ума не хватило оценить?

Я обернулась. Не злясь. Просто посмотрела наеё кукольное, самодовольное личико.

— Вот и выходи за него сама, раз он так хорош,— сказала я тихо, но так, что услышали все вокруг. — Свободен, насколько язнаю.

Она покраснела от злости, а я повернуласьобратно к доске. Защита была выстроена. Хлипкая, но была.

После пар я встретилась с Леной в маленькомсквере возле института. Увидев меня, она чуть не расплакалась.

— Кара, ты как? Он… он тебя не трогает?

— Пока нет, — я пожала плечами, пытаяськазаться небрежной. — Я предложила ему сделку. Видимость взамен на…неприкосновенность.

— И он согласился? — в голосе Лены былскепсис.

— Не сказал ни да, ни нет. Молчит.

— Это плохо, — прошептала она. — Молчание —оно всегда против тебя.

И как будто в подтверждение её словам, кскверу, визжа шинами, подъехал его Lexus. Он вышел, и по его лицу было видно —плохо. Очень плохо. Он шёл к нам быстрыми, жёсткими шагами, игнорируя Лену, какпустое место.

— Домой. Сейчас.

— Я ещё…

Он не стал слушать. Его рука, как стальнойкапкан, впилась мне в запястье. Больно. Он потащил меня к машине. Ленавскрикнула, пытаясь встать между нами, но он отшвырнул её взглядом, полнымтакой холодной ярости, что она отступила.

Он втолкнул меня на пассажирское сиденье, селза руль и рванул с места. Мы ехали не домой. Он свернул на какую-то пустыннуюпросёлочную дорогу, ведущую в лесопарк, и резко затормозил на обочине, вглухом, безлюдном месте.

Тишина в салоне стала звенящей. Я прижалась кдверце, сердце колотилось где-то в горле.

— Артём…

— Заткнись, — его голос был сдавленным. Онповернулся ко мне, и в его глазах, всегда таких самодовольных, я увидела боль.Настоящую, дикую, искажённую обидой и унижением боль. — Мне всё рассказал твойотец.

Лёд пробежал по спине. Что? Что он мограссказать?

— Что? — выдавила я.

— Всё! — он крикнул, ударив ладонью по рулю. —Что ты сбежала к этому… к этому отбросу! Королёву! Что ты жила у него! Неделю!— Он схватил меня за плечи, тряся. — Ты трахалась с ним? Ответь! Ты отдаласьэтому грубому быдлу, а мне, своему жениху, ты даже поцеловаться нормально недаёшь?!

Его лицо было искажено гримасой настоящегострадания. Он был не просто зол. Он был уничтожен в своём мужском эго.

— Нет! — выкрикнула я, пытаясь вырваться. —Ничего такого не было!

— Врёшь! — он не верил. Его пальцы впились вмои плечи. — Он тебя трогал? Целовал? Говори!

— Нет!

Внезапно его хватка ослабла. Но это было неотпускание. Это было переключение. Его взгляд упал на мою юбку. Быстрым, резкимдвижением он задрал её, обнажив мои бёдра и простые хлопковые трусики. Явскрикнула, пытаясь прикрыться, но он схватил мои запястья одной рукой и прижалк сиденью.

— Докажи, — прошипел он, и в его голосе вдругпрорвались слёзы. Слёзы бешенства, беспомощности и жестокости. — Докажи, что онтебя не трогал.

И его свободная рука рванулась вперёд. Не дляласки. Для проверки. Грубые пальцы с силой просунулись под резинку моихтрусиков, впиваясь в самую интимную, защищённую часть меня.

Боль. Унижение. Паника. Всё смешалось в одинсплошной, оглушающий крик в моей голове. Я билась, но его хватка была железной.Он искал там… что? Признаки другого мужчины? Следы чужого владения?

— Прекрати! Вытащи руку! — я рыдала,задыхаясь, чувствуя, как его пальцы царапают нежную кожу, как отвращениеподнимается к горлу.

— Он был здесь? — его лицо было близко, мокроеот слёз и пота, страшное в своей искажённой муке. — Отвечай! Он был внутритебя?

— Нет, чёрт тебя дери, нет! Он не такой, какты! — выкрикнула я последнее, что пришло в голову.

Он замер. Его пальцы внутри меня дрогнули. Онсмотрел на меня, и в его взгляде будто что-то надломилось. Не раскаяние.Какое-то другое, более страшное осознание. Что даже если физически её нет, онаесть. Тень другого мужчины. Того, кто не просил, а брал. Но брал не так. Не дляпроверки. А потому что… хотел.

