Глянец и Когти

Я села. Она показала первый лист. Повреждённые рабочие файлы: экспорт прошёл через сервисный аккаунт подрядного шлюза. Второй. Снятый резерв ткани: точный код заказа был доступен в выгрузке финансового согласования. Третий. Подменённая спецификация: FinBridge, технический аккаунт после бюджетной корректировки. Три разных инцидента. Три разных внешних проявления. И одна зона пересечения.

— Финансово-подрядный контур, — сказала я.

Ирина кивнула.

— Да. Но это не значит «Смолин», — предупредила Ирина. — Он отвечает за блок. Это не то же самое, что лично отдаёт команды.

Я кивнула. Мне хотелось перескочить от совпадения к виновнику, потому что так легче жить. Но доказательство — не чувство узнавания.

— Знаю.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда не забывайте.

Я усмехнулась.

— Пытаюсь взрослеть.

— Не переусердствуйте.

Она собрала листы в одну папку.

— Пока ограничиваем внешние аккаунты, меняем пароли, сохраняем логи. Никого не обвиняем.

Я спросила, что будет, если всё окажется обычной дырой в процессе.

— Закроем дыру, — ответила Ирина.

— А если нет?

Ирина посмотрела на стеклянную дверь. За ней проходил Смолин. Увидел нас, улыбнулся, поднял руку в приветствии. Ирина дождалась, пока он уйдёт.

— Тогда кто-то внутри этой компании очень рассчитывает, что мы продолжим считать каждый удар отдельной случайностью.

Я посмотрела на три листа. Файлы. Ткань. Фурнитура. Три удара уже сходились в одной зоне. Первый разрез платья пока оставался отдельно — слишком ранний и слишком плохо задокументированный, чтобы честно пришить его к той же цепочке. Но хаос впервые начал приобретать форму системы. Системы мне нравились больше. У них хотя бы есть слабые места.

Глава 8

Модель сказала:

— Оно режет.

И вся съёмочная площадка сделала вид, что не услышала. Кроме меня. Утро и без того началось плохо. Это была первая полноценная съёмка после разговора с Марком об архиве, и я заранее решила вести себя исключительно профессионально. План был великолепный: не смотреть лишний раз, не вспоминать, не замечать, как он работает, и вообще относиться к нему как к штативу с юридически сомнительным прошлым.

План продержался двадцать минут. Потом он молча переставил один источник света, и чёрная ткань на тестовом кадре вдруг получила глубину вместо плоского блеска. Я увидела результат, автоматически сказала «да, так», а через секунду разозлилась, потому что уважение к чужой компетентности не интересовалось моими моральными решениями. Мы почти не разговаривали. Это даже помогало. Недавно установленные границы существовали между нами вполне физически: документы через Ирину, материалы только утверждённые, никаких самовольных решений. Марк соблюдал всё настолько точно, что мне иногда хотелось попросить его нарушить хоть что-нибудь — исключительно чтобы снова стало проще злиться.

Вместо этого мы работали. И именно поэтому я особенно хорошо помнила, какой образ должен был быть на Миле сегодня: третий. Мягкая конструкция, уже проверенная на примерке, без сложного внутреннего металла. Седьмой образ стоял в плане на следующую неделю после отдельного теста креплений. Я стояла в двух метрах и видела, как она незаметно отвела плечо от внутренней металлической пластины.

Движение было маленькое. Профессиональное. Модели вообще умеют терпеть так, чтобы заказчик не нервничал. Именно поэтому иногда кто-то должен нервничать вместо них.

— Стоп, — сказала я.

Музыка продолжила играть. Марк опустил камеру первым. Продюсер площадки сделал вид, что не понял.

— Что случилось?

Я подошла к модели.

— Где?

Она показала подмышкой, где внутренняя пластина декоративного корсета заходила на бок. На коже уже появилась красная полоса. Лена выругалась.

— Этот образ не должен был сегодня сниматься.

Я повернулась к стойке с документами. В съёмочном листе стоял именно он. Образ 07. Утверждён для теста. Только я вчера утверждала образ 03. Тот, который уже прошёл примерку и проверку креплений. Внутри стало пусто и очень тихо. Опять.

— Снимайте, — сказала Регина из-за монитора. — Один сет. Потом разберёмся.

Я посмотрела на неё.

— Нет.

Она устало закрыла глаза.

— Соколова, мы арендуем павильон до шести. Главная модель кампании завтра улетает. Команда собрана. Нам нужен материал.

Сегодня мы снимали тест с Милой, но логика Регины была ясна: один пропущенный день тащил за собой остальные — модели, аренду, свет, согласования. И всё равно нет.

— Крепление не проверено. Оно уже травмирует кожу.

Продюсер вмешался:

— Можно проложить силикон, снять фронт и три четверти. Десять минут.

Мила ничего не сказала. Вот это меня разозлило сильнее всего. Не на неё. На то, как быстро вокруг взрослого человека возникает коллективное решение, что он ещё десять минут потерпит ради графика. Я спросила её напрямую:

— Тебе больно?

Она посмотрела сначала на меня, потом на агентку.

— Терпимо.

Самое опасное слово в любой рабочей катастрофе. Терпимо. Можно ещё один дубль. Можно ещё немного. Можно потом обработать. А если что-то случится — все будут очень удивлены.

— Снимаем, — сказала я.

Регина резко выпрямилась.

— Что?

— Образ. С модели.

Пауза была короткой, но дорогой. Я буквально слышала, как в ней сгорают деньги аренды. Марк подошёл к монитору и посмотрел на съёмочный лист. Потом на меня.

— Утверждали третий?

— Да.

— У меня вчера тоже был третий.

Продюсер нахмурился.

— Мне прислали обновление ночью.

Конечно. Ночью у нас особенно активно работали невидимые сотрудники. Регина провела ладонью по лицу.

— Марк, можно снять безопасные планы?

Он посмотрел на модель. Потом на красную полосу.

— Можно.

У меня внутри всё провалилось. Вот и цена принципам. До тех пор, пока не появляется счёт. Но он продолжил:

— Только я не буду.

Регина замерла. Марк снял камеру с ремня и положил на стол.

— Этот образ не прошёл утверждённую примерку. В документах несоответствие. Если мы сейчас снимаем, мы подтверждаем, что готовы закрывать глаза на процесс ради кадра.

— Не устраивайте лекцию.

— Не устраиваю. Я фиксирую причину остановки.

Он взял телефон и начал писать письмо. Продюсер подошёл ближе.

— Марк, по контракту ты должен отдать материал сегодня. Если стоп по твоей стороне, это твоя ответственность.

— Пиши на мою.

Я посмотрела на него. Он не посмотрел в ответ. Просто отправил письмо. Через несколько секунд у меня завибрировал телефон. Копия. «Съёмка остановлена по моей профессиональной инициативе совместно с владельцем дизайна из-за несоответствия утверждённого съёмочного листа и неподтверждённого крепления образа. Продолжение после технической проверки». Марк взял на себя половину удара одной строкой. Без красивого жеста. Без «я тебя защищу».

Просто поставил своё имя рядом с моим там, где за решение придётся платить. И именно поэтому мне стало трудно дышать. Ненавижу людей, которые усложняют ненависть фактами.

* * *

Образ сняли с Милы. Когда она вышла из примерочной в халате, я подошла извиниться. Не за остановку — за то, что вообще дошло до момента, когда ей пришлось терпеть.

— Ты ни в чём не виновата, — сказала она почти автоматически.

— Я отвечаю за образ. Значит, частично виновата.

Мила пожала плечом.

— Такое бывает. На прошлой неделе я снималась в корсете, после него синяки два дня были.

Вот это и было проблемой. «Такое бывает». Фраза, которой индустрия годами прикрывает то, что можно было сделать нормально, если бы кто-то вовремя потерял деньги вместо чужой кожи.

— Сегодня не будет, — сказала я.

Она посмотрела внимательнее и кивнула. Под внутренней пластиной оказалась неправильно поставленная защитная лента. Ничего катастрофического — если остановиться вовремя. Если бы снимали ещё час, стало бы хуже. Мы перенесли тест. Aurora потеряла часть аренды и получила дополнительные расходы за перенос следующего съёмочного окна. Ирина отправила Duran сухое уведомление: технический тест перенесён на сутки из-за несоответствия утверждённой документации, общий срок показа не меняется. Ответ пришёл такой же сухой: «Принято». Почему-то от одного этого слова стало ещё тревожнее.

Марк отменил свою вечернюю съёмку для другого клиента, чтобы перенести съёмку Aurora на завтра, и отказался выставлять Aurora дополнительный гонорар за свою задержку. Я случайно услышала конец его разговора с агентом. Он стоял в пустом коридоре у грузового лифта и говорил тихо, но бетон разносил звук отлично.

— Нет, не переношу Aurora на следующую неделю. Переношу мой коммерческий слот. Да, понимаю. Скажи им, что это моя ошибка в планировании.

Пауза.

— Потому что так проще, чем объяснять чужому клиенту внутренний бардак другого бренда. Да. Я понимаю, что они могут уйти.

Я отступила раньше, чем он заметил. Не хотела подслушивать дальше. И не хотела знать цену слишком подробно. Тогда возникал риск, что поступок перестанет быть абстрактным и станет весить что-то реальное. Я узнала об этом не от него. От продюсера, который матерился над новым графиком. Это тоже было правильно. Если бы Марк сам сообщил цену своего благородства, я бы нашла способ её обесценить.

Так было сложнее. В четыре часа мы с Леной проверяли съёмочный лист построчно. Файл пришёл с той же ночной цепочки обновления, что и спецификация фурнитуры. Другой документ. Тот же тип маршрута. Ирина уже забрала логи. Регина ходила по площадке молча. Это пугало больше её ругани. Я подошла к ней сама.

— Вы можете сказать.

— Что?

— Что я сорвала съёмку.

Она повернулась.

— Зачем?

— Вы думаете.

— Я много чего думаю. Не всё надо превращать в сервис для сотрудников.

Я почти улыбнулась. Регина посмотрела на Милу, которой визажист прикладывал холодный компресс к покрасневшей коже.

— Вы были правы остановить.

Вот теперь я действительно на неё посмотрела. Она раздражённо добавила:

— Не делайте такое лицо. Я умею признавать очевидное.

— Запишу дату.

— И сразу увольняйтесь.

Почти привычно. Но уже иначе. Не хозяйка и новенькая. Два человека, которым очень не хотелось признавать, что иногда другой полезен. Перед тем как разойтись, я собрала команду на десять минут. Не для речи. Я вообще не люблю речи, особенно когда все хотят домой. Мы разложили на столе старый и подменённый съёмочный лист, отметили, кто получил какую версию и когда. Продюсер признался, что ночное обновление пришло с привычного адреса подрядного шлюза, поэтому никто не запросил подтверждение.

— Значит, отныне ночные обновления не считаются божьим откровением, — сказала Лена. — Уже прогресс.

Люди засмеялись устало. Напряжение немного отпустило. Я посмотрела на них и вдруг поняла: если каждый саботаж превращать в личную охоту, команда просто научится бояться ошибок. А мне нужно другое — чтобы люди приносили несостыковки раньше, чем из них вырастает катастрофа.

— Если что-то не совпадает с утверждённой версией, не исправляйте молча. Останавливайте и поднимайте вопрос. Даже если кажется мелочью. Особенно если кажется мелочью.

Это стоило нам ещё десяти минут. Но, кажется, впервые за неделю я потратила время и не пожалела. Я вернулась к столу. Марк стоял у компьютера и проверял тестовые кадры, которые успели снять до остановки. Я подошла. Он не обернулся.

— Спасибо.

Слово вышло тяжело. Как будто рот сопротивлялся.

— За что?

— Не заставляйте меня повторять. Вдруг привыкну.

Он наконец посмотрел.

— Я остановил плохой процесс. Это моя работа тоже.

Вот опять. Никакого красивого «ради тебя». Слава богу. И почему-то жаль. Я разозлилась уже на себя.

— Вы потеряли вечернего клиента, — сказала я.

Он сразу понял, откуда я знаю: продюсер страдал достаточно громко, чтобы услышало пол-Москвы. Марк пожал плечом — попробует вернуть клиента в другой день.

— А если не вернёте?

Он пожал плечом.

— Тогда это цена решения.

Я замолчала. Та же формулировка, которая пять дней назад звучала бы как издевательство. Тогда он однажды посчитал цену правды и выбрал молчание. Сегодня посчитал цену остановки и выбрал остановить. Люди меняются не потому, что правильно рассказывают о прошлом. Наверное, только так. Маленькими дорогими действиями. Я не была готова простить. Но впервые увидела не его вину. Его движение в другую сторону.

И это оказалось опаснее.

* * *

Вечером я ехала домой в метро и впервые за неделю открыла соцсети не по работе. Ошибка. В первой же ленте было моё лицо. Крупным планом. Красное от злости. Видео длилось девятнадцать секунд. На нём я говорила: «Стоп. Снимаем. Немедленно». Потом голос Регины за кадром: «У нас нет времени». И снова я: «Мне всё равно. Съёмки не будет». Дальше монтаж обрывался.

Ни модели. Ни повреждения кожи. Ни подменённого съёмочного листа. Подпись: «Новая звезда Aurora Ева Соколова сорвала дорогую съёмку в первую же рабочую неделю. Источники говорят о скандалах, истериках и конфликте с руководством». Я смотрела на экран, пока поезд проходил тоннель. В отражении окна у меня действительно было лицо женщины, которая могла сорвать что угодно. Телефон завибрировал. Регина. Одно сообщение: «Не отвечайте никому. И ради бога, не пишите слово “контекст”».

Через секунду второе: «Я сама ненавижу это слово». Я закрыла глаза. Ну конечно. Стоило один раз сделать правильную вещь. И интернет немедленно смонтировал из неё преступление.

Глава 9

К утру меня ненавидели люди, которые не знали, как пишется моя фамилия. Некоторые писали «Соколова» правильно. Особенно обидно. Я проснулась в пять сорок от того, что телефон падал с тумбочки от вибрации. Сначала решила, что случилось что-то с мамой. Потом увидела сорок три уведомления и поняла: с мамой, скорее всего, всё нормально. Просто интернет опять решил заняться моей жизнью раньше завтрака.

Самое странное в публичной травле — она состоит из людей, каждый из которых пишет одну фразу между кофе и автобусом. Для него это двадцать секунд. Для тебя эти двадцать секунд складываются в стену.

«Кто вообще её нанял?»

«Очередная истеричная карьеристка». «С таким лицом понятно, почему бывший ушёл». Последнее было особенно талантливо: человек умудрился связать рабочий ролик, внешность и Кирилла, не располагая ни одним фактом. Я положила телефон экраном вниз и пошла в душ. Под водой стало легче ровно до того момента, когда я поняла, что мысленно репетирую ответы незнакомцам. Нет. Я уже однажды отдала чужим людям слишком много места в голове. Второй аренды не будет.

Ролик разошёлся по каналам, коротким видео и пабликам. Где-то мне приписали увольнение половины съёмочной группы. Где-то — драку с моделью. Один особенно творческий ресурс написал, что я «запретила фотографу снимать из ревности». Марк прислал скриншот без комментария. Я ответила: «Теперь хотя бы понятно, зачем я вас держу на проекте». Он поставил точку. Просто точку. Я пять минут пыталась понять, что она означает, потом разозлилась на себя и пошла на совещание.

В переговорной Регина уже построила маленькую войну. На экране — охваты, тональность, источники разгона. Ирина — рядом с юристом. Смолин — с выражением человека, который пришёл на пожар с хорошей страховкой.

— Нам нужно дистанцировать бренд, — сказал он.

Я ещё не села.

— От меня?

— От персонального конфликта. Временно убрать вас из публичных комментариев, назвать ситуацию внутренней рабочей дискуссией.

Очень мягко. Очень разумно. И очень похоже на «спрячем женщину, пока о ней плохо говорят».

— Я склоняюсь к тому же, — сказала Регина. — Не увольнять, не признавать вину. Просто убрать вас из внешнего контура на сутки, пока шум не схлынет.

Вот это было хуже. Если бы решение исходило только от Смолина, я могла бы спорить с мотивом. Регина говорила из своей сильной зоны — и всё равно предлагала спрятать проблему вместе со мной.

— Что вы предлагаете? — спросила я у неё.

Она перевела взгляд на меня.

— Я предлагаю пережить сутки без ещё одной катастрофы.

— Это не план.

— Это мечта.

Она выключила звук на одном из роликов.

— Duran уже запросил объяснение. Если они решат, что у нас управленческий хаос, всё закончится раньше показа.

Я смотрела на своё лицо на экране. Замороженный кадр поймал меня в момент, когда я говорила «немедленно». Злая. Жёсткая. Неудобная. Смешно. Полтора года я боялась выглядеть именно так. Потом молчала слишком долго. Теперь сказала «стоп» вовремя — и получила доказательство, что страх был не выдуманный. Люди действительно не любят женщин, которые портят удобный процесс. Вопрос только в другом. Стоило ли из-за этого снова становиться удобной?

Нет.

— У нас есть полная запись площадки? — спросила я.

Марк ответил:

— Есть бэкстейдж с двух камер и мой технический звук.

Я кивнула.

— Мила согласится подтвердить, что образ травмировал кожу?

Ирина подняла руку.

— Сначала спрашиваем её и агентство. Не втягиваем модель без согласия.

— Конечно.

Регина уже поняла, куда я веду.

— Вы хотите выложить полный кусок.

— Не полный день. Минуту до остановки и после. Чтобы видно было причину.

Смолин покачал головой.

— Это оборонительная реакция. Вы легитимизируете скандал.

Я посмотрела на него.

— Скандал уже легитимизирован миллионом просмотров.

— И вы хотите добавить ещё.

— Я хочу добавить факты.

Регина встала и подошла к экрану. Несколько секунд смотрела на кадр. Потом сказала:

— Если просто выложим длинное оправдание, никто не досмотрит.

Вот. Я раздражённо признала: права.

— Тогда что?

Она повернулась ко мне.

— Вы не оправдываетесь.

— Очень содержательно.

— Вы показываете решение.

Она быстро заговорила, уже не как человек, которого заставили спасать репутацию неудобной сотрудницы. Как человек, который наконец оказался в своей стихии. Короткий монтаж: секунда боли модели, моя остановка, технический осмотр, неправильный документ, финальная подпись: «Съёмка стоит денег. Безопасность человека — дороже». Без музыки-героини. Без слёз. Без «нас неправильно поняли».

— И обязательно согласие Милы, — сказала я.

— Да.

— И не делать из неё пострадавшую ради нашего PR.

Регина посмотрела так, будто я только что объяснила хирургу, что нужен скальпель.

— Соколова, я стерва, а не людоед.

— Вы это уже говорили.

— Потому что вы забываете.

Дальше я впервые увидела, как Регина действительно работает, а не командует. Она за десять минут распределила задачи так, что никто не бегал кругами: юристы проверяют формулировки, SMM готовит публикацию без обвинений, Марк отдаёт исходники, продюсер фиксирует документальную цепочку, агентству Милы уходит запрос без давления по срокам.

Она не спрашивала меня про каждый текстовый оборот. И неожиданно я не лезла править каждый. Это было почти физически трудно. Речь шла о моём лице, моей репутации, моём имени — хотелось контролировать всё. Но я заставила себя смотреть только туда, где решение действительно принадлежало мне: причина остановки должна быть показана честно, Мила не должна стать инструментом, факты нельзя подменять красивой версией.

Остальное Регина делала лучше. Признать это оказалось не унизительно. Просто непривычно. Мила ответила через двадцать минут. За эти двадцать минут я успела открыть комментарии ещё раз. Зачем — вопрос к той части мозга, которая проверяет больной зуб языком. Там уже спорили, «типичная ли я токсичная начальница», кто-то нашёл старую историю с Кириллом и написал, что «скандальные люди везде создают скандал», а незнакомая женщина уверенно сообщила, что работала со мной пять лет.

Я никогда её не видела. Интернет — удивительное место: там у каждого есть бывший одноклассник, психологическое образование и свидетельство твоего преступления. Я закрыла комментарии. Если отвечать каждому, к показу у меня будет идеальная репутация и ни одного платья. Мила согласилась. Более того, записала короткое видео сама: «Ева остановила съёмку, когда увидела проблему. Я благодарна, что не пришлось выбирать между работой и болью».

Без драматизации. Этого было достаточно. Марк собрал исходники. Регина с редактором уложили ролик в сорок семь секунд. Я смотрела монтаж три раза. На четвёртый сказала:

— Уберите мой крупный план в конце.

Регина закатила глаза.

— Почему?

— Потому что это выглядит как рекламная кампания Евы Соколовой, святой покровительницы техники безопасности.

Марк хмыкнул за компьютером.

— Нимб могу дорисовать.

Я не посмотрела.

— Вам особенно пойдёт безработица.

Он убрал кадр. И всё. Никакой дуэли. Работа. Мне понравилось. Это было тревожно.

* * *

Ролик вышел в полдень с официального аккаунта Aurora. Через час охваты превысили исходный монтаж. Через два крупный отраслевой канал перепостил его с подписью: «Редкий случай, когда кризис-коммуникация отвечает фактами, а не “нас вырвали из контекста”». Регина прочитала вслух и посмотрела на меня.

— Видите? Я запретила вам слово «контекст» не зря.

Я пообещала внести запрет в Библию бренда. Регина немедленно запретила трогать и её тоже. Вот теперь хотелось особенно. Она фыркнула. Это уже почти стало нашим способом не признавать, что мы умеем работать вместе. К трем часам ролик уже обсуждали не как «истерику дизайнера», а как кейс остановленной небезопасной съёмки. Не все поверили. Не все извинились. И мир, к моему удивлению, продолжил вращаться.

В ателье Катя молча поставила рядом со мной чай.

— Я вчера лайкнула первый ролик. Не поняла, что он обрезан.

Она была красная до ушей. Я могла сделать ей больно очень легко — даже придумала две хорошие фразы про критическое мышление. Но передо мной стояла девочка, которая честно призналась в неприятном. А я слишком хорошо знала цену людям, которые предпочитают молчать, когда правда делает их неудобными.

— В следующий раз досмотри до конца.

— Досмотрю.

И всё. Странно, но после этого мне стало легче больше, чем после сотни положительных комментариев. Днём пришёл ответ Duran. Короткий. Они приняли объяснение, подтвердили участие в финальном показе и отдельно запросили обновлённый контроль производственных рисков. Не похвала. Но и не отказ. Регина стояла рядом. Мы обе смотрели на экран.

— Хорошо сработали, — сказала я.

Она повернула голову так резко, будто подозревала ловушку.

— Это сейчас был комплимент?

— Не привыкайте.

— Поздно. Я уже записала.

И мы обе почти улыбнулись. Не дружба. До дружбы там было примерно столько же, сколько до показа — слишком мало времени и слишком много проблем. Но впервые я почувствовала: рядом со мной человек, который может делать то, чего не умею я, и мне не обязательно из-за этого становиться меньше. Очень простая мысль. Жаль, что некоторые простые мысли обходятся человеку в украденную коллекцию и полтора года восстановления.

Я перечитала письмо и впервые за сутки почувствовала, что плечи опустились. На десять секунд. Потом Ирина положила рядом новый лист.

— Не расслабляйтесь.

— У вас с Региной общий курс мотивационной поддержки?

— Мы экономим на тренингах.

На листе была схема первых публикаций ролика. Исходный файл появился не в публичном аккаунте случайного очевидца. Его первым разогнало небольшое медиа-агентство `Northline Digital`. Я видела название раньше. Не могла вспомнить где. Ирина подтолкнула второй лист. Список клиентов агентства. На третьей строке — Veritas. Я спросила, можно ли считать это доказательством. Ирина покачала головой: агентства работают с десятками брендов, связь есть, но она ничего не доказывает сама по себе.

— Кирилл?

— Возможно. Или кто-то, кому выгодно, чтобы мы думали на Кирилла.

Правильно. Не влюбляться в красивую версию раньше доказательств. Урок номер два. Я посмотрела на стеклянную стену. Регина разговаривала с командой SMM. Быстро, точно, без унижения. Совсем не та женщина из первого утра. Нет. Та же. Просто я впервые видела её там, где она действительно сильна. И это раздражало странным образом. Очень удобно ненавидеть плоских людей. Они не заставляют пересматривать мнение.

Живые — ужасно непрактичны.

— Сегодня вечером мероприятие Fashion Council, — сказала Ирина. — Aurora должна быть там.

— Я знаю.

Я забыла. Совершенно.

— И вы тоже.

— Почему?

— Потому что теперь вы публичное лицо проекта.

Вот она, цена победы. Вчера я хотела, чтобы моё имя наконец видели рядом с моей работой. Сегодня половина интернета уже видела. Надо было точнее формулировать желания.

* * *

В шесть вечера я стояла дома перед шкафом и ненавидела всё, что там висело. Особенно себя за то, что мне не всё равно. Можно сколько угодно говорить, что одежда — только оболочка. Когда ты дизайнер и идёшь в зал, где тебя будут рассматривать люди, зарабатывающие на оболочках, философия быстро заканчивается. Я выбрала чёрный костюм собственного кроя. Тот, который шила ещё до Кирилла.