Соотношение этических и эстетических аспектов в истории философии

Этот далеко не полный обзор тенденций и точек зрения по интересующей нас теме красноречиво показывает их особенную важность для формирования и выработки оригинальных эстетических и этических концепций последующего времени. Кто же внес наибольшей вклад в России в дело фундаментальной разработки по данному вопросу?

Н.В. Гоголь о задачах искусства

В творчестве Николая Васильевича Гоголя (1809–1852 гг.) впервые в русской философии ставится тема о разнородности эстетической и моральной сфер. Но, в отличие от Л.Н. Толстого, о чем речь будет впереди, Н.В. Гоголь все-таки выражал надежду на некое их единство в будущем. Однако для нас более важным является то, как писатель пришел к осознанию своеобразной аморальности эстетической сферы.

Прежде всего, следует отметить, что Гоголь был одним из представителей вновь нарождающегося в России движения, связанного с отказом от секуляризма в культуре и защитой примата Церкви (православной). В рамках этого стремления в творчестве Гоголя наиболее ярко выразилось разложение морального и эстетического гуманизма.

Более же всего писателя, рядом с морализмом которого всегда продолжала жить страстная любовь к искусству, волновал вопрос о соотношении Церкви и культуры. Осознание своеобразной аморальности эстетической сферы привело Гоголь к созданию его эстетической утопии, согласно которой писатель пытался доказать «полезность» искусства, а также то, что последнее с помощью красоты может вызвать в людях подлинное движение к добру.

Свои окончательные мысли по этому поводу он фиксирует в позднем труде «Размышления о Божественной литургии» (опубликовано посмертно в 1857 г.).

Здесь Гоголь пишет о том, что у России, по существу, иной путь, чем у Запада. Причиной является то, что и дух Православия у нас иной, чем дух западного христианства. Сам же по себе возврат к церковной идее для России уже не будет обозначать отвержение светской культуры.

Основываясь на этих положениях, он зовет к перестройке всей культуры в духе Православия. И тут особенно его волновал вопрос об освящении искусства, о христианском его служении. Ведь только христиански понимаемое эстетическое начало в человеке, по Гоголю, и может направить человека к добру, от которого оторвалась современность в ее эстетических движениях. Только так понимаемое эстетическое начало, как был уверен классик русско-украинской литературы, способно оказывать отпор тому «духовному мещанству», с которым он всегда боролся в своих литературных произведениях, начиная с ранних (так называемых «Петербургских») повестей. Отсюда происходило его «настойчивое навязывание теургической задачи искусству»43[1].

С этих теургических (теургия, по В.С. Соловьеву, – «мистическое творчество») позиций Гоголь трактует искусство, противопоставляя последнему искусство, целью которого является чистая красота («искусство для искусства»).

По этому поводу в «Авторской исповеди» писатель пишет, что нельзя творить «искусство для искусства», как ни прекрасно такое служение. «[…] даже говорить и писать о высших чувствах и движениях человека нельзя по воображению: нужно заключить в себе самом хотя небольшую крупицу этого, – словом, сделаться лучшим»44[1].

В другом месте он делает акцент на том, что искусству предстоят теперь другие дела – воодушевлять человечество в борьбе за Царствие небесное, т. е. связать свое творчество с тем служением миру, которое присуще Церкви»45[1].

Эту мысль (о высоком творческом служении) Н.В. Гоголь продолжает развивать в своем письме к В.А. Жуковскому: «Твоя «Одиссея» принесет много общего добра: это тебе предрекаю. Она возвратит к свежести современного человека, усталого от беспорядка жизни и мыслей; она обновит в глазах его много того, что брошено им, как ветхое и ненужное для быта; она возвратит его к простоте»46[1].

Однако Гоголь был не просто художником слова, но и писателем-реалистом, который прекрасно видел все достоинства и недостатки России, которую безумно любил и, – до такой степени, что не мог надолго уехать из нее.