Он медленно, почти нехотя, вытащил руку.Отстранился. Сел на своё место, уставившись в лобовое стекло пустым взглядом.Я, рыдая, судорожно поправила юбку, отползая как можно дальше к двери, стирая скожи ощущение его прикосновения, которое жгло хуже огня.

Он завёл машину. Без слов. Мы поехали обратнов город. Тишина в салоне теперь была другой. Насыщенной. Насыщенной егосломанной гордостью и моим свежим, глубоким ужасом.

Сделка быларасторгнута, даже не успев вступить в силу. Война объявлена. И я только чтопоняла, на чьей территории будут проходить самые жестокие бои. Не на людях. Авот здесь, в закрытой машине, на пустой дороге. Где некому услышать мой крик.

Глава 16. Право собственности (POV Артём)

После разговора сВиктором я был в бешенстве. Не злости. Не раздражения. Это было животное,слепое бешенство, от которого темнело в глазах и сводило челюсти.

Мы сидели в егокабинете, он наливал мне коньяк — дорогой, выдержанный, а я чувствовал его вкускак бензин.

— Она провела у негонеделю, Артём, — сказал Виктор, отставляя бокал. — В отрыве от мира. У мужчины.Ты понимаешь, о чём я?

Я понимал. Каждаяклетка моего тела понимала. Картинки лезли в голову самопроизвольно: этотгрубый солдафон, этот дикарь с руками, как ломы, касается её. Смотрит на неё. Аона… она сбежала к нему. Ко мне — нет. К нему — да.

— Я поговорю с ней, —скрипнул я, сжимая бокал.

—Говори. Но помни:теперь это не просто ваша ссора. Это вопрос репутации. Моей, твоей, нашейсемьи. Если там что-то было… это нужно пресечь. На корню. И доказать ей, и ему,кто здесь хозяин.

Хозяин. Да. Именно этослово жгло мне мозг. Я был хозяином. По договору. По праву. А какой-тоотщепенец в лесу посмел покуситься на мою собственность.

Всю дорогу доинститута я пытался успокоиться. Но стоило ей выйти с этой своей подружкой, сэтим вызовом в опущенных глазах… Я видел, как они шепчутся. Наверное, смеютсянадо мной. «Смотри, жених-рогоносец приехал». Я не выдержал. Я вытащил еёоттуда на глазах у всех. Пусть видят. Пусть знают, что она моя, и я её никомуне отдам.

Но в машине онамолчала. Это молчание было хуже любых оскорблений. В нём читалось презрение. Итогда я свернул туда, на пустырь. Мне нужно было посмотреть ей в глаза. Узнатьправду.

— Ты трахалась с ним?

Её «нет» было такимискренним, таким полным отвращения — но не к тому дикарю, а ко мне — чтобешенство перехлестнуло через край. Разум отключился. Остался только инстинктсамца, чью территорию нарушили. Мне нужно было доказательство. Не словесное.Физическое. Я должен был убедиться, что её самое сокровенное, то, что должнобыло принадлежать мне, не несёт на себе следов другого.

Я задрал её юбку. Еёкожа была бледной, гладкой. Трусики — простые, хлопковые, не те кружевные, чтоя дарил. От этого стало ещё больнее. Как будто она специально. Я сунул руку.Она вскрикнула, забилась, но я был сильнее. Я искал… не знаю, что.Сопротивление, напряжение, что-то, что подтвердило бы мои худшие опасения. Авнутри было тесно, девственно, и от этого осознания — что физически он её небрал — стало не легче. Стало в тысячу раз хуже. Потому что это значило, что онвзял что-то другое. Что-то более важное.

— Он не такой, как ты!— её крик прозвучал как приговор.

Я отдернул руку, будтообжёгся. Сел за руль. В глазах стояла мгла. Любовь? Нет. Это было нечто другое.Жестокое, удушающее чувство собственности, смешанное с болью от того, что моявещь, моя красивая, пышная, дорогая вещь, мечтала о другом. О грубом,примитивном куске мяса в лесу.

Она всю дорогу рыдала,тихо, в спазме, уткнувшись лицом в окно. Мне хотелось её ударить. Или прижать ксебе. Я не сделал ни того, ни другого.

Я привёз её домой.Она, не глядя на меня, вытерла лицо, поправила волосы и юбку, и вышла из машиныс таким видом, будто выходила из такси. Я проводил её до двери. Её матьвстретила нас в прихожей, её взгляд скользнул по заплаканному лицу дочери,потом ко мне — вопросительно, но без осуждения. Она всё понимала.

— Артём, Виктор вкабинете. Хочет обсудить с тобой кое-какие вопросы, — сказала она ровнымголосом.

Я кивнул и прошёлмимо, поднимаясь по лестнице. На втором этаже, проходя мимо её комнаты, яуслышал глухие, подавленные всхлипы. Рыдания, которые она душила в подушку.Звук бился о дверь и впивался мне прямо в грудь.

Карина плакала. И яснова был причиной. Не он. Я.

Проблема была в том,что я любил её. Да, именно так. В моём искажённом, собственническом понимании —любил. Я выбрал её из десятков других не просто для альянса. Мне нравилось, какона выглядит. Её мягкость, её покорность - казавшаяся тогда покорностью, дажеэта её лёгкая неуверенность, которую, как я думал, я смогу исправить. Она былаидеальным проектом. Моей будущей женой, матерью моих детей, лицом моей семьи. Итеперь этот проект был испорчен. В него вторгся вирус. Имя ему — Артур.

Я постучал в кабинет ивошёл. Виктор сидел за столом, на столе лежали бумаги.

— Садись. Поговорили?— спросил он, отложив папку.

— Поговорили.

— И?

— Она отрицает. Чтомежду ними что-то было.

Виктор внимательнопосмотрел на меня, оценивая моё состояние.

— Верю. Артур —человек принципов, хоть и с придурью. Он бы не стал. Но дело не в факте. Дело внамёке. В тени. Эта тень теперь будет всегда между вами, если её не устранить.

Он сделал паузу.

— Наши общие планы,Артём, никуда не делись. Брак должен состояться. И он состоится. Но теперьусловия меняются.

Он подвинул ко мнелисток.

— Это — дополнение кнашему соглашению. В случае, если брак по каким-то причинам не будет заключёнили будет расторгнут по инициативе Карины, твоя семья получает полнуюкомпенсацию всех убытков, включая репутационные. Плюс процент от будущих сделокмоей компании на следующие пять лет.

Я просмотрел цифры.Они были астрономическими. Это был кабальный документ, который практическипродавал Виктора мне в рабство на годы вперёд в случае провала.

— Вы уверены? —спросил я.

— Я уверен, что моядочь больше не совершит глупостей, когда поймёт, во что они обойдутся её семье,— холодно сказал он. — И я уверен, что ты сделаешь всё, чтобы этих глупостей небыло. Любыми методами. Я даю тебе карт-бланш, Артём. Верни её в русло. Сделайеё твоей по-настоящему. Чтобы она и думать забыла о том, что есть какая-тодругая жизнь. Ты же её любишь, не так ли?

Последняя фразапрозвучала как издевательство. Но в ней была и правда. Да. Люблю. Каксобственник. Как хозяин. Как человек, который уже вложил в этот проект слишкоммного, чтобы отступать.

— Я понимаю, — сказаля, подписывая бумагу без колебаний.

— И ещё кое-что, —Виктор достал маленький, элегантный коробок. — Свадьба. Мы не будем откладыватьеё надолго. Через месяц. Тихая, семейная церемония за городом. Без лишних глаз.Чтобы раз и навсегда поставить точку в этой истории.

Месяц. У меня былмесяц, чтобы стереть из её головы и сердца всё, что было связано с темчеловеком. Чтобы доказать ей, кто здесь главный. Кто её мир.

Я вышел из кабинета.Всхлипывания за её дверью уже стихли. Была тишина. Глубокая, беспросветная.

Я спустился вниз,вышел на улицу, сел в машину, но не завёл её. Просто сидел, глядя на освещённыеокна её комнаты на втором этаже. Любовь. Да, это была любовь. Уродливая,токсичная, как болотный газ, но от этого не менее реальная. Я не мог отпуститьеё. Не мог позволить, чтобы её мысли, её тело, её будущее принадлежали кому-тоещё.

Она будет моей.Полностью. Безраздельно. И если для этого нужно сломать её волю, уничтожитьпоследние воспоминания о той неделе свободы — я сделаю это. Потому что та теньв лесу, этот Артур, уже проиграл. Он отдал её обратно. А я — никогда. Даже еслией от этого будет больно. Даже если она будет ненавидеть меня до конца своихдней. Лучше ненависть в моих руках, чем чья-то ещё призрачная защита в глухомлесу.

Я завёл двигатель иуехал в ночь, твёрдо зная свой путь. Путь завоевателя, возвращающего своё.Любой ценой.

Глава 17. Шёлковая клетка (POV Карина)

Каждое утро ровно в8:05 раздавался звонок домофона. Не Артём лично — он не позволял себе такихнеконтролируемых визитов. Доставщик в белых перчатках вручал консьержу коробку.И каждый день — пионы. Не розы, не гладиолусы, не те показные, безликие букеты.Пионы. Пышные, бархатные, цвета спелой клубники или сливочного крема. Моилюбимые. Я ни разу не говорила об этом при нём. Но он спросил маму. И теперьэто оружие — знание моей слабости — прибывало ежедневно, как дань, какнапоминание: я тебя изучил. Я всё про тебя знаю.

Они стояли вхрустальной вазе в моей комнате, и их тяжёлый, сладковатый запах смешивался сзапахом пыли на моих старых книгах и казался мне удушающим. Я смотрела на них идумала: сколько он заплатил, чтобы достать их не в сезон? И понимала — не вденьгах дело. В демонстрации. Он мог. Для меня. Посмотрите все, какой онвнимательный.

Вечера были расписаны,как боевой график. Театр — премьера сезона, на которую невозможно было достатьбилет. Кино — закрытый показ фильма, который выйдет только через полгода, вобществе режиссёра и пары кинокритиков. Ужины — не просто в ресторанах, а затем самым столиком у панорамного окна, откуда весь город лежал, как ковёр унаших ног. Он был безупречен. Открывал дверь машины, подавал руку, угадывалблюдо, которое я выберу из меню взглядом, и заказывал его первым. Он говорилправильные слова.

— Я понимаю, чтопричинил тебе боль. Дай мне шанс всё исправить, — звучало за десертом. — Мыможем начать с чистого листа. Без давления. Просто узнавать друг друга заново,— произносилось под тихую музыку в машине по пути домой.

Он не пытался менякасаться. Его руки были всегда на виду — на столе, на руле, в карманах. Онсоздавал идеальную картинку для внешнего мира: раскаявшийся жених и прощающая,постепенно оттаивающая невеста. Для моих родителей это было лучше любойсвадьбы. Мама, заваривая вечерний чай, вздыхала:

— Видишь, Кариночка,какой он терпеливый? Как старается. Надо ценить. Не каждый мужчина послетакого... ну, ты понимаешь, будет так терпеть.

Я кивала. Маленькие,аккуратные кивки. Моё молчание они принимали за согласие. За возвращение в лоноздравого смысла.

Внутри не было ниблагодарности, ни оттепели. Была холодная, кристаллизирующаяся ярость. Иотточенная, как скальпель, наблюдательность. Я сравнивала. Раньше он былснисходителен, как хозяин к милой, но глуповатой собачке. Теперь он был почти угодливым.Но в этой угождении, в слишком мягком голосе, в слишком внимательном наклонеголовы сквозила железная воля. Не просьба. Тактика.

Он брал в осаду не моёсердце. Он брал в осаду мою реальность. Кирпичик за кирпичиком, он выстраивалстену из правильных, безупречных поступков. Обед в университете, который я непросила. Билет на лекцию профессора, о работах которого я упоминала в разговорегод назад. Прогулка в ботанический сад, потому что «ты любишь тишину». Каждыйшаг был рассчитан, чтобы изолировать меня от негатива, засыпать «добром»,вызвать чувство вины и долга. Смотри, какой я хороший. А ты? Ты сбежала. Тыунизила. А я всё терплю и забочусь.

Я училась играть. Моималенькие уступки — принятый из его рук цветок, слабая, натянутая улыбка заужином в ответ на его шутку, случайно оброненное «спасибо» — были некапитуляцией. Это были мины замедленного действия. Я давала ему ложное ощущениепобеды. Пусть думает, что стена даёт трещину. Чем увереннее он будет, темгрубее ошибётся.

Иногда, глядя на егопрофиль в свете фонарей, я думала об Артуре. Не с тоской по спасению илинежностью. С ясностью, которая была почти физической болью. Его жестокость былачестной. Он не притворялся благодетелем. Он сказал: «Ты — проблема. Мои правила— закон». Он не дарил цветов. Он заставлял чистить морковь и плавать в ледянойводе. И в этой чудовищной, грубой честности была своя, извращённая свобода.Жестокость Артёма была лицемерной. Она пряталась за бантами и шёлковымилентами, притворяясь заботой. И это было в тысячу раз отвратительнее.