Глянец и Когти

— И ты готов отдать его?

Марк посмотрел на меня тяжелым, немигающим взглядом:

— Архив существует. Но выложить его в сеть прямо сейчас или передать журналистам мы не можем. Мое соглашение о неразглашении с «Веритас» все еще действует. Если я опубликую закрытые рабочие материалы клиента без официального судебного процесса или встречного иска, меня затаскают по арбитражам до конца жизни, а публикацию объявят сфабрикованной местью обиженного подрядчика. Юристы «Веритас» заблокируют эти файлы за сорок восемь часов.

— Значит, это снова пустые слова, — с горечью бросила я. — У тебя есть доказательства, но ты снова прячешься за соглашением о неразглашении.

— Это не пустые слова, Соколова, — в голосе Марка впервые прорезалась глухая ярость. — Это юридическая реальность. Доказательства должны работать как броня в суде, а не как бензин в сетевом скандале. Я отдаю архив юристам «Аврора». Пусть они проверят целостность данных, зафиксируют даты и держат его в закрытом контуре. Как только «Веритас» сделает официальный юридический шаг против нас — архив пойдет в дело. Но до этого момента мы держим оборону молча и шьем коллекцию.

Дверь переговорной снова открылась.

На пороге стояла Ирина Бельская, а рядом с ней — сухощавый мужчина лет пятидесяти в строгом костюме с кожаным портфелем в руках. Андрей Викторович Громов, главный юрисконсульт «Аврора».

Ирина быстро оценила напряжение в комнате, скользнула взглядом по металлическому кейсу на столе и перевела глаза на меня:

— Ева, Андрей Викторович готов принять материалы. Вы закончили?

Я перевела дыхание, заставляя пульс вернуться к рабочей норме. Эмоции требовали закричать, вышвырнуть этот кейс в окно и потребовать немедленного расторжения договора с человеком, который предал меня полтора года назад.

Но профессиональный холодный расчет — то единственное, что спасало меня все эти месяцы — удержал руку.

Нам нужны были эти доказательства. Без них у нас не было ни единого шанса против холдинга Морозова.

— Да, — сказала я, отступая на полшага. — Мы закончили.

Следующие сорок минут прошли в кабинете юридической службы под монотонный стук клавиш и шелест служебных формуляров.

Громов работал методично и бесстрастно. Он подключил диск Марка к изолированному ноутбуку, не имеющему выхода в интернет, проверил контрольные суммы файлов, сверил цифровые сертификаты времени и составил закрытую опись материалов.

— Материалы выглядят целостно, — наконец произнес юрист, снимая очки. — Даты рабочих файлов и переписки согласуются между собой, а исходные снимки подтверждают, что эти материалы существовали до запуска кампании Морозова.

— Это имеет юридическую силу? — спросила Ирина.

— Для открытого спора это сильный слой доказательств, — подтвердил Громов. — Но Марк Давидович абсолютно прав: публиковать эти материалы в медиа или направлять в прессу до официальной претензии со стороны «Веритас» мы не имеем права. Договор господина Левицкого с холдингом содержит драконовские штрафные санкции за разглашение служебной тайны третьим лицам. Если мы начнем махать этим архивом в соцсетях, «Веритас» подаст иск о защите деловой репутации и коммерческом шпионаже, наложит обеспечительные меры на наши счета, и совет директоров закроет «Аврора» раньше, чем прилетит «Дюран».

— Что мы делаем с архивом сейчас? — уточнила я.

— Я помещаю диск в депозитарный сейф юридического департамента, — Громов защелкнул замок на специальном опечатанном пакете. — Мы оформляем протокол закрытой инвентаризации доказательств. Материалы готовы к вводу в процесс в любую секунду, если «Веритас» перейдет от заказных статей к официальным юридическим действиям. Но до этого момента — режим строгой секретности.

Он расписался на пломбе, убрал пакет в сейф и повернул тяжелый ключ.

Первая брешь в нашей обороне была закрыта. Но цена этого закрытия жгла мне грудь сильнее любого открытого удара.

В коридоре третьего этажа нас перехватила Регина Орловская.

Она стояла у входа в приемную, сжимая в руке распечатанный финансовый отчет, и выглядела еще более взвинченной, чем утром.

— Юристы закончили? — резко спросила она, переводя взгляд с меня на Марка.