Например, так было, когда Гоголь решил поехать за границу (в Англию), чтобы еще более оценить свою привязанность к родине. Но не прошло и трех дней пребывания его на чужбине, как он решил вернуться, измучившись вконец. При этом, вернувшись домой, он приходит к еще более парадоксальной мысли (так было несколько раз): «…Странное дело, среди России я почти не увидел России… А все говорили …больше о Европе, чем о России»47[1].

Поэтому Гоголь делает вывод, что дух российский неуловим. Он всегда стремится куда-то в другое место, словно ищет чего-то и не находит. Недаром и праздник Светлого Воскресения, казалось бы, самый любимый праздник нашего народа, празднуется совсем не так, как это представляется нам в воображении, когда мы его предвкушаем, а, лишь – «…для проформы только какой-нибудь начальник чмокнет в щеку инвалида, желая показать подчиненным чиновникам, как нужно любить своего брата, да какой-нибудь отсталый патриот, в досаде на молодежь, которая бранит старинные русские наши обычаи, утверждая, что у нас ничего нет, прокричит гневно: «У нас все есть – и семейная жизнь, и семейные добродетели, и обычаи у нас соблюдаются свято; и долг свой исполняем мы так, как нигде в Европе; и народ мы на удивленье всем»»48[1].

При этом Гоголь пишет, что, с его точки зрения, не в видимых знаках все дело, а также не в патриотических возгласах и не в поцелуе, данном инвалиду, но в том, чтобы «в самом деле взглянуть в этот день на человека, как на лучшую свою драгоценность, – так обнять и прижать его к себе, как наироднейшего брата, так ему обрадоваться, как бы своему наилучшему другу, с которым несколько лет не виделись и который вдруг неожиданно к нам приехал, …потому что узы, нас с ним связывающие, сильней земного кровного нашего родства, и породнились мы с ним по нашему прекрасному небесному Отцу, в несколько раз нам ближайшему нашего земного отца, и день этот мы – в своей истинной семье, у Него Самого в дому»49[1].

На этом основании Н.В. Гоголь делает следующий вывод о том, что реальный человек XIX в. только в мыслях и мечтах христианин, а «в самом деле» он «все человечество готов обнять, как брата, а брата не обнимет»50[1].

Этот мотив в дальнейшем будет развиваться уже Ф.М. Достоевским. Причем, именно – в таких выражениях. Это и будет мотив о человеке – добром только на словах или превращающем в пустую объективацию то, что призвано быть наполненным живым конкретным содержанием, то есть, этически ценным – по своей направленности.

Не менее важна и идея Гоголя о построении культуры в духе Православия на основе «простора», то есть свободного обращения ко Христу. Это было некое «лучезарное видение», которым, по выражению М.О. Гершензона, горел Гоголь.

Отсюда Гершензон и делает вывод, что данный религиозный аспект мировидения у Гоголя следует относить именно к моральному его идеалу51[1]. Впрочем, последнее вовсе не отрицалось и самим писателем52[2].

Следует отметить, также, что Гоголь никогда не обольщался по поводу возможности полного воплощения в жизни своих моральных идеалов, будучи достаточно трезво мыслящим человеком. Он видел все недостатки окружавшей его действительности, включая и свои собственные. Например, в тех же «Выбранных местах из переписки с друзьями» писатель упоминает о своих «низостях», которые «отдаляют его от добра» и с которыми он «воюет», изгоняя их с помощью «передачи» героям своих произведений53[1].

При этом он советует своим адептам, которым и адресованы письма, быть безукоризненными на «поприще слов».

И главным требованием к писателям, предъявляемым им, была «искренность в выражении чувств и душевность», то есть те качества, которые сам Гоголь ценил более всего на свете.

Иначе, как предупреждает писатель, даже «великие истины» могут превратиться в «общие места, а общим местам уже не верят»54[1].

