Глянец и Когти

Глянец и Когти

Глава 1

Ева

– Здесь выживают только акулы. Если не умеешь кусаться – не открывай рот.

Фраза врезается в воздух между нами, как скальпель. Тонкая, холодная, без анестезии.

Я стою у зеркала в туалете на втором этаже особняка Aurora, и отражение выглядит так, будто меня только что высадили из вагона «Москва—провинция» и поставили к стенке. Дешёвый, но вылизанный пиджак – единственная броня, купленная в рассрочку. Белая блузка – единственная уступка месту, куда я мечтала попасть со студенческих времён. Кеды – единственное честное во мне сейчас: хочу уметь быстро бежать.

От Ирины Валерьевны пахнет сухим жасмином и бумагой. Не духами – властью. Она не смотрит на меня как на новичка; она смотрит на меня как на цифру в таблице рисков, которую ещё можно спасти.

– Простите? – голос у меня выше, чем надо. Горло сдавливает так, будто я проглотила булавку.

Ирина поднимает на меня взгляд. Серые глаза – ровные, как бухгалтерские строчки.

– Не «простите». – Она снимает с пальца тонкое кольцо и кладёт на раковину, как точку в разговоре. – Здесь слово «простите» означает «вдавите меня в пол». Поняла?

Я киваю. Не потому что поняла. Потому что иначе сорвусь и начну объяснять – а объяснять здесь, кажется, хуже, чем ошибаться.

На двери кабинок дрожит свет, и я замечаю, как руки у меня выдают меня быстрее языка: пальцы находят край чёрного альбома в сумке, вцепляются, как в поручень на мосту.

Этот альбом со мной везде. Потрёпанная обложка, уголки в заломах. Внутри – я. Не та, которую вчера поздравляли в мессенджере: «Ну всё, ты в Aurora!», а та, которую полтора года назад вычеркнули одним чужим именем на чужом показе.

Кирилл.

Одно слово – и живот сводит, как от холодной воды.

– Соколова, – Ирина произносит фамилию так, будто пробует её на вкус. – Сегодня не геройствуй. Смотри. Запоминай. И ни в коем случае не плачь.

Я резко расправляю плечи.

– Я и не собиралась.

Она чуть наклоняет голову, как будто оценивает, насколько это ложь.

– Хорошо. Тогда ещё раз: здесь выживают только акулы. И ты либо учишься кусаться, либо тебя съедают улыбаясь.

За стеной – глухой удар. Потом второй. Потом высокий визг, который никак не должен звучать в здании, где полы натирают до зеркала, а двери закрываются мягко, как поцелуи.

– Это… – я не успеваю закончить.

– Регина. – Ирина надевает кольцо обратно. – Добро пожаловать.

Дверь распахивается, и в туалет вкатывается запах лилий. Удушающий. Сладкий до тошноты. Он цепляется за слизистую и говорит без слов: здесь главная – она.

Я делаю вдох через рот и сразу жалею: в рот липнет сахар.

– Идём, – говорит Ирина так, будто я не в туалете, а в окопе. – И держи себя. Тебя будут проверять. Всех проверяют.

Мы выходим.

Коридор Aurora – не коридор. Это выставка статуса. Высокие потолки, картины, которые кричат ценой, и ледяная тишина, в которой даже каблуки звучат как приговор. Паркет скрипит под моей подошвой. Скрип – будто предупреждение: каждое движение здесь слышно.

Секретарши в стеклянном «аквариуме» поднимают головы синхронно, как птицы. Несколько человек у стены замирают, будто ждут, чем закончится спектакль за дверью кабинета Регины.

За дверью – крики.

Не «повышенный голос». Не «эмоциональная дискуссия». Крики – разрывающие, с хрипом. Женский визг и мужское низкое «Регина Сергеевна, давайте…». Затем – короткое: «Ты бездарь!»

Внутри всё скручивает.