— Материалы зафиксированы и убраны в сейф, — ответила Ирина. — У нас есть доказательная база на случай эскалации.

— Плевать на эскалацию, у меня горит кампания! — Регина повернулась ко мне. — Соколова, я только что говорила с финансовым директором. Смолин требует немедленно расторгнуть контракт с Левицким. Он заявляет, что после утренней публикации в «Шелковом телеграфе» фотограф, связанный с прошлыми проектами «Веритас», создает для «Аврора» прямой конфликт интересов.

Я невольно посмотрела на Марка. Он стоял в двух шагах, засунув руки в карманы куртки, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

— И что вы решили, Регина Сергеевна? — спросила я.

— Что я решила? — Регина горько усмехнулась и взмахнула распечаткой. — Я посчитала цифры! Если мы выставляем Левицкого за дверь сегодня, мы выплачиваем ему неустойку по пункту о досрочном расторжении — это три миллиона рублей прямых убытков из нашего и без того урезанного резерва! Но это еще полбеды. Нам придется срочно искать нового фотографа уровня топ-листа с международной аккредитацией, пересобирать утвержденный съемочный график, заново бронировать студийные слоты и переносить первые тестовые съемки минимум на четыре-пять дней!

Она сделала шаг ко мне, понизив голос до шипящего шепота:

— У нас нет этих пяти дней, Ева. К приезду Клары Мартен из «Дюран» у нас должен быть готов безупречно снятый лукбук и визуальные проекции для зала. Иначе показ провалится до того, как первая модель выйдет на подиум.

— То есть вы оставляете его, — констатировала я.

— Мы обязаны его оставить, — отрезала Регина. — Марк остается ведущим фотографом кампании до финального дня показа. Это не вопрос симпатий или морали. Это вопрос выживания «Аврора». Вы двое можете ненавидеть друг друга сколько угодно. Вы можете не здороваться в коридорах. Но вы будете работать в одном павильоне, стоять у одного манекена и делать то, за что вам платят. Вопросы есть?

— Вопросов нет, — сухо ответил Марк.

— Соколова? — Регина уставилась на меня в упор.

Я посмотрела на Левицкого.

Передо мной стоял человек, чье молчание разрушило полтора года моей жизни. Человек, который сегодня спас утренний кадр, отдал мне в руки единственный шанс на юридическую защиту и одновременно заставил меня чувствовать себя беспомощной от невозможности просто вычеркнуть его из своей реальности.

Притяжение между нами — то самое острое, электрическое напряжение, которое вспыхнуло еще в съемочном павильоне у разрезанного платья — никуда не исчезло. Напротив, теперь, когда я знала всю правду, оно стало еще невыносимее, смешиваясь с горечью, злостью и вынужденной зависимостью от его профессионализма.

— Вопросов нет, — ответила я, глядя Марку прямо в глаза. — Мы работаем по утвержденному графику.

Регина коротко кивнула и зашагала по коридору в сторону пресс-службы. Ирина ушла вслед за ней, оставив нас одних возле лестничного пролета.

Марк сделал шаг ко мне.

— Ева… — начал он, и в его сухом голосе впервые промелькнула едва уловимая трещина.

— Не надо, Левицкий, — я подняла руку, выставляя между нами жесткую, непроницаемую границу. — Не пытайся извиняться. Не пытайся объяснить, что ты чувствовал тогда или что ты чувствуешь сейчас. Мы не союзники. Мы не друзья. Мы два наемных специалиста, запертых в тонущем модном доме с общим дедлайном.

Я посмотрела на его рассеченную бровь, на его темные, непроницаемые глаза и четко, без единой лишней эмоции закончила:

— Ты будешь ставить свет. Ты будешь снимать мои платья так, чтобы ни у одного байера в мире не возникло сомнений в их качестве. А я буду строить коллекцию, которую никто и никогда больше не посмеет назвать чужой. Но доверия между нами нет и не будет.

Марк долго смотрел на меня, затем медленно, едва заметно наклонил голову:

— Как скажешь, Соколова. Первая тестовая съемка дневного блока — завтра в девять утра. Образ должен быть на вешалке вовремя.

Он развернулся и пошел вниз по лестнице, а я развернулась и зашагала в ателье — туда, где меня ждали ножницы, миллиметровка и единственный мир, в котором я могла доверять только собственным рукам.

