Глянец и Когти

Я смотрю на него и ловлю себя на том, что грудь вдруг становится легче. На секунду. Смешно: один смайлик, а как будто мне подмигнули из окопа.

Нельзя улыбаться.

Улыбка – это след.

Я кликаю «Архивировать», чтобы письмо не висело вверху. Потом кликаю ещё раз, проверяя, что оно точно спрятано. Как будто от этого зависит жизнь.

Смолин проходит мимо моего стола, кладёт ладонь на спинку кресла. Не трогает меня, но трогает моё пространство.

– А вы быстро адаптируетесь, Ева Дмитриевна, – произносит он.

Я не поворачиваюсь к нему полностью. Только поднимаю глаза.

– Я работаю, Виктор Павлович.

– Молодец, – говорит он так, будто я собака, которая принесла палку.

Он уходит, оставляя после себя запах мяты и раздражение, которое царапает кожу.

После обеда Регина появляется в опен-спейсе так, будто её принесли на подиуме. Белое пальто, лилии, уверенная походка. За ней – Смолин, с улыбкой «я всё разрулю». Марк идёт чуть сзади. Камера на плече. Он не смотрит по сторонам.

Я опускаю глаза в ноутбук.

Не вижу.

Не слышу.

Не существую.

– Левицкий, – говорит Регина громко, чтобы слышали все. – Лифт.

Лифт в конце коридора. Стеклянный, узкий, блестящий. В него набивается воздух, как в банку.

Регина идёт первой. Смолин делает шаг следом, но Регина отсекает его движением ногтя.

– Не надо, Виктор Павлович. Мы вдвоём.

Марк молча заходит за ней.

Двери почти закрываются – и я понимаю, что это сейчас или никогда.

Мне нужно на второй этаж, в мастерскую. По делу. Реально по делу. Но если я сейчас не зайду, будет выглядеть так, будто я избегаю лифта из-за него. А она этого и добивается.

Я шагаю вперёд.

– Мне тоже на второй, – говорю в сторону, не глядя на Регину.

Она смотрит на меня, как на пыль на лакированной поверхности.

– Заходите, – произносит она медленно. – Раз уж вы так… торопитесь.

Я захожу.

Двери закрываются, и пространство сразу сжимается. Стекло, металл, отражения. Мы втроём в коробке, как предметы на витрине. Воздух пахнет её лилиями и чем-то техническим – смазкой лифта.

Я становлюсь лицом к стене. Смотрю на кнопку этажа, как на спасательный круг.

Регина достаёт телефон. Уведомления вспыхивают и гаснут на её экране. Она стучит ногтями по стеклу смартфона. Пинг. Пинг. Пинг.

Лифт трогается.

Металл под ногами чуть дрожит. У меня во рту снова появляется привкус железа.

Я ощущаю спиной тепло Марка. Не касание. Просто присутствие. От него пахнет кофе и чем-то сухим, как бумага фотоплёнки. И это странно успокаивает.

– Мы теперь играем в молчанку? – голос Марка звучит сзади.

Он говорит это спокойно, ровно, но в тембре есть насмешка. Тонкая. Почти невидимая.

Регина перестаёт стучать ногтями. Я слышу, как она задерживает вдох.

Я не поворачиваюсь.

Я втягиваю воздух и отвечаю, глядя в стену:

– Я не слышу вас, Марк Давидович.

Слова выходят так, будто я читаю их по бумаге. Без эмоции. Без жизни.

Тишина.

Потом – тихий, короткий выдох Марка. Почти смех.

– Умница, – говорит он так тихо, что это уже не для Регины. Это для меня.

У меня в груди вспыхивает что-то тёплое и тут же обжигает. Тёплое – значит слабое. Значит опасное.

Лифт продолжает подниматься. Я считаю этажи по цифрам на панели, как по ударам сердца.

Регина резко улыбается и наклоняется к Марку.

– Давайте обсудим свет, – говорит она громко. – Мне нужно, чтобы кожа на кадрах выглядела… дорого.

Слово «дорого» она произносит так, будто это религия.

Марк отвечает профессионально, сухо. Про температурный баланс, про отражатели. Его голос ровный, без желания угодить. Регина кивает слишком быстро, будто её это бесит.

