Соотношение этических и эстетических аспектов в истории философии

Мария Красильникова

Соотношение этических и эстетических аспектов в истории философии

Глава

М.В. Красильникова, кандидат философских наук, доцент

СООТНОШЕНИЕ ЭТИЧЕСКИХ И

ЭСТЕТИЧЕСКИХ АСПЕКТОВ

В ИСТОРИИ ФИЛОСОФИИ

Москва

2026

ВВЕДЕНИЕ

… Новое искусство возвращается к земле с

любовью и состраданием, но не для того же, чтоб

погрузиться во тьму и злобу земной жизни, ибо

для этого никакого искусства не нужно, а с тем,

чтобы исцелить и обновить эту жизнь.

В.С. Соловьев

Задачей данной работы является рассмотрение этико-эстетических воззрений некоторых представителей литературы, религиозной философии, социологии и натурфилософии XYII – нач. XХ вв. Актуальность темы заключается в отражении самого по себе выведенного в заглавии соотношения этического и эстетического аспектов в мировидении. Это касается тех или иных тенденций в философии и искусстве, а также жизни и образе мыслей народов общеевропейского сообщества, ориентирующем как этически (пифагорейцы, стоики, эпоха Средневековья в целом, готический стиль и т. д.), так и эстетически (период античности в отдельных проявлениях, эпикурейцы, эпоха Возрождения, классицизм, стиль барроко, романтические и реалистические тенденции литературе и искусстве XIX и ХХ вв. и т. д.).

Однако мы не будем останавливаться на анализе общекультурных аспектов данного соотношения, а попытаемся, как бы, реабилитировать позиции тех деятелей культуры, которые выводили в виде целеполагающей ту или иную из указанных точек зрения на искусство и жизнь в целом.

В качестве ключевого выдвигается вопрос: должен ли быть какой-то внутренний стержень у художника, который направлял бы свои художественно-эстетические взгляды по тому или иному руслу, не позволяя перу размениваться на мелочи? Или художник может полностью положиться на волю случая, будучи неким зеркалом, стихийно отражающим все происходящее в мире? А, может быть, он обязан, напротив, создавать произведения на злобу дня, по заказу разума или, точнее, нравственного императива?

Причинами затруднения определения искусства с натуралистической и рациональной позиций, являются следующие.

Во-первых, существует мнение, что искусство не может быть мотивировано никоим образом по отношению к миру идеального (выявляемого в реальном). Это мнение не согласуется с другой точкой зрения, согласно которой, искусство должно быть поставлено на службу обществу и быть отчасти политизированным по своей направленности. Сразу же возникает встречный вопрос: что же тогда такое содержание искусства? И здесь не столь важно, абстрактное оно или реалистическое. Главное – это то, является ли оно, пользуясь терминологией современной эстетики, утилитарным, т. е. служащим выполнению практических равно этических задач, или, все-таки, внеутилитарным, то есть чисто эстетическим по своему назначению?

По этому поводу в мировой философии сложились разные точки зрения. И они будут рассматриваться нами неоднократно. Например, такие как взгляд Л.Н. Толстого на проблемы этики и на само искусство, который долгие годы исследовал эти вопросы, пытаясь обнаружить глубинные истоки нравственности и творчества.

С точки зрения русского классика, искусство должно служить для исправления и улучшения нравов людей, нацеленных на честный и осознанный (небесполезный) труд, т. е. быть оправдано этически. Этот взгляд практически не расходится со взглядами М. Мендельсон,

И.Г. Зульцер, Ж.Ж. Руссо, Н.В. Гоголя, В.В. Розанова и других мыслителей.

И с этим, конечно же, нельзя не согласиться, особенно учитывая всю сложность современной культурологической ситуации, во многом релятивисткой по своей направленности.

И вот мы вместе с великим классиком уже готовы рассматривать аспекты эстетики под этическим углом зрения: каким образом воздействует на нас искусство, обладающее столь неограниченными эстетическими и эмоционально-энергетическими возможностями? Как направленное на усовершенствование человеческой природы или как определенного рода отвлекающий от бытовых проблем (расслабляющий) фактор?

Однако в трактовках понятия искусства разными мыслителями и представителями культуры прослеживаются и иные тенденции. Например, у одних это эстетически-ценностная доминанта, своеобразное понимание задач художественного творчества (И.И. Винкельман, И.К. Готшед, И.В. Гете, И.К.Ф. Шиллер, Ф.В. Шеллинг, Ф.М. Достоевский, К. Леонтьев,

В.С. Соловьев и др.). У других же главным выступает момент многофункциональности и многоплановости воздействия на нас этих столь важных сторон нашей жизни. Об этом писали такие яркие представители Серебряного века, как П.А. Флоренский, В.И. Иванов, Андрей Белый,

Н.А. Бердяев и др.