Глава 6

Вместо стука ножниц в раскройном цехе стояла тишина, в которой отчетливо слышался треск чужого расчетливого удара.

Мы с Леной Павловой стояли в раскройном цехе перед пустым трехметровым столом. На нем лежали лишь две пары тяжелых портновских ножниц, грузы для настила и подписанная вчера спецификация на первый блок коллекции. Десять швей сидели на своих местах, не включая машинки.

Курьер с образцами основной ткани не приехал в восемь утра. Не приехал он и в девять.

А в девять пятнадцать на мой личный телефон пришло короткое электронное письмо с официального адреса коммерческого директора компании «Текстиль-Альянс» — эксклюзивного поставщика итальянской шерсти, с которым «Аврора» работала последние семь лет.

«Уважаемая Ева Дмитриевна. Вынуждены уведомить вас об аннулировании брони на артикул W-402 (двусторонний шерстяной креп графитового оттенка, объем 140 погонных метров). В связи с задержкой гарантийного платежа со стороны заказчика объем был выкуплен сторонним контрагентом по праву приоритетной оферты со стопроцентной немедленной оплатой. Ближайшая поставка с фабрики в Бьелле возможна не ранее чем через шесть недель. Приносим извинения за доставленные неудобства».

Я медленно опустила телефон на гладкую деревянную поверхность стола.

— Ну что там? — тихо спросила Лена, вглядываясь в мое лицо. — Опять курьер в пробке застрял?

— Ткани не будет, Лена. Нашу бронь перекупили.

Технолог побелела, машинально прижав руку к груди:

— Как перекупили? Бронь стояла за нами две недели! Воронов лично подписывал предварительный резерв под перезапуск! Под эту плотность рассчитаны все четыре дневных силуэта, под нее заложены припуски на швы и посадка плеча! Если этой шерсти нет, нам не из чего кроить даже первый макет!

— «Сторонний контрагент», — вслух прочитала я строчку из письма. — Стопроцентная немедленная оплата прямо со склада в Москве.

Я почти не сомневалась, кто мог за полчаса выложить живые миллионы за премиальный отрез ради того, чтобы оставить нас с голыми столами.

«Веритас».

После провалившейся медийной атаки такой удар выглядел логичным продолжением: если нас не удалось остановить шумом, можно было попробовать остановить производством.

Дверь цеха с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

В помещение вихрем влетела Регина Орловская. На ней был безупречный черный тренч, но лицо пылало от бешенства. В руке она сжимала распечатку сметы.

— Соколова! Мне только что звонил Смолин из финансового отдела! — ее голос эхом разнесся под сводами цеха, заставив швей втянуть головы в плечи. — Какого черта фабрика аннулировала резерв?! Почему мы не оплатили счет вчера?!

— Этот вопрос вам стоит задать Виктору Павловичу, — я повернулась к ней, чувствуя, как внутри разгорается холодная, предельно собранная злость. — Платежное поручение на предоплату лежало у него на столе со среды. Он придержал транзакцию на сорок восемь часов под предлогом «дополнительной проверки благонадежности контрагента». Ровно столько времени понадобилось «Веритас», чтобы прийти на склад с наличными и забрать наш рулон.

Регина резко втянула воздух и провела ладонью по волосам, оглядывая пустые раскройные столы.

— С виновником разберемся отдельно, — отрезала она. — Но у нас нет шести недель на новую партию из Италии. До визита «Дюран» меньше месяца. Я уже подняла отдел закупок: в Москве есть плотная турецкая костюмная шерсть и несколько смесовых вариантов, которые можно получить сегодня.

Лена Павлова издала короткий, почти стонущий звук:

— Я смотрела эти складские карты, — Лена поморщилась. — Для обычного костюма материал нормальный. Но под наши тяжелые плечи и металл он слишком мягкий. Посадку придется менять вместе с половиной конструкции.

— А пустые рейлы для Клары Мартен будут лучше? — Регина сделала шаг к технологу. — Мне нужен вариант, который можно реально купить сегодня и достойно показать. Если эта шерсть не держит ваш крой — предложите другую. Но ждать шесть недель мы не можем.