Мне хочется оглянуться. Проверить лицо Марка. Но я не даю себе. Любой взгляд будет считаться.

Лифт останавливается. Двери разъезжаются.

Я выхожу первой. Не оглядываюсь.

Только когда делаю два шага по коридору, понимаю, что пальцы в кармане сжали ткань платка Марка. Я не доставала его сегодня. Но он там. Как тайная кнопка «выжить».

За спиной слышу голос Регины:

– Ева Дмитриевна, не забудьте: любые вопросы – через секретаря.

Она бросает это мне в спину, как мусорный пакет.

– Конечно, Регина Сергеевна, – отвечаю я, не оборачиваясь.

И иду дальше.

На втором этаже я делаю ровно то, зачем поднялась: забираю образцы ткани, подписываю накладные, уточняю у кладовщика срок поставки. Я говорю с людьми коротко и по делу, будто у меня нет сердца. Только календарь.

Когда возвращаюсь вниз, Регина уже исчезла. Марк тоже. Лифт снова пустой. Будто меня только что не сжали в коробке на троих.

Я спускаюсь по лестнице, чтобы не рисковать второй серией.

К вечеру голова гудит от таймингов, правок, писем. Уведомления уже не раздражают – они просто фон, как шум города.

Я сворачиваю экран, беру альбом, встаю.

И вижу в дальнем углу опен-спейса Лену.

Она сидит на полу у стола макетчика. Рядом – разложенный макет, ткань, булавки. На белой бумаге – грязные разводы, как будто кто-то прошёлся по нему ладонью, испачканной краской. Лена держит в руках кусок ткани и трясётся так, будто её бьют током.

Вокруг уже собрались двое-трое. Но никто не присаживается рядом. Стоят на расстоянии. Смотрят.

– Не трогай, – шепчет кто-то. – Регина убьёт.

– Это же её макет… – отвечает другой голос.

Лена не слышит. Она рыдает, глотая воздух. Плечи ходят вверх-вниз, как у человека, которому не хватает кислорода.

И над всем этим – ровный, ужасающе бытовой звук: кап-кап-кап.

Кто-то пролил воду на макет.

Или что-то хуже.

Я останавливаюсь.

Кеды прилипают к полу, как будто он внезапно стал вязким.

Запреты, лифты, лилии – всё отступает.

Остаётся одно: человек ломается прямо здесь. Прямо сейчас.

Я делаю шаг. Второй. И только теперь вижу: по краю макета тянется рваная линия. Будто кто-то резанул ножом, не до конца, но достаточно, чтобы ткань пошла стрелкой. На листе – отпечаток ладони. Чёрный. Как графит. Как пыль из архива. Как чья-то злая подпись.

Лена поднимает на меня глаза. Они красные, мокрые, без кожи – одно голое отчаяние.

– Ева… – выдавливает она и хватает воздух, как рыба.

У меня в животе сжимается всё разом. Я присаживаюсь на корточки рядом, не думая, кто смотрит. Пальцы тянутся к ткани и замирают в сантиметре.

Потому что сейчас любое движение – уже выбор.

И если я пройду мимо, то я уже не Ева.

Я просто ещё одна акула в этом аквариуме.

Глава 5

Ева

– Пиши заявление, или я устрою тебе ад, и ты получишь волчий билет!

Регина орёт так, что гул опен-спейса отрезает, будто кто-то нажал кнопку «mute». Ещё минуту назад мы стояли кружком у длинного стола, делали вид, что это планёрка: графики, сроки, «коллекция к приезду Дюрана», чьи-то сухие отчёты. Слева пахло остывшим кофе из бумажных стаканчиков, справа – горячим принтером и бумагой. Сейчас – только её голос и ледяной воздух между спинами.

Лена стоит у общего стола, сгорбленная, как ребёнок у доски. На ней серый свитер, который явно не для «люкса». Руки дрожат. В пальцах – ручка. Перед ней – лист с шапкой «Заявление по собственному желанию». Даже бумага кажется белее её лица.

Вчера она рыдала над макетом, как над трупом. Сегодня её заставляют подписать причину смерти.

– Регина Сергеевна… – Лена пытается говорить, но слова рассыпаются в горле.