Ведь и сам Л.Н. Толстой, великий художник слова, в своей «Речи в Обществе любителей словесности» (1859), утверждает, что «литература народа есть полное, всестороннее сознание его, в котором одинаково должны отразиться и народная любовь к добру и правде, и народное созерцание красоты в известную эпоху развития1[1].

И, называя себя «односторонним любителем изящной словесности», писатель резко выступает против односторонности решения проблемы соотношения между добром и красотой. По его убеждению, литература, как и искусство в целом, призвана в первую очередь отражать «вечные, общечеловеческие интересы»2[1].

Среди таковых в философских трактатах и литературных произведениях всех вышеперечисленных деятелей культуры, являющихся

свидетелями сложных драматических событий, на первый план выделяются вопросы, отражающие и прозревающие дальнейшее нарастание напряженности и кризиса в обществе, связанного с углублением нравственно-эстетических проблем (безответственность, равнодушие, жестокость, алчность, пошлость, автоматизм и др.). И это не удивительно. Ведь, будучи людьми ответственными и неравнодушными к делам всего мира и его судьбы, они пытались предупредить человечество об опасности, которая неминуемо, и уже не только на метафизическом уровне, должна привести его к гибели.

При этом все они сходились во мнении, что человек (микрокосмос) в первую очередь не должен забывать о своем главном предназначении – быть человеком духовным и ищущем смысл своего существования, тем самым, служа обществу в деле позитивного преобразования окружающего нас макрокосмоса.

В этом, жизнетворческом, богочеловеческом и противостоящем чисто эгалитарному, процессе, и заложено главное предназначение человека как венца природы.

В силу всего сказанного, следует подчеркнуть сложность определения задач и области применения искусства. Ведь эстетическая сфера, впрочем, как и этическая, не могут быть жестко регламентированы, как бы, спущены сверху.

И. Кант, формулируя высшую моральную заповедь («категорический императив»), отмечал, что существование в жизни морали требует допустить существование трех вещей, которые могли бы объяснить ее существование. И на первом месте им была поставлена свобода воли, подразумевающая существование двух других (бессмертие души и бытие Бога). Право выбора между добром и злом, восприятием красоты мира и отвержением последней, то есть собственно понимания таковых, принадлежит субъекту восприятия. В большей степени это относится, конечно же, к эстетической области, где следует избегать соблазна законотворчества, установления жестких причинно-следственных связей. Соотношение, ставящее эстетику на первое место в сравнении с этикой, было зафиксировано И. Кантом в его знаменитом определении искусства как «целесообразности без цели»3[1].

Само по себе чисто формальное, то есть негуманное, отношение к столь тонкой и, при этом, насущной материи (вера, красота, любовь), губит самое ценное в нашей жизни, а, точнее, саму жизнь. Да и что остается человеку, лишившемуся осознания ценности собственного бытия, подлинности его существования? Искать сугубо материального благополучия, забывая или не желая думать о чем-то ином, поэтому относя все то, что не затрагивает область житейских проблем, к разряду чего-то отвлеченного и ненужного и, оттого, нуждающегося в прагматическом вмешательстве и пересмотре?

Во-вторых, причиной затруднения определения искусства с натуралистической и рациональной позиций, является то, что в результате такого подхода неминуемо «опредмечивание» нашего восприятия мира.

Так, например, по А.Ф. Лосеву, эстетическое определяется как некий эмпирический факт, имеющий сложный физико-физиолого-психолого-социальный состав, сам по себе сложно определяемый, тем более, объективируемый. А именно – как «максимальную выраженность вовне самой сущности философского предмета»4[1].

Согласно этой точке зрения, в процессе создания своих эстетических трудов особое место мыслитель отводит изучению истории античной эстетики, предметом которой, как он пишет, является «космос»5[1].

В свою очередь, Бенедетто Кроче, итальянский искусствовед и философ, понятие искусства формулирует как выражение творческого разума и одновременно интуитивное созерцание индивидуальности. Творчество, по Кроче, – «важнейшая деятельность разума, без него познание невозможно. Искусство, в отличие от науки, познает индивидуальное, а не общее. В исходном восприятии внутренне переживаемая интуиция находит внешнее выражение. Выражают себя не только художники, но все люди, а мерой прекрасного является успех в самовыражении»6[1].

Именно поэтому, то есть по причине важности и глубины выявляемых данным соотношением жизненных вопросов, не представляется возможным говорить о значении и роли искусства в жизни человечества без их ценностно-аксиологического переосмысления.

Ведь постижение истинных жизненных задач, состоящих, прежде всего, в самораскрытии себя как эстетически развитых личностей, может помочь нам глубже разобраться в вопросах и этического характера.

Ради чего я живу? Что для меня дороже: моя собственная жизнь или высшие ценности бытия, которые я призван отстаивать, защищать, утверждать своими осознанными поступками? Ведь если я не буду развит эстетически, то и не отреагирую должным образом на варварское отношение к нашему культурному наследию.

А ведь именно такое бездумное, разрушительное отношение ко всему сколько-нибудь позитивному и светлому, пытающемуся выжить в столь сложных условиях современной действительности, мы и наблюдаем нередко сегодня. Как-то так само выходит, что человек, эстетически неразвитый, в моральном отношении также отстает и, – вплоть до того, что представляет по последствиям своих действий настоящую общественную опасность.

В завершение еще хотелось бы отметить, что мы остановимся на более подробном изложении вопроса о неоднозначном соотношении вышеуказанных сфер в рамках русской философии, по трем причинам.

Во-первых, на Западе во взгляде на задачи этики и эстетики прослеживается своя специфика, так как в целом наши менталитеты существенно различаются.

Во-вторых, в России, а, точнее, России XIX–XX вв., данная тенденция становится наиболее насущной.

В-третьих, само по себе переосмысление значения правильного соотношения этического и эстетического начал в мировидении призвано способствовать, своего рода, возрождению их.

Необходимость этого становится особенно очевидной, если учитывать, каким богатейшим культурным наследием обладает наша страна.

Глава I

ФОРМИРОВАНИЕ ЭТИКИ И ЭСТЕТИКИ

КАК ОТДЕЛЬНЫХ ОБЛАСТЕЙ ЗНАНИЯ

Красота создается из восторга и боли,

Из желания и воли и тяжелых цепей.

Константин Бальмонт

Обращаясь к краткому экскурсу формирования этики и эстетики как отдельных научных дисциплин и дальнейшем их отмежевании от других направлений мировой культуры, начнем с попыток осмысления фундаментальных нравственных ценностей – в том виде, в каком они преобладали в античности (в виде полезности и повсеместной актуализации всевозможных жизненных мифологем)7[1].

Это относится к первому этапу в развитии зрелой этической рефлексии Древней Греции, представленному учением софистов (V в. до н. э.), знаменующему собой своеобразный период сомнения в предмете этики, то есть отрицания морали как чего-то безусловного и общезначимого. Причиной этого являлось то, что в центре внимания софистов оказывается человек, имеющий право на творчество морального закона, на деле же – отрицающий существование единой и неделимой истины.

В дальнейшем Сократ (469–399 гг. до н. э.) разрешает эту неопределенность, полагая мораль в качестве фундамента достойной жизни, основы культуры. Само же по себе призвание этического отношения к миру рассматривается им (как до него Гераклитом и Пифагором) в рамках религиозно-мифологического осмысления проблем мира и заключается в самосовершенствовании (очищении) человеческой природы, а средством в данном случае выступает сфера разума.

В основу этического отношения к жизни Сократ кладет утверждение, что нравственный, «лучший» человек – тот, кто знает, что такое добродетель, поскольку знающий благо поступает в соответствии с этим знанием. Отсюда происходит момент приравнивания добродетели к мудрости. Наличие зла в мире Сократ объясняет рассогласованием благих целей с неадекватными средствами их реализации. Построение государства, по Сократу, является не целью, как будет в дальнейшем у Платона, Гоббса, Макиавелли, Гегеля и др., а, лишь, средством или инструментом и залогом реализации на практике общего понятия о справедливости.

Так, например, с помощью применения своего диалектического метода Сократ первым пытался определить значение понятий свобода (самообладание), счастье (духовный порядок и внутренняя гармония души), мужество (преодоление своих страстей и страхов во имя высокой цели) и др. Отсюда с точки зрения Сократа смысл жизни человека заключается в достижении счастья, а значит, и высшего блага. По Сократу, счастливым может (имеет право) быть лишь моральный (равно разумный) человек.

Данное стремление к синтезу (истины и добра, должного и сущего, личного и общественного блага) было оформлено теоретически в философской позиции Платона (428 или 427 гг. до н. э. – 348 или 347 гг.), и вылилось в учение последнего о мире вечных идей – как мире должного, где добро и красота, сливаясь воедино, в назидание миру сущего, обретают свое реальное воплощение. Отразилось это также и в концепции идеального государства, согласно которой, каждый член общества выполняет свои функции в соответствии со своим душевным развитием.

Собственно же этическую концепцию Платона следует рассматривать в неразрывной связи с его социальными взглядами на общественное устройство. С точки зрения Платона, врожденное соблюдение добродетелей должно привести к реализации справедливости (понятийно приравниваемой им к осознанию человеком своего неравенства и принятию данного положения вещей за основу имеющего в мире положения дел) на государственном уровне.

Для этики Аристотеля (384–322 гг. до н. э., Стагира, полуостров Халкидика, Северная Греция, Халкис, остров Эвбея, Средняя Греция) характерно понимание добродетели как «золотой середины» между двумя крайностями. Например, мужество лежит между трусостью и склонностью к риску. К добродетели Аристотель относит: выбор правильных средств, то есть то, что служит предметом рассудительности; следование добропорядочной цели, т. е. правильный предмет желания. По Аристотелю, деятельность души, согласующаяся с добродетельностью, порождает благо и одновременно удовольствие и счастье. Правосудие и дружба (среднее между себялюбием и самоотречением) – залог нормального государственного устройства. Тот, кто лишен рассудительности, как, например, рабы, тот лишен и добродетели. Цель же государства должна состоять в благополучии всех его членов.

Отсюда представления о счастье Аристотеля значительно отличаются от представлений о счастье Платона, у которого последнее заключается в выполнении своего долга, состоящего в служении государству. У Аристотеля же счастье связывается с достижением состояния высшего удовлетворения жизнью, которое зависит от поступков, деятельности человека. Таким образом, Аристотелем отрицается врожденный характер добродетелей Платона и ставится проблема нравственного воспитания.

При этом Аристотель, проводя систематизацию наук, выделяет данную сферу под рубрикой «Этика» («Никомахова», «Эвдемова», «Большая»…). Само же по себе понимание «этики» Аристотелем, название которой и было им дано (греч. ethika, от ethos – обычай, нрав, характер), полностью соответствует современным представлениям о назначении этики как науки о нравственности (добродетели), цель которой – научить человека как стать добродетельным (и счастливым).

В дальнейшем стоики (греческий стоицизм: Зенон Китионский, Клеанф, Хрисипп; римский стоицизм: Цицерон, Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий) в процессе выработки своих мировоззренческих позиций всецело сосредотачиваются на разработке положений этики, углубляя и расширяя область ее применения. По Зенону (336–264 гг.) главная цель человека – жить согласно природе, что означает то же самое что жить согласно с добродетелью. Философия для последнего являлась «упражнением в мудрости»; ее главное орудие – логика, которая уча обращаться с понятиями, образовывать суждения и заключения, способствует пониманию и физики, и этики.

Носителем всякого познания, по Зенону, является душа, способная к разумной деятельности, которая связывает ее с мировым разумом.

Вершина человеческих стремлений – добродетель, которая и есть единственное благо, состоящее в том, чтобы жить согласно с разумом,

Согласно Сенеке (ок. 4–65 гг. н. э.), в мире все подчинено строгой необходимости в силу наличия Бога. Он правящая сила, властвующая над разумом (логосом). Эта сила – носительница наивысшего блага и мудрости. Смысл жизни заключается в том, чтобы достигнуть абсолютного душевного спокойствия. А для этого, прежде всего, следует преодолеть страх перед смертью. С точки зрения Сенеки, не следует увлекаться политикой в ущерб собственному самосовершенствованию. А вот братство и любовь – это главный фундамент нашей жизнедеятельности.

Что касается эстетической стороны дела в современном, то есть неутилитарном, смысле: красота мира как самоцель, – то во времена процветания античной философии этот аспект, либо не поднимался (древнегреческие натурфилософы, стоики, скептики), либо преподносился в рамках, также, в свою очередь, всецелого слияния этих двух сфер, этической и эстетической, по-своему трактуемых (эпикурейцы, неоплатоники, Боэций, и др.). При том первая попытка обоснования эстетических категорий была, все же, предпринята античными мыслителями – пифагорейцами Сократом и Платоном.

Так, например, Сократ в процессе формирования античной теории искусства, связывал представление о прекрасном с понятием целесообразного, т. е. пригодного для определенного достижения цели. По Платону, природа красоты является результатом любовного стремления и потому может выступать ее источником. А гармония – как контраст, соединение противоположностей.

Аристотелю принадлежит заслуга разработки этих категорий, в связи с которой, он исследовал влияние искусства на человека, его воспринимающего. Он считал искусство средством избавления от аффектов. Аристотелевская идея сопереживания в дальнейшем получила развитие в разработках теории эстетического восприятия художественных явлений. Собственно же задачи эстетики он решал своеобразно, приравнивая их к практической области, обслуживающей непосредственные нужды общества, выделив эту отрасль знания под названием «Поэтика» («Риторика»). По Аристотелю, «искусством» считается не только, а точнее, не столько изобразительное или музыкальное творчество, сколько такие «полезные» для античного древнегреческого общества профессии как медицина и военная наука. При этом понятие красоты он расшифровывал как единство в многообразии. К его многочисленным заслугам в эстетической области относится, в частности, разработка основных эстетических категорий. И главным открытием в этом направлении относится выведение новой категории – катарсиса (термин пифагорейцев), означающего очищение в результате потрясения или переживания по поводу событий, переданных в спектакле или книге.

Для Эпикура (342–271 гг.) эстетика является средством реализации целей этики. Эпикур считал одной из самых существенных задач философии практическую помощь человеку в преодолении страха перед смертью. Ему принадлежит такое высказывание: «Зачем бояться смерти? Ведь когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет».

Согласно Эпикуру, счастье заключается в наслаждении, а цель счастливой жизни – в «безмятежности души», то есть такое состояние, когда человек сохраняет свободу от всяких страстей. Отсюда проистекает и принцип индивидуалистической философии Эпикура, гласящий: живи незаметно.

В целом эстетическое отношение к миру, как бы, растворялось в жизни древних греков и являлось важнейшей составляющей их жизнедеятельности.

В эпоху Средневековья этика и эстетика, наравне с остальными разделами философского знания (онтологией, гносеологией и др.), превращаются, лишь, в средства достижения полноты познания, находимые в Боге и сами по себе не рассматриваются, полностью обслуживая интересы христианской теологии. Но именно в этот период наблюдается особенная нерасторжимость этической и эстетической областей в мировидении средневековых мыслителей. Так было, в частности, у кападокийцев, в связи с чем, например, Василий Великий выводит понятие «неизрекаемого и неописуемого блистания божественной красоты». По Григорию Нисскому, «невидимая красота» влечет к себе познающего, и это «познание осуществляется любовью, ибо познаваемое прекрасно по природе». Развивая эти идеи, Псевдо-Дионисий Ареопагит выводит в качестве главной силы, направленной на переход от множественности к единству, божественный эрос. И в этой связи «прекрасное» и «божественная красота» выступает в «Ареопагитиках» наряду с «благом» важнейшей характеристикой первопричины. В выстраиваемой таким образом системе катафатических (утвердительных) обозначений Бога «едино-благое-и-прекрасное» занимает одно из первых мест8[1].

В то же время, объективируя и рационализируя привычные человеческие ценности, средневековые мыслители по-своему деформировали их. Это относилось к таким ценностям, как: активность, полноценность личности, красота мира, радость и удовлетворение жизнью, сила воли и другие. В ответ духовная оппозиция того времени пытается противопоставить официальной этической и, – подспудно – эстетической, доктрине комплекс идей, основанный на субъективизме.

Например, Пьер Абеляр (1079–1142 гг.) отстаивал роль разума и внутренней убежденности в нравственном бытии человека, утверждавшего совесть в качестве высшего морального критерия. А Мейстер Экхарт (1269–1328 гг.) стремился доказать значимость индивидуального нравственного выбора.

В эпоху Нового времени в области этики идея суверенности морального субъекта, на которой базировалась духовная оппозиция в эпоху средневековья, – становится центральной. В качестве универсального средства ее утверждения, позволяющего также объяснить общеобязательность морали, по-прежнему выступает разум. Предназначением разума в данном случае является необходимость обуздания эгоистически направленной естественности человека, а также – согласования индивидуальных устремлений с общественным благом.

Но в таком утверждении вновь обнаруживалось стремление подходить к морали с другой, в данном случае, – натурфилософской точки зрения, иллюзорное в своей основе, так как рождало ничем не обоснованную надежду на чисто нравственный путь разрешения социальных противоречий.

В частности, такое приравнивание (этики к натурфилософии) было присуще философскому стилю Бенедикта Спинозы (1635–1677 гг.). Его основной труд «Этика» представляет собой учение о субстанции, одним из основополагающих положений которого выступает тезис о рациональной сущности человека, обоснованием которого является утверждение о единстве Бога и природы. Отсюда проблема индивидуального и общего в морали приобретает у Спинозы ярко выраженную гносеологическую окраску, а добро и зло («модусы мышления») интерпретируются в контексте характерной для буржуазной этики утилитаристкой ориентации, заменяясь чисто формальными постулатами внешней атрибутивности, приравнивая нравственность к некоей абстрактной общеобязательности выполнения государственного закона, а не к внутренней потребности человеческой души.