— Если сейчас заменить основу на первую доступную ткань, придется упростить саму конструкцию, — сказала я. — Мы спасем график и потеряем вещь. Мне нужен материал, который выдержит задуманный каркас, а не просто будет выглядеть прилично на вешалке.

— Хорошо. Что ты предлагаешь вместо складской замены? — Регина скрестила руки на груди. — Только не говори, что нам остается ждать новую поставку.

— Я предлагаю пойти вниз, — спокойно ответила я.

Регина нахмурилась:

— Куда вниз?

— В архивные хранилища «Аврора». Туда, где лежит ткань, которую никто не трогал последние десять лет.

В подвальных помещениях особняка пахло сухим кедром, лавандой и тяжелой ветошью.

Здесь, за массивными дубовыми дверями с латунными номерами, хранились остатки производственных запасов дома за три десятилетия его существования — так называемый архивный запас. Рулоны, снятые с производства, экспериментальные отрезы, закупленные основателем дома Сергеем Петровичем для выставок в Париже и Милане, остатки лимитированных серий, которые когда-то сочли слишком сложными для потокового пошива.

Мы спустились втроем: я, Лена и Регина.

Свет тусклых ламп с трудом пробивал полумрак между высокими металлическими стеллажами. Каждый рулон здесь был упакован в плотную серую бумагу и запечатан сургучом с личным вензелем дома.

Я шла вдоль полок, снимая чехлы и касаясь полотна кончиками пальцев.

Тончайший шелковый муслин — слишком хрупкий для дневного блока. Советский винтажный драп — избыточно тяжелый, не даст нужной текучести в движении. Гладкий бархат — превратит строгий крой в театральный костюм.

И вдруг на нижнем ярусе дальнего стеллажа мой взгляд зацепился за длинный деревянный тубус, затянутый потемневшим от времени полотном.

Я опустилась на колени, стянула брезент и провела ладонью по обнажившейся ткани.

Это была необработанная шерсть с добавлением дикого шелка и льна — тяжелая, зернистая, плотного диагонального плетения, цвета некрашеного мокрого гранита. В ней не было глянцевой магазинной безупречности: в структуре нити виднелись микроскопические узелки, живая шероховатость и плотная, пружинящая упругость.

— Господи… — выдохнула Лена, опускаясь рядом со мной. — Это же партия сукна, которую Сергей Петрович привез из Шотландии для юбилейного показа двенадцать лет назад. Ручное прядение, натуральный краситель на коре дуба. Ее тогда отложили, потому что фабричные автоматы не смогли взять такую плотность — иглы ломались.

— Сколько здесь метров? — быстро спросила я.

Лена заглянула в прикрепленный к тубусу выцветший формуляр:

— Всего сорок пять. На всю коллекцию не хватит даже близко. Нам нужно минимум сто двадцать на двенадцать выходов.

— А нам и не нужно шить из нее все двенадцать образов целиком, — я поднялась на ноги, удерживая тяжелый край рулона.

Регина спустилась по ступенькам, подошла к нам и с откровенной брезгливостью посмотрела на темное, грубоватое полотно:

— Вы с ума сошли? Это же рогожка! Она жесткая, матовая, без единого намека на люкс! Мы шьем премьерную линию для европейского байера, а вы достаете из подвала обрезки двенадцатилетней давности, похожие на мешковину!

— Это не мешковина, Регина Сергеевна, — отрезала я. — Это фактура, которую невозможно подделать на синтетическом станке. Ее глубина видна с пяти метров.

Я повернулась к Лене:

— Мы смешаем этот архивный запас с нашей стандартной гладкой костюмной шерстью, которая есть на складе. Разделим силуэт на две материальные зоны. Конструктивный каркас — спинка, плечи, лацканы — пойдет из этой тяжелой зернистой шерсти. А динамичные элементы — драпировки, боковые клинья, внутренние шлицы — мы соберем из тонкого гладкого полотна.

— Соединить две разные по плотности и усадке ткани в одном жакете?! — Лена схватилась за голову, но в ее глазах уже загорелся азарт конструктора. — Ева, это же кошмар в раскрое! Каждую деталь придется стабилизировать вручную, дублировать клеевой разной жесткости и балансировать на манекене миллиметр в миллиметр, иначе вещь поведет после первой же влажно-тепловой обработки!