– Не «Сергеевна»! – Регина стучит ногтями по столу, и этот звук пробивает по затылку. – Ты не имеешь права на отчество, поняла? Ты имеешь право только на подпись!

Она наклоняется к Лене так близко, что лилии в её духах становятся вкусом. Я не знаю, как можно пахнуть так сладко и при этом звучать так грязно.

У меня в кармане лежит платок Марка. Серый, шероховатый. Пальцы сами находят ткань и сжимают, будто это кнопка, которая удержит меня на месте. В другом кармане – флешка Павла. Плоская, холодная. Как напоминание: из этого дома людей выкидывают не по закону. По настроению.

Я вижу спины коллег. Напряжённые. Плечи подняты. Никто не поворачивает голову полностью – только уголками глаз. Здесь все умеют быть невидимыми.

Ирина Валерьевна стоит сбоку, чуть дальше, чем надо было бы. В её лице ничего. Ноль эмоций. Но я вижу, как у неё под пальцами дрогнул планшет. На миллиметр. Как у человека, который держит себя, чтобы не вмешаться слишком рано.

Смолин тоже здесь. Он опирается на край стола, будто пришёл не на травлю, а на кофе-брейк. Улыбка на губах мягкая, заботливая. Глаза – холодные. Он переводит взгляд с Лены на Регину, как режиссёр, который наслаждается сценой.

Чуть дальше, у импровизированной «съёмочной зоны», Марк возится с техникой. Штативы, чёрные кофры, провода, которые тянутся по полу, как ловушки. Он должен быть «вне протокола», «просто фотограф». Но он здесь. Он видит. Плечи у него напряжены, как у человека, который держит на поводке собственный характер.

Я ловлю его взгляд на секунду – и тут же отвожу глаза. Мы не общаемся. Мы не должны. После лифта я научилась держать стену лицом.

Только сейчас эта стена не спасает.

– Виктор Павлович, – взвизгивает Регина, не отрываясь от Лены, – это твой техпаспорт? Твоя проверка? Или ты тоже бездарь?

Смолин разводит руками.

– Регина Сергеевна, всё было корректно, – произносит он медленно. – Лена просто… перепутала цифры. Бывает. Девочка молодая.

«Девочка молодая» звучит так, будто это диагноз. Я смотрю на Лену – и понимаю: она сейчас не «молодая». Она сейчас выживает.

– Я не перепутала… – Лена едва слышно качает головой. – Там в таблице… уже было…

– Заткнись, – говорит Регина.

Не громко. Спокойно. И от этого мне становится хуже, чем от крика.

Я стою у своего стола и чувствую, как в ушах поднимается звон. Тот же самый звон, что был, когда Кирилл улыбался и говорил: «Ева, не драматизируй». Я тогда молчала. Я тогда сжала зубы и решила: переживу. И пережила. Только внутри осталась пустая дырка, в которую потом легко падают чужие приказы.

Лена тоже сейчас пытается «пережить». Только её ломают прямо на глазах.

– Пиши, – Регина толкает лист ближе к Лене. – Или завтра ни один дом моды не возьмёт тебя даже на подшив.

Я слышу, как кто-то сзади шепчет: «Мораторий же». И другой голос отвечает: «Мораторий на увольнения. А "по собственному" – сама ушла». Слова прилетают мне в спину, как иголки.

Ирина права: у нас тут не безопасность. У нас тут лазейки.

Лена опускает взгляд. Ручка царапает бумагу. Первая буква фамилии получается кривой.

Я делаю вдох – и воздух застревает. Пахнет кофе, который остыл ещё утром, и этим офисным страхом, который не имеет запаха, но забивает ноздри.

«Не лезь», – шепчет голова.

«Если лезешь – тебя заметят», – шепчет тело.

А потом вспоминается другое.

Павел. Коробка. Флешка на паркете. Я тогда наступила кедом и не спросила ни у кого разрешения.

Марк тогда просто кивнул.

Сделай.

Я отрываю пальцы от платка, распрямляю ладони. Ногти оставили след на коже.

– Лена не виновата.

Голос выходит громче, чем я рассчитывала. Не крик. Но он летит через опен-спейс, как брошенная папка. Сразу становится пусто. Даже кондиционер будто перестаёт дышать.