Мозг пытается включить режим «не твоё дело». Но тело уже слышит, уже запоминает, уже кладёт это в копилку: так здесь увольняют. Публично. С мясом.

Я машинально прижимаю к груди сумку – а вместе с ней и альбом. Пальцы белеют на ремешке. Это жест защиты, даже смешной: будто чёрная обложка может остановить чужой крик.

Ирина проходит мимо меня, будто этого звука нет.

– Не стой столбом, – бросает она, не оборачиваясь. – Если увидишь кровь – не падай в обморок.

– Это образно? – хочется спросить.

Но дверь кабинета распахивается.

Павел вылетает первым. Буквально – как выброшенный предмет. Плечом цепляет косяк, ругается сквозь зубы. В руках – коробка с вещами: кружка, рамка с фотографией, несколько рулонов ткани и папка. Лицо у него серое, как офисная бумага, которую неделю не трогали.

За ним – Регина.

Она маленькая, тонкая, идеально собранная, как дорогая кукла. На ней белый костюм, который сидит как обвинение. Маникюр – красный. Агрессия. Ногти – длинные, острые, как те самые акульи зубы, о которых только что говорила Ирина.

– Ты позоришь бренд! – орёт Регина так, что в «аквариуме» вздрагивают. – Ты воруешь моё время!

«Моё». Даже время у неё собственность.

Павел держит коробку двумя руками. Слишком аккуратно, будто если он уронит хоть что-то, она добьёт его публично.

– Я не воровал, – говорит он тихо. – Я работал.

– Работал?! – Регина делает шаг вперёд. От неё пахнет лилиями так, будто она купается в них. – Ты называешь это работой? Ты просто… ты просто…

Слова не находятся, и она визжит вместо них.

Внутри меня что-то дёргается: слишком знакомый тон. Полтора года назад Кирилл говорил почти так же – не кричал, нет, он говорил спокойнее, интеллигентнее, но смысл был тот же: «Ева, ты должна понимать, в моде выигрывают те, кто умеет брать». Он взял. И улыбнулся.

Я не плачу на людях.

Слёзы подступают, как кислотный дым, но я сглатываю их вместе со слюной. Плечи держу. Лицо держу. Спину сводит, будто я стою под штангой.

– Уведите его, – бросает Регина кому-то в сторону, даже не глядя.

В конце коридора появляется охранник. Чёрный костюм. Чёрные глаза. Не человек – функция.

Павел делает шаг, и в этот момент из коробки выскальзывает что-то маленькое.

Флешка.

Она падает на паркет и ударяется с сухим «клац». Звук не громкий, но в тишине Aurora он звучит как выстрел.

Охранник смотрит вниз.

Регина тоже. Красные ногти в воздухе дрожат, как у хищной птицы, заметившей добычу.

В голове у меня вспыхивает мысль: сейчас они её заберут.

Не потому что им нужна флешка. Потому что она принадлежит Павлу. А значит – её надо отнять.

Всё происходит быстрее, чем я успеваю придумать мораль. Я просто знаю это телом: если сейчас уйдёт флешка, уйдёт что-то важное. Не обязательно доказательство преступления – в Aurora, возможно, и преступления называются «процессы» – но хоть что-то, что уволенному принадлежит.

Ирина чуть поворачивает голову. Её взгляд на флешке – доля секунды. Затем – на мне.

Никакого «не лезь». Никакого «остановись». Только ровное, почти незаметное: «решай сама».

В груди проваливается.

Я делаю шаг вперёд, будто просто хочу пройти мимо. Колени ватные, но ступни слушаются. Кеды – благословение.

Флешка лежит рядом с моим носком.

Я присаживаюсь – будто поправить шнурок. Движение нормальное. Девочки в офисах всегда поправляют что-то: волосы, ремешок, каблук. Я – шнурок. Пальцы дрожат. Ногти впиваются в кожу.

И – раз.

Я наступаю на флешку кедом.

Пластик под подошвой ощущается не как предмет – как чья-то кость. Давлю чуть сильнее, чтобы она не выскочила обратно, и поддеваю её носком кеда ближе к себе. Прячу, как монетку, играючи. Всё тело кричит: «Тебя сейчас поймают».

Регина продолжает орать на Павла, и в этом её плюс: она не смотрит вниз дольше секунды.

Охранник делает шаг, чтобы поднять флешку.

Я поднимаю голову.

И сталкиваюсь взглядом с мужчиной, которого я до этого видела только на корпоративных фото в глянцевой папке «команда»: Марк Давидович Левицкий.

Он стоит чуть в стороне, почти тенью у стены. Высокий, в тёмном. Не вписывается в стерильную чистоту коридора, как пятно кофе на белой рубашке. В руках – камера Leica. Он не снимает. Просто держит её, будто это продолжение руки.

Шрам на левой брови делает его лицо резче. Не страшнее – опаснее. И спокойнее. Та спокойная опасность, которая появляется у людей, видевших чужие истерики много раз.

Его взгляд падает вниз – на мой кед, на микродвижение. Потом обратно на мои глаза.

Он не удивляется.

Он кивает.

Маленькое, почти незаметное движение подбородка: «Вижу. Делай».

Дыхание застревает в горле.

Я снова «поправляю шнурок», а пальцы под кедом уже нащупывают флешку. Поднимаю её ладонью, закрываю пальцами и прячу в карман пиджака так, будто там всегда была эта тяжесть.

Карман сразу тянет вниз.

Флешка весит граммы, но на мне сейчас как гири.

Охранник наклоняется, видит пустое место.

– Где? – спрашивает он, глядя по сторонам.

Регина резко замолкает.

Тишина в коридоре становится густой, почти физической. Я слышу, как скрипит паркет под чужими ногами. Слышу, как где-то в кабинете кондиционер переключается, выдыхает холод.

Я улыбаюсь. Не мило. Не искренне. Улыбка новичка, который вообще-то должен быть невидимкой.

– Может, укатилась? – говорю я, и голос у меня слишком спокойный. Настолько, что сама себе не верю.

Охранник смотрит на пол ещё раз.

Павел стоит, прижав коробку к груди, как ребёнка. Он не видит, что я сделала. Или делает вид, что не видит – потому что если увидит, ему будет больнее.

Ирина подходит ближе. Не к флешке – ко мне. Её плечо рядом, как щит.

– Павел, – говорит она, и в её голосе нет эмоций. – Заберите личные вещи и покиньте помещение. Доступ к серверам будет закрыт через пять минут.

– Конечно, – Павел глотает воздух. – Спасибо.

«Спасибо» звучит как «прости». Он тоже не умеет кусаться.

Регина разворачивается ко мне резко, будто почувствовала изменение воздуха. Лилии ударяют в лицо.

– А ты кто? – спрашивает она, и красные ногти сжимаются в кулак.

Ирина отвечает вместо меня:

– Ева Соколова. Новый дизайнер. Вы сами подписали.

Регина прищуривается. Рассматривает меня, как ткань: тянется ли, мнётся ли, сколько процентов синтетики.

Я стою прямо. В кармане – флешка. В груди – паника, закрученная в пружину.

– Новый дизайнер, – повторяет Регина медленно. – Ты… – она бросает взгляд на мои кеды. На пиджак. На лицо, которое я держу изо всех сил. – Ты понимаешь, где ты вообще оказалась?

Я молчу. Любое слово сейчас может стать поводом. Слово «понимаю» – вызов. Слово «не понимаю» – слабость.

Регина делает шаг ближе. Слишком близко. Её парфюм заполняет мне рот.

– У тебя двадцать четыре часа, – говорит она тихо. Тишина её страшнее крика. – Двадцать четыре часа, чтобы сделать то, что не смог этот бездарь.

Павел вздрагивает, будто его ударили ещё раз.

– Иначе вылетишь следом, – добавляет Регина, и красный маникюр поднимается, как указатель приговора. – Здесь нет благотворительности.

Где-то справа кто-то выдыхает. Шёпот пробегает по людям, как статическое электричество: «Новенькая. Сразу под раздачу». «Соколова, да?» «Ну всё».

Я ощущаю этот шёпот на коже, как взгляд. Слухи здесь не рождаются – их печатают, как каталоги.

Ирина молчит.

Её молчание – не согласие. Это правило игры: если сейчас она вступится, Регина укусит сильнее. Ирина не из тех, кто разбрасывается защитой. Она копит её на момент, когда защита будет выгодной.

Я проглатываю комок в горле. Привычно. Внутри всё просит: «Скажи что-то». Но я помню, как Кирилл улыбался, когда я в прошлый раз начала оправдываться. Оправдывающаяся женщина – идеальная добыча.

– Поняла, – говорю я.

Голос у меня ровный. Даже слишком. Внутри трясёт так, будто меня подключили к электричеству.

Регина улыбается. Краем губ.

– Посмотрим.

Она разворачивается и уходит в кабинет, оставляя за собой шлейф лилий и ощущение, что воздух стал дороже.

Охранник ещё раз оглядывает пол, потом поднимает глаза на Ирину, будто спрашивает: «что делать?»

– Работайте, – сухо говорит Ирина.

Люди рассасываются. Тишина снова натягивается, как ткань на манекен.

Павел идёт по коридору, и коробка у него дрожит на руках. В какой-то момент он оборачивается – не ко мне, нет, к пустоте за моей спиной, будто надеется увидеть справедливость. Не видит. И уходит.

Я остаюсь стоять.

Карман с флешкой будто горит. Кожа на бедре под тканью пиджака чувствует пластик, как метку.

Марк всё ещё у стены.

Он смотрит на меня секунду дольше, чем нужно коллеге. В его взгляде нет жалости. И нет осуждения. Есть что-то другое: оценка. Интерес. И предупреждение, которое он не произносит.

«Ты уже в игре», – говорит его молчание.

Я делаю вид, что не замечаю. Потому что если замечу – придётся признать, что здесь меня видят. А я не готова.

Ирина подходит ближе.

– Соколова, – говорит она тихо, так, чтобы слышала только я. – Карман не трогай. Не суетись. И не геройствуй дальше.

– Это… – я не решаюсь произнести слово «флешка». Даже стены тут, кажется, слушают.

– Это то, что может пригодиться, – отвечает Ирина, не глядя на мой карман. – Или то, что тебя утопит. Выбирай, как жить.

Я сглатываю.

– А Павел…

– Павел уже прошлое, – отрезает она. – Ты – настоящее. И, если повезёт, будущее.

Слово «повезёт» в её устах звучит как «если выживешь».

Я киваю. Делаю вдох. Лилии всё ещё в носу, но к ним добавляется что-то металлическое – собственный адреналин.

Марк отталкивается от стены и проходит мимо. Камера на ремне тихо звякает об пряжку. Он не останавливается. Не говорит. Только, проходя, бросает низко, почти не двигая губами:

– Умно.

Одно слово.

И оно почему-то теплее, чем всё утро.

Я не успеваю ответить. Да и что отвечать? «Спасибо, что не сдал»? «Кто вы вообще?»

Он исчезает за поворотом коридора.

Остаётся запах – не лилии. Табак? Или мне кажется. Остаётся ощущение, что кто-то в этом доме смотрит не как на добычу.

А я стою с флешкой в кармане и ультиматумом в голове.

Двадцать четыре часа.

Вчера у меня было просто новое место работы и ипотека, которая не ждёт. Сегодня у меня – чужая улика и чужая война.

Я сжимаю пальцы на ремешке сумки так, что кожа скрипит.

Либо учусь кусаться.

Либо меня съедают улыбаясь.

Глава 2

Ева

– Провинциальный мусор.

Два слова – и переговорная «Аквариум» будто становится ещё ярче. Свет бьёт сверху так, что стеклянные стены отдают белым холодом, как витрина в ювелирке. Я моргаю, но на сетчатке всё равно остаётся её улыбка – тонкая, злая, с намёком: «смотри, как я могу».

В голове вспыхивает цифра из банковского приложения. Платёж через две недели. Ипотека не интересуется моим талантом. Ей всё равно, кто меня унизил и кто на меня орёт. Ей важно одно: чтобы я приносила деньги. Значит, я остаюсь на месте. Значит, я не имею права развалиться здесь, в этом стеклянном аквариуме, под лампами, которые делают из людей экспонаты.

Регина Сергеевна вертит мои эскизы двумя пальцами, как салфетку после кофе. Красные ногти царапают бумагу. Стук ногтя по столу задаёт ритм, как метроном перед казнью.

Уши горят. Не метафорой – реально. Кожа на скулах натягивается, будто меня ударили изнутри. Я держу лицо. Держу спину. Держу язык.

Смолин хмыкает рядом, делая вид, что сочувствует. Его кресло скользит ближе. Слишком близко. Пахнет от него лосьоном и мятой, а под этим – тёплой самоуверенностью мужчины, который привык брать без спроса.

Марк Давидович сидит у дальней стены, не в центре, не в «кадре». Камера Leica лежит у него на коленях. Он молчит так, будто его здесь нет. Но ощущение от него – как от тёмного угла, где стоит человек и всё видит.

– Я просила «гламур», – протягивает Регина, растягивая слово, как жвачку. – А вы принесли… что это? Куртки грузчика?

Я глотаю воздух. Он не проходит дальше горла.

Не оправдываться. Не просить. Не улыбаться.

Левая ладонь сама находит мой альбом. Чёрная обложка гладкая, чуть тёплая от моих пальцев. Я раскрываю его одним движением – левшой. Бумага шуршит, и этот звук почему-то собирает меня в кучу. Ручка скользит между пальцами, и я машинально ставлю в уголке страницы короткую пометку: «ГЛАМУР? уточнить». Как будто это обычная рабочая встреча, а не публичное раздавливание.

– Регина Сергеевна, – говорю ровно, хоть внутри всё трещит. – Если устный бриф изменился, пришлите новые вводные на почту. Я работаю по ТЗ.

В стекле напротив отражается, как у Регины меняется лицо. Улыбка спотыкается. Она словно захлебывается своим же презрением.

– По… чему? – она сдавливает слово, как будто оно грязное. – Ты мне ещё и условия будешь ставить?

Смолин наклоняется, и его локоть почти касается моего. Он улыбается широко, по-дружески, как старший товарищ.

– Ева Дмитриевна, не заводитесь, – говорит он мягко. – Регина Сергеевна просто… переживает.

Его рука медленно тянется к моему плечу. «Отеческая забота». Пальцы уже в воздухе, и мне хватает секунды, чтобы понять: он это делает нарочно. Потрогать. Проверить, насколько можно.

Я отстраняюсь резко, стул скребёт по полу. Звук режет тишину.

– Не надо, – говорю я спокойно. Слишком спокойно. – Я не завожусь.

У Регины брови подскакивают. Ей нравится этот скрежет. Ей нравится, что я «неправильная».

– Ты видела, как здесь разговаривают с начальством? – она бросает альбом на стол, как кость. – Вчера ты была никем. Сегодня ты уже строишь из себя профессионала.

Вчера.

Коридор, Павел, флешка под моим кедом, крик, лилии. Марк – взгляд и короткий кивок.

Я не имею права снова дрогнуть.

Я поднимаю альбом обратно. Кладка пальцев ровная, почти аккуратная. Ногти впиваются в бумагу изнутри. На запястье проступает пульс.

– Я и есть профессионал, – произношу я. – И если вам нужен результат к сроку, лучше зафиксировать требования письменно.

Регина смеётся. Не весело. Сухо.

– Срок? – она наклоняется вперёд. В её запахе лилий есть сладость, от которой мутит. – Я тебе сейчас сама срок поставлю.

Она кивает на Марка, будто он предмет мебели.

– Левицкий, снимай. Хочу, чтобы у нас был «контент»: как новенькая пытается учить меня работать.

Марк не отвечает. Только поднимает камеру, настраивает. Пальцы двигаются быстро и точно. Никаких лишних жестов. Тонкая вспышка в его глазах – и она тут же гаснет, как затвор.

Регина перекладывает эскизы веером.

– Это всё – мусор, – говорит она громко, чтобы услышали за стеклом. – Модели – дешёвые. Линии – грубые. Цвета – унылые. Ты вообще знаешь, что такое Aurora?

Стеклянные стены вокруг превращают её голос в мегафон. Я вижу, как за перегородкой движутся силуэты. Люди делают вид, что не подслушивают. Но шеи вытянуты. Плечи напряжены. В этом доме слухи – валюта.

Смолин снова наклоняется.

– Регина Сергеевна, может, мы… – он делает паузу, смотрит на меня как на ученицу, которую пора поставить на место, – дадим Еве шанс исправиться.

Он подмигивает Регине.

Я замечаю это. И Марк замечает. Челюсть у Марка на секунду напрягается. Он опускает объектив так, будто ему надо проверить настройки. Но это не про настройки. Это про то, что он сдерживается.

Регина стучит ногтями по столу.

– Шанс? – она растягивает слово. – Это не кружок по интересам. Здесь выживают лучшие. Или те, кто умеет ползать.

«Ползать».

Внутри вспыхивает злость. Горячая, густая, как раскалённый металл. Она распирает рёбра. Я не даю ей выйти криком. Я даю ей выйти прямотой.

– Я не ползаю, – говорю я. – Я работаю.

В «Аквариуме» повисает тишина. Такая, что слышно, как кондиционер щёлкает режимом и выдыхает ещё холоднее.

Регина медленно откидывается в кресле. Смотрит на меня сверху вниз, хотя сидит.

– Запомни, новенькая. – Она наклоняет голову, и красные ногти ложатся на край моего альбома. – Ты здесь потому, что мне нужен человек на подхвате. Я могу заменить тебя завтра. Я могу заменить тебя сегодня.

Я держу взгляд.

– Тогда пришлите вводные сегодня, – отвечаю. – Чтобы завтра был результат.

Смолин издаёт тихий смешок, как будто я сказала что-то забавное. Его ладонь снова тянется к моему плечу – теперь уже быстрее. Он хочет оставить след.

Я перехватываю его запястье. Не хваткой, не больно. Просто фиксирую на секунду, чтобы он понял: я вижу.

– Не трогайте меня, – говорю я негромко.

Пальцы у него тёплые. Слишком тёплые. Мне хочется вытереть руку о пиджак.

Смолин замирает. Потом улыбка возвращается – шире, медовее.

– Конечно, Ева Дмитриевна, – говорит он так, будто это я нарушила приличия. – Я просто хотел поддержать.

Поддержать.

Как Кирилл «поддерживал», когда забирал мои эскизы «на проверку». Как Кирилл «поддерживал», когда говорил: «не драматизируй».

Я отпускаю Смолина. Ладонь хочется сжать в кулак, но я разжимаю пальцы. Спокойно. Внутри всё трясётся.

Регина встаёт. Стул царапает пол. Она выходит из-за стола и подходит ко мне. Слишком близко. Лилии ударяют прямо в лицо.

– Ты смелая, – шепчет она. – Смелых здесь ломают первыми.

Я не отступаю. Колени мягкие, но ступни держат.

– Тогда ломайте, – отвечаю я. – Но сначала дайте ТЗ.

У Регины дёргается уголок губ. Секунда – и она снова превращается в начальницу, которая «всё контролирует».

– Вон, – бросает она. – И не забудь, что завтра я хочу увидеть что-то, за что не стыдно.

Марк опускает камеру. На его лице – ничего. Но уголок рта едва заметно дёргается вниз, будто он скрывает усмешку.

Я поднимаюсь, прижимаю альбом к груди. Папка с эскизами кажется легче бумаги и тяжелее цемента.

– Я пришлю письмо с запросом вводных, – говорю я и разворачиваюсь.

– Пиши куда хочешь, – летит мне в спину голос Регины. – У нас здесь всё решаю я.

Дверь «Аквариума» закрывается мягко. Слишком мягко. Как крышка.

В коридоре воздух другой. Тёплее. Грязнее. Пахнет кофе и чьими-то духами попроще. Слышны приглушённые голоса. Люди делают вид, что не смотрят на меня. Но взглядов на коже – как иголок.

Пальцы дрожат. Я сжимаю альбом сильнее. Кость в ладони ноет. Внутри всё рвётся на две части: одна хочет в туалет и в одиночку сжать зубы, другая – идти дальше, ровно, будто ничего не произошло.

Я выбираю вторую.

Поворачиваю за угол, где нет стекла и зрителей. Здесь узкий простенок, кулер, стопка одноразовых стаканчиков. Сюда никто не ходит «красиво». Сюда ходят выживать.

Я достаю телефон. Экран подсвечивает ладони. Пальцы сначала не слушаются, потом собираются.

Тема письма: «Запрос ТЗ / вводных по задачам на 2-й день».

Я печатаю коротко, сухо, по делу. Без эмоций. Без «пожалуйста». Без намёка на то, что меня только что пытались размазать по стеклу.

«Регина Сергеевна, прошу направить актуальные вводные/ТЗ (силуэты, материалы, ключевые референсы, ограничения по производству и срокам), чтобы обеспечить выполнение задачи к обозначенному дедлайну».

Палец зависает над «Отправить». Внутри всё снова подпрыгивает: а вдруг она взорвётся? а вдруг сделает хуже?

А хуже уже было. Хуже уже умеют.

Я нажимаю.

Письмо уходит, и в груди на секунду появляется пустота. Потом приходит облегчение – маленькое, злое. Я не оправдывалась. Я зафиксировала.

– Ты первая, кто потребовал у неё ТЗ.

Голос низкий, хрипловатый, как кофе без сахара. От него в груди становится тесно.

Я разворачиваюсь.

Марк стоит в двух метрах. Камера на ремне. Пальцы на корпусе – спокойные. Но плечи напряжены, как у человека, который готов резко вмешаться.

– Это было красиво, – добавляет он.

Красиво.

Слово не про моду. Про зубы.

Я открываю рот и понимаю, что сейчас могу сказать что-то лишнее. Что-то, что будет звучать как слабость. Я закрываю рот обратно и сглатываю.

– Это было… необходимо, – выдаю я наконец. – Иначе она будет менять требования каждый час.

Марк смотрит на мои глаза дольше, чем принято. Будто проверяет, сколько там трещин.

Во рту у меня всё-таки поднимается комок. Горячий. Глупый. Я не даю ему выйти слезами. Я просто сглатываю ещё раз, и в груди остаётся жжение.

– Ты держишься, – говорит Марк тихо.

Фраза звучит не как похвала. Как диагноз.

– А у меня есть выбор? – вырывается у меня.

Он не улыбается. Только чуть наклоняет голову.

– Есть. Убежать. – Пауза. – Но ты не убежишь.

Слова попадают точно. Я ненавижу, когда меня читают.

– Вы тоже не убегаете, – отвечаю я. – Хотя могли бы не работать с ней.

Марк морщит переносицу, будто это неудобная тема.

– Я работаю с брендом, – говорит он. – Не с её истериками.

Когда шаги за спиной стихнут, Марк вытаскивает из кармана серый платок. Мужской. Плотный. Не новый. Он пахнет табаком и чем-то холодным, будто ночным воздухом.

Он протягивает мне платок, и я на мгновение зависаю.