Недаром главным вопросом писателя являлся вопрос об отношении к людям как «братьям». По этому поводу Гоголь пишет: «Но как полюбить братьев? Как полюбить людей? Душа хочет любить одно прекрасное, а бедные люди так несовершенны, и так в них мало прекрасного»55[1].

В данном отрывке проявляется отношение писателя к моральному принципу, который, несмотря на свою общезначимость, оказывается бессильным, так как, по глубокому убеждению Гоголя, душа человека движется не моральным, а эстетическим вдохновением. И он с горечью констатирует, что душа человеческая вовсе не способна в нынешнем ее состоянии к подлинно-моральному действию, то есть, по терминологии Н.В. Гоголя, любви.

Не менее актуально может быть воспринято нами, живущими уже в XXI веке, и мнение Гоголя о том, что тема морали, то-есть тема добра, для нас, людей, все-таки неустранима и ставится перед каждым, как бы мы ни не хотели этого.

Просто, как считает Гоголь, она не имеет опоры в нынешнем строе души.

Сам же по себе «естественный» аморализм современного человека объявляется писателем, связанным с тем, что в нем доминирует эстетическое начало56[1].

Именно неразрывность связи эстетического и морального начал, к которой, казалось бы, и следует стремиться, в этом отношении, на деле оказывается пагубной вещью, мешающей человеку по-настоящему осуществлять себя как подлинную личность, стремящуюся к добру. Гоголь обвиняет в этом искусство как обладающее способностью увлекать и отвлекать человека своей красотой от серьезных и духовно-нравственных вопросов. Здесь и заключается, по Гоголю, вся трагедия нашей жизни.

Идея красоты в творчестве Ф.М. Достоевского

Эта позиция, в свою очередь, получает иное звучание в творчестве Федора Михаловича Достоевского (1821–1881 гг.), представляющего направление русского «шиллерианства». Состояла данная в определенного рода культе эстетического начала в человеке.

Об этом великий писатель пишет в романе «Бесы», где устами старика Верховенского высказывается идея о том, что можно прожить без науки и без хлеба. Но без красоты прожить невозможно.

А в романе «Идиот» князь Мышкин (князь Христос) произносит фразу о том, что мир спасет красота.

Отсюда эстетические переживания Ф.М. Достоевским, также, как этические – Л.Н. Толстым, приравниваются к мистическим, и объявляются движущими нашу душу к Богу.

По мнению Достоевского, назначение этих религиозных эстетических переживаний состоит в том, чтобы перебороть все соблазны мира, ослабить его неправду, придать всему содержанию культуры высший, религиозный смысл. При этом, исходя из христианского натурализма, писатель утверждает, что ключ к преображению культуры дан в ней самой, заключаясь в ее глубине и лишь закрыт от нас грехом.

В этой преображающей способности и заключается, по мнению

Ф.М. Достоевского, спасительная роль искусства, как и эстетики, главным объектом которой является красота мира.

Например, в «Братьях Карамазовых» Дмитрий Карамазов говорит о страшной силе красоты, как способной сводить берега и выявлять наличие всех имеющихся противоречий. И делает вывод, что самым ужасным является то, что, когда то, что уму представляется позором, в сердце отзывается красотой.

Эта моральная двусмысленность красоты, это отсутствие внутренней связи красоты с добром есть, по Достоевскому, таинственная вещь, ибо «тут дъявол с Богом борется, а поле битвы – сердце человека»57[1].

На что же надеялся писатель и как он предполагал саму возможность спасения посредством красоты?

В этой связи, сошлемся на высказывание В.С. Соловьева из «Трех речей в память Достоевского» (1881–1883 гг.), который пишет, что Достоевский никогда не ставил красоту отдельно от добра и истины, так как «понимал, что добро, отделенное от истины и красоты, есть только неопределенное чувство, бессильный порыв, истина отвлеченная есть пустое слово, а красота без добра и истины есть кумир». Далее В.С. Соловьев отмечает, что Достоевским в этой связи предлагается идея попытки «реализации преображения мира», в чем России он отводил ведущую роль.

При этом, с точки зрения философа, писатель никогда не был утопистом, так как для последнего был немаловажен и вопрос о свободном принятии русским народом идеи «истинного всечеловечества», которое не должно стать «огромным муравейником». По словам Соловьева, веря в Россию и предсказывая ей великое будущее, Достоевский видел и недостатки русских людей («слабость национального эгоизма», склонность к дурному и т. д.). Но для писателя эти недостатки становились и достоинствами «в случае осознания своей греховности, неспособности возводить свое несовершенство в закон и право и успокаиваться на нем, отсюда требование лучшей жизни, жажда очищения и подвига»58[1].

Как был уверен философ, именно надежда великого писателя на то, что русский народ, который «несмотря на свой звериный образ, в глубине души носит другой образ – образ Христа», еще проявит себя, «когда настанет время», и составляла основу творчества Достоевского – первого из романистов российских взявшего общественное движение в качестве главного предмета своего творчес59[1]. Поэтому он и являлся предтечей «нового религиозного искусства» как «искусства будущего», целью которого является не простое изображение действительности, а ее «преображение» и «исправление»60[2].

В свою очередь, В.В. Розанов в «Легенде о Великом инквизиторе» также пишет о том, что Достоевского нельзя относить к разряду «утопически мыслящих писателей». Объясняет философ это тем, что для великого писателя идеальное общество, где были бы счастливы все люди, не может быть выстроено на «чьей-то обиде, костях или слезинке ребенка». Как пишет Розанов, по Достоевскому, такой «воздвигнувшийся Рим» не вековечен и не может иметь «вечное и согласное себе благословение в сердцах человеческих и благоволение свыше. Вот вопрос, вот критерий»61[1].

По поводу же самого романа «Братья Карамазовы» и, особенно, – «Легенды о Великом инквизиторе» (романа-в романе), Розанов утверждает, что «только Достоевский, способный совмещать в себе «обе бездны – бездну вверху и бездну внизу», мог написать не смешную пародию, но действительную и серьезную трагедию этой борьбы, которая уже тысячелетия раздирает человеческую душу, – борьбы между отрицанием жизни и ее утверждением, между растлением человеческой совести и ее просветлением»62[1].

Таким образом подтверждается приверженность Достоевского к эстетическим воззрениям Шеллинга, не вполне осознаваемая самим писателем, и – с акцентом на социально-психологических аспектах бытия человека. Помимо этого, в его произведениях сквозит глубоко патриотическая интонация, в которой раскрываются переживания о судьбах российских граждан и всего мира.

Христианская этика Л.Н. Толстого и его отношение к искусству

Этическая установка на жизнь и задачи искусства Льва Николаевича Толстого (1828–1910 гг.) в первую очередь являлась результатом его собственных еще юношеских исканий. Этот аспект наиболее ярко был отображен в одном из первых крупных произведений Толстого – трилогии «Детство. Отрочество. Юность», где он (под фамилией «Иртеньев»), в частности, передает свое искреннее стремление к самоанализу, самоусовершенствованию и описывает свои юношеские отношения с теми, с кем он находил взаимопонимание на почве такого же восприятия мира, как бы, проходящего через горнило постоянного морального анализа.

Например, в «Юности» Толстой пишет, что «дружба с Дмитрием Нехлюдовым открыла новый взгляд на жизнь, ее цель и отношения». Сущность же последнего состояла в «убеждении, что назначение человека есть стремление к нравственному усовершенствованию…»63[1].

Отсюда определяющее влияние на Толстого в период его обучения в Императорском Казанском университете на юридическом факультете оказало увлечение этическими устремлениями Ж.Ж. Руссо, которым он заинтересовался благодаря профессору Мейеру, давшему ему работу – сравнение «Наказа» Екатерины с «Esprit des lois» Монтескьё. Это чтение открыло ему «бесконечные горизонты». Он стал читать Руссо и бросил университет, «именно потому, что захотел заниматься»64[1].

От последнего мыслитель воспринимает культ всего естественного и недоверчивоеотношение к современности, что постепенно переходит в его критику всякой культуры и выражается в стремлении к «опрощению».

Путь же мыслителя, как, впрочем, и самого Руссо, только более последовательно, то есть находя прямое воплощение в самой жизни и поступках65[1], был изначально сопряжен с борениями и сомнениями, а также всевозможными соблазнами или ошибками молодости (например, такими как желание быть во всем «комильфо», страсть к игре и т. д.).

На этом пути Толстой пережил множество увлечений, начиная от чисто светских и заканчивая занятиями педагогикой и благотворительностью. Так в 1849 году граф впервые открывает школу для крестьянских детей. В более поздний период Толстой серьезно занимается разработкой педагогических вопросов и их реализацией по совершенно новой методике в созданной им школе66[1], будет выпускать специальную литературу для народа и т. д.

При этом социологическая основа идей Толстого об образовании состоит в том, что в образованности, науке, искусстве и успехах техники он видел только облегчённые и усовершенствованные способы эксплуатации народа высшими классами67[1].

На формирование этической парадигмы у писателя оказала также свое определенное влияние и военная служба на Кавказе по приглашению брата Николая. Осенью 1851 года Толстой, сдав в Тифлисе экзамен, поступил юнкером в 4-ую батарею двадцатой артиллерийской бригады, стоявшей в казацкой станице Старогладове, на берегу Терека, под Кизляром (рассказ «Казаки», в котором ярко передана и картина внутренней жизни бежавшего от московской жизни молодого барина). На Кавказе Толстой оставался два года, участвуя во многих стычках с горцами и подвергаясь опасностям военной кавказской жизни. Он имел права и притязания на Георгиевский крест, но не получил его. Когда в конце 1853 г. вспыхнула Крымская война, Толстой перевёлся в Дунайскую армию, участвовал в сражении при Ольтенице и в осаде Сицилии , а с ноября 1854 г. по конец августа 1855 г. был в Севастополе. Толстой долго жил на опасном 4-м бастионе, командовал батареей в сражении при Чёрной, был при бомбардировке во время штурма Малахова Кургана. Несмотря на все ужасы осады, он написал в это время рассказ «Рубка леса», в котором отразились кавказские впечатления, и первый из трёх «Севастопольских рассказов» – «Севастополь в декабре 1854 г.». Именно в глухой станице Л.Н. Толстой стал писать, и в 1852 году отослал в редакцию «Современника», первую часть будущей трилогии: «Детство».

Интересным фактом является то, что Толстой воспринимал событие войны «подобно Декарту, который уходил на войну, чтобы спокойно и свободно философствовать»68[1].

Все это было очень симптоматично для Льва Николаевича как человека. Ведь он никогда не считал себя профессиональным литератором, понимая профессиональность не в смысле профессии, дающей средства к жизни, а в смысле преобладания литературных интересов.

Кардинальный перелом в мировоззрении писателя начинает происходить с конца 1870-х годов, особенно выявляясь во все более непримиримой критике Толстым общественного устройства, цивилизации и культуры, всего жизненного уклада «образованных классов».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Толстой Л.Н. Речь в Обществе любителей словесности // Собрание соч. в 22 т. – М.: Художественная литература, 1983. – Т.15.

1

Там же.

2

Кант И. Критика способности суждения. 1790 // Соч. в 6 т. – М., 1966. – Т.5. – С. 321.

3

Лосев А.Ф. История античной эстетики. – М.: АСТ, 2000. – С. 38.

4

Там же. С. 46.

5

Кроче Б. Эстетика как наука о выражении и как общая лингвистика. Ч. I. Теория / пер. с итал.

6

Все выделения в работе, кроме оговариваемых, – М.К.

7

См. об этом: Бычков В.В. Малая история византийской эстетики. – Киев : Путь к истине. 1991. – С. 70–73.

8

Асмус В.Ф. Немецкая эстетика XVIII в. – М., 1963. – С. 3–56.

9

Кант И. Критика чистого разума. – М. : Мысль, 1994. – С.49.

10

См. об этом: Асмус В.Ф. Вступительная статья // Кант И. Соч. в 6 т., т.5. – М., 1966.

11

Шасслер. Критическая история эстетики (Schassler, Kritische Geschichte der Aesthetik, 1872, I, p. XIII). (Примеч. Л.Н. Толстого). – С. 369.

12

Кант И. Критика способности суждения // Соч в 6 т., т.5. – М.. 1966. – С. 249–88.

13

Aesthetica, Bd 1-2, Traiecti as Vlailrum, 1750–58 // В кн.: История искусства. – М., 1964. – С. 449–65.

14

Шасслер. Указ. соч. – С. 388–390.

15

Дмитриева Е.Е. Комментарии // Гете И.В. Стихотворения. Страдания юного Вертера. Фауст. – М., 2000.

16

Толстой Л.Н. Что такое искусство? // РГБ : Л.Н. Толстой. Собр. соч. : в 22 т. – М. : Худ. лит., 1983. – Т. 15. – С. 56.

17

Цит. по: Толстой Л.Н. Что такое искусство. – С. 56.

18

Руссо Ж.Ж. Рассуждения о науках и искусствах // Избр. соч. : в 3 т. – М., 1961. – Т. 1. – С. 44, 45.

19

Rjusseau G.G. Oeuvres et correspondence inedites. – Paris, 1861. – Р.145.

20

Rjusseau G.G. Oeuvres completes. – Paris, 1826. – Р. 190–191.

21

Цит. по: Асмус В.Ф. Историко-философские этюды. – М., 1984. – С. 92.

22

Там же. С. 95.

23

Руссо Ж.Ж. Эмиль или о воспитании // Руссо Ж.Ж. Педагогические сочинения: в 2 т. / под ред.

24

Кант И. Соч. : в 8 т. – М. : ЧОРО, 1994. – Т. 1. – С.205

25

Асмус В.Ф. Историко-философские этюды… С. 137.

26

Там же. С.131.

27

Цит. по: Толстой Л.Н. Что такое искусство?… – С. 59.

28

Шиллер И.Ф. Письма об эстетическом воспитании человека. Письмо № 15 // Собр. соч., т. 6. – М. : Гос. изд. худ. лит., 1957.

29

Там же.

30

Шиллер И.Ф. Письма об эстетическом воспитании человека… Письмо № 27.

31

Шлейермахер Ф.Д. Речи о религии к образованным людям, ее презирающим. Монологи. – СПб, 1994.

32

Казанова Н.В. Социальный феномен игры в контексте деятельностного подхода. Автореферат. Волгоград. 1911. См. также: Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Т. 1, 2. – М., 1983.

33

Ницше Ф. Соч. : в 2 т., т. 1. – М. : Мысль, 1990. – С. 491–719. – (Литературные памятники).

34

Шиллер И.Ф. Письма об эстетическом воспитании… Письмо № 6. Асмус В.Ф. Историко-философские этюды… С.155.

35

Там же.

36

Цит по: Асмус В.Ф. Историко-философские этюды… – С. 156.

37

Там же. С.155.

38

Шасслер. Указ. соч. С. 917.

39

Зеньковский В. История русской философии. – М. : Академ. Проект: Раритет, 2001. – С. 116.

40

Жуковский В.А. Соч. в 3 т. –М. : Худ. лит., 1980, – Т. 2. – С. 372–400.

41

Соловьев. Г.А. Чернышевский. О прекрасном, художественности и искусстве. – М. : Худ. лит., 1980.

42

Цит. по: Зеньковский В. Указ соч. – С. 179–180.