Регина медленно поворачивается ко мне.

У неё на лице секунду нет ничего. Потом появляется улыбка. Та самая – «посмотрим».

– Что?

Смолин переводит взгляд на меня, и в его глазах вспыхивает раздражение. Он не любит, когда кто-то нарушает сценарий.

Я делаю шаг вперёд. Второй. Колени мягкие, но я иду. Пальцы в ладонях горят, будто я держу раскалённую иглу.

– Лена не виновата, – повторяю я. – Это ошибка в техпаспорте Смолина.

Слова падают в тишину и бьют по стеклу.

Лена замирает. Ручка зависает над бумагой. У неё губы дрожат, и она смотрит на меня так, будто я или спасаю её, или топлю сильнее.

– Ты сейчас серьёзно? – Регина делает шаг ко мне. Её лилии режут горло. – Ты обвиняешь Виктора Павловича?

– Я говорю факт, – отвечаю я. – В макете неверные параметры по посадке. Лена шьёт по тому, что ей дали.

Смолин улыбается шире.

– Ева Дмитриевна, – говорит он мягко, – вы новичок. Вы не знаете, как устроен процесс.

Он делает движение рукой, будто хочет успокоить меня. Как всегда – «отечески». Только я больше не позволяю.

– Я знаю, – перебиваю я. – Процесс устроен так: если в техпаспорте ошибка, отвечает тот, кто его подписал.

В голосе у меня появляется металл. Он пугает меня саму.

Регина резко поворачивается к Лене.

– Так, – говорит она. – Ты уже устроила тут комедию. Пиши. Сейчас. Или я устрою так, что ты будешь на "Авито" продавать свои иголки.

Лена всхлипывает. Её плечи ходят, как у человека после бега. Она снова опускает ручку на бумагу.

Вот этот момент.

Я понимаю его телом: сейчас она подпишет, и потом будет жить с этим ощущением, что сама виновата. Сама ушла. Сама не справилась.

А я буду жить с тем, что снова промолчала.

– Регина Сергеевна, – говорю я, и голос у меня срывается на одну ноту, но я держу. – Вы не имеете права так разговаривать с сотрудником.

Слова звучат почти смешно в этом доме. «Не имеете права» – как будто здесь вообще существуют права.

Регина резко разворачивается ко мне. Её лицо краснеет пятнами.

– Ты меня учить будешь? – она шипит. – Ты кто вообще? Девочка в кедах?

Внутри у меня вспыхивает злость – горячая, почти сладкая. Я не плачу на людях. Я кусаюсь.

– Я дизайнер, – говорю я. – И я не буду смотреть, как вы ломаете людей ради красивой картинки.

Смолин тихо усмехается.

– О, какая мораль, – бросает он. – В моде так не работает.

– Воровство тоже "работает", – вырывается у меня.

Я вижу вспышку подиума в памяти: белый свет, музыка, чужое имя на моих эскизах. Я тогда улыбалась, потому что рядом стояли люди. Потому что нельзя было устроить сцену. А внутри меня кто-то умирал.

Слово «воровство» обжигает рот. Я тут же понимаю, что сказала слишком личное.

Регина цепляется.

– Что? – она прищуривается. – Ты на что намекаешь?

Я сжимаю язык зубами. Поздно.

Ирина делает шаг ближе. Она встаёт так, чтобы оказаться у меня в поле зрения. Не рядом – не защита. Но присутствие. Как маяк.

– Регина Сергеевна, – произносит Ирина ровно, – у нас планёрка, а не суд.

Регина даже не смотрит на неё.

– Суд? – она почти смеётся. – Ирина Валерьевна, инвесторы мне запретили увольнять? Отлично. Я и не увольняю. Я просто избавляюсь от мусора.

«Мусор».

Опять это слово.

Лена резко всхлипывает громче. Лист под её ладонью дрожит.

Регина наклоняется к ней.

– Пиши. Фамилию. Потом дату. Потом "по собственному".

Я делаю ещё шаг.

– Хватит.

Это уже не про офис. Это про меня. Про то, что я снова стою и смотрю, как сильный забирает у слабого воздух.

Регина поднимает голову. Её глаза блестят. Не слезами. Яростью.

– Ты решила стать героиней? – спрашивает она. – Тогда держи.

Она делает движение, будто сейчас бросит в меня лист, ручку, всё. Но вместо этого Регина вытягивает ладонь к Лене.

– Подпись. Сейчас.

И тут по опен-спейсу разрывается грохот.

Штатив падает на пол так, будто рухнула металлическая лестница. Люди вздрагивают. Кто-то вскрикивает. Гул голосов возвращается на секунду – и снова обрывается.

Я вскидываю голову.

Марк стоит у оборудования. Пальцы на ремнях. Лицо спокойное. Только глаза – как в тот первый день у стены: «вижу». «делай».

– Регина! – голос Марка режет воздух. – Свет уходит. Съёмка сейчас, или я уезжаю!

Регина мгновенно разворачивается к нему, как магнит к железу.

– Что значит "уезжаю"? – она взвизгивает.

Марк поднимает штатив одним движением. Ставит на место. В его руках металл становится послушным, как ремень.

– То и значит, – отвечает он сухо. – Я не буду ждать, пока вы разыгрываете драмкружок. У меня тайминг, команда и площадка.

Он смотрит на неё так, будто режет.

– Или снимаем, или вы ищете другого фотографа.

У Регины губы дрожат. Ей хочется продолжить травлю. Ей хочется добить Лену. Но ей ещё сильнее хочется удержать Марка.

Она делает вдох, и я вижу: она выбирает не человека. Она выбирает собственность.

– Идём, – бросает она Марку. – Сейчас.

Марк не двигается.

– В студию, – уточняет он.

Регина сжимает кулаки.

– Конечно, в студию.

Она разворачивается – и на секунду взгляд цепляет меня. В этом взгляде обещание.

«Я тебя запомнила».

Марк, проходя мимо, не смотрит на меня прямо. Только бросает короткое:

– Не дрейфь.

Почти шёпотом. Почти ничем. Но у меня в груди вдруг становится легче, как после выдоха.

Регина уходит за ним, подтягивая за собой Смолина. Смолин смотрит на меня напоследок – и в улыбке у него теперь не мята. Теперь в ней предупреждение.

Опен-спейс оживает, но как после взрыва. Люди начинают говорить слишком быстро и слишком громко, будто им нужно доказать, что они ничего не видели.

Лена остаётся на месте.

Она смотрит на лист. На свою кривую букву. На ручку. И вдруг её пальцы отпускают, и ручка падает.

Я подхожу ближе, присаживаюсь рядом – прямо на корточки. Плевать на кеды. Плевать на статус.

– Дыши, – говорю я.

Лена всхлипывает.

– Она… она меня… – слова не складываются.

– Я знаю, – отвечаю я и вижу, как у неё дрожит подбородок. – Не подписывай сейчас. Поняла?

– Но она… – Лена смотрит на меня круглыми глазами. – Она же сделает ад.

Я вспоминаю Ирину: «Она сделает всё, чтобы ты ушла сама».

– Ад она и так делает, – говорю я. – Если подпишешь – ты просто сделаешь ей проще.

Лена глотает воздух. Шумит носом. Она не плачет красиво. Она плачет честно.

– Я не выдержу… – шепчет она.

У меня внутри всё сжимается. Потому что я тоже однажды «не выдержала» – только тогда я сидела дома и смотрела в экран, где чужое имя стояло на моих эскизах.

– Выдержишь, – говорю я жёстко, потому что мягко сейчас нельзя. – Выдержишь ровно столько, чтобы уйти не униженной. Поняла?

Я забираю лист со стола и складываю пополам. Потом ещё раз. Чтобы слова «по собственному» исчезли в сгибе.

– Куда ты пойдёшь? – спрашивает Лена.

– В туалет, – говорю я. – Умоешься. Потом мы соберём твои вещи. Не демонстративно. Тихо.

Она кивает, как ребёнок, которому дали инструкцию, как не утонуть.

Мы поднимаемся. Лена держится за край стола, будто у неё ноги ватные.

– Ева… – шепчет она. – Зачем вы… Зачем вы полезли?

Я смотрю на неё и понимаю: она ждёт не ответа. Она ждёт разрешения верить, что так можно.

– Потому что молчание тоже стоит денег, – говорю я. – И иногда