— Значит, мы стабилизируем каждую деталь вручную, — твердо сказала я. — Но взамен мы получим вещь, которую «Веритас» не сможет скопировать, даже если скупит все фабрики в Италии. Потому что этого материала больше нет в природе. Он существует только здесь, в сорока пяти метрах архива «Аврора».

— Это безумие, — холодно произнесла Регина. — Это будет выглядеть как лоскутное одеяло нищего. Я запрещаю уродовать центральный блок. Мы берем гладкую коммерческую базу.

— Снимите пробу, — раздался сверху спокойный мужской голос.

Мы все синхронно подняли головы.

На верхней площадке лестницы, прислонившись к перилам, стоял Марк Левицкий. На нем была та же темная рабочая куртка, в руке он держал неизменный бумажный стаканчик с кофе, а через плечо висел портативный экспонометр.

Он спустился вниз — неслышно, плавно, ступая тяжелыми ботинками по каменным ступеням. Подошел к развернутому рулону, присел на корточки и провел пальцами по зернистому срезу ткани.

— Гладкая костюмная шерсть средней ценовой категории под студийным импульсным светом выглядит как плоская серая стена, — произнес Марк, глядя на ткань, а не на нас. — Чтобы вытянуть из нее объем на снимке, мне придется задирать контраст и выжигать тени. В лукбуке это будет смотреться дешево.

Он поднял глаза на Регину:

— А у этого полотна сумасшедшая светопоглощаемость. Зерно дает микротени на изгибах. Если соединить его с гладким шелком на контрасте матового и глянца, в кадре появится глубина, за которую европейские журналы платят двойной тариф. Вещь будет выглядеть не бедной. Она будет выглядеть музейной.

Регина поджала губы, переводя взгляд с Марка на меня:

— Ты защищаешь ее, Левицкий?

— Я защищаю свои кадры, — сухо парировал Марк, поднимаясь на ноги. — Мне плевать на ваши внутренние споры о закупках. Но снимать плоскую дешевку из Люблино я не стану — это убьет визуальную концепцию на старте. Если Соколова сможет посадить эту фактуру на фигуру без пузырей — это будет победа. Если не сможет — на манекене будет висеть мешок, и виновата в этом будет она.

Он не стал спорить за меня. Он не пытался уговорить Регину ради жалости или романтического порыва. Он просто выложил на стол профессиональный аргумент, оставив всю тяжесть риска на моих плечах.

И именно это сделало его слова неопровержимыми.

Регина тяжело выдохнула. Ее взгляд метнулся к темному своду подвала, затем обратно к рулону:

— Три дня, Соколова. Ровно три дня на перепроектирование лекал и сборку первого комбинированного образца. Если на примерке в пятницу я увижу хоть один кривой шов или перекошенный бок — я лично выброшу этот рулон на помойку и заставлю вас шить из того, что привезет отдел закупок.

Она развернулась и зашагала вверх по лестнице, громко стуча каблуками по камню.

Следующие шесть часов превратились в производственный ад.

Мы подняли сорокапятиметровый рулон в цех на руках — он был тяжелым, как бревно сырого дуба.

Вся прежняя раскладка лекал, которую я вычерчивала в первые дни, полетела в мусорную корзину. Нам пришлось на ходу менять матрицу материалов для четырех дневных образов.

Я стояла у раскройного стола с мелком в левой руке, перекраивая силуэт прямо по полотну.

Соединение двух принципиально разных материалов требовало ювелирной точности. Там, где тяжелое архивное сукно встречалось с гладкой шерстью, нельзя было сделать обычный стачной шов — он встал бы колом. Мы закладывали ступенчатую подрезку припусков, вручную проклеивали каждую кромку тончайшей бейкой и выводили стыки наружу, перекрывая их уже знакомым золотым металлизированным кантом.

К шести часам вечера мои пальцы саднило от жестких волокон льна, а плечи ныли от постоянного напряжения.

Но на центральном манекене в центре цеха уже обретал форму новый жакет.

Он выглядел монументально. Глубокий, зернистый матовый графит архивного сукна на полочке и плечах резко контрастировал с текучим, темным шелком боковых вставок. Золотой шов по линии соединения больше не казался аварийной заплаткой — он стал естественной, мощной границей между двумя стихиями, превращая вещь в доспех.

Лена Павлова отошла на три шага, вытирая пот со лба фартуком, и тихо выдохнула:

— Господи… Он же живой, Ева. Он дышит. Ни у кого в городе сейчас нет ничего похожего.

Я не успела ответить.

В кармане моих брюк завибрировал телефон.

Я достала аппарат, ожидая увидеть очередное распоряжение от пресс-службы или вызов к Ирине Бельской.

Но на экране высветилось уведомление из мессенджера с незнакомого номера.

Сообщение пришло от личного контакта начальника отдела продаж компании «Текстиль-Альянс» — того самого менеджера, который вел бронь «Аврора» последние три года и с которым я лично созванивалась в первый день.

Текст был коротким, неофициальным и явно отправленным в обход корпоративной почты:

«Ева Дмитриевна, добрый вечер. Пишу с личного, удалю через пять минут. Мне неудобно за сегодняшнюю ситуацию с бронью, но руководство надавило. Хочу, чтобы вы знали: люди из „Веритас“ пришли к нам не наугад. Они не просто спросили похожую шерсть. В их официальном запросе на выкуп стоял точный внутренний код вашего заказа из закрытой системы „Аврора“, оформленного всего двое суток назад. Этот код знали только несколько человек в дирекции. Будьте осторожны. Вас сливают изнутри».

Я замерла посреди гудящего цеха, глядя на светящиеся строчки.

Точный внутренний код нашего заказа.

Он не публиковался в тизерах. Его не было в эскизах, слитых в «Шелковый телеграф». Он был сформирован внутри финансовой заявки, которая ушла на согласование в закрытый контур компании всего сорок восемь часов назад.

Предатель не просто подглядывал за нами через замочную скважину.

Он сидел за соседним столом, подписывал наши бумаги и методично продавал каждый наш шаг врагу.

Глава 7

Под окнами ателье заскрежетала разгрузочная тележка.

В девять утра курьерская служба внесла в раскройный цех четыре тяжелых картонных короба с маркировкой срочной доставки. Лена Павлова, не выпуская из зубов булавку, подошла к первой коробке с канцелярским ножом, вспорола скотч и откинула упаковочный пенопласт.

Я стояла у манекена, на котором висел вчерашний жакет из комбинированного сукна и шелка. Мы ждали ключевую фурнитуру: тяжелые литые латунные замки-слайдеры и матовые металлические пластины, которые должны были держать баланс распашной полочки и фиксировать открытый конструктивный стык. Без них сборку нельзя было завершить — полочка держалась только на технических нитках.

Лена опустила руку в коробку, достала маленький прозрачный пакет, и ее лицо мгновенно одеревенело.

— Ева… — тихо позвала она. — Подойди сюда.

Я подошла к столу.

На ладони главного технолога лежал дешевый штампованный замок из тонкого силумина — блестящий, кричаще-желтый, легкий как жестяная фольга от конфеты.

Я разорвала пакет, взяла замок в пальцы и слегка нажала на подвижный язычок. Тонкая пружина внутри хрустнула, фиксатор перекосило, и на полированной поверхности осталась царапина от ногтя.

— Что это? — спросила я, чувствуя, как в висках начинает пульсировать знакомый холод.

— Это фурнитура для дешевых пуховиков с оптового рынка, — голос Лены дрожал от с трудом сдерживаемой ярости. — Она штампованная, полая внутри. Если мы поставим этот силумин на наше сорокапятиметровое шотландское сукно, замок лопнет при первой же примерке. А если модель сделает резкий шаг, тяжелая шерсть просто вырвет его с мясом вместе с шелковой подкладкой.

Я заглянула в коробки. Все четыре ящика были доверху забиты сотнями таких же блестящих, невесомых желтых карабинов и хлипких кнопок.

— Где наш заказ из Милана? — спросила я. — Спецификация на литую матовую латунь ушла в отдел снабжения в понедельник.

— Накладная внутри, — Лена вытащила из бокового кармана коробки сложенный вчетверо лист бумаги с синей печатью.

Я развернула документ.

В графе «Поставщик» значилась неизвестная мне подмосковная фабрика металлогалантереи. А в графе «Основание поставки» стоял номер служебной записки с пометкой: «Внесение изменений в техническую спецификацию капсулы в связи с оптимизацией производственных расходов. Согласовано».

Внизу страницы, в поле электронного утверждения, красовался штамп цифровой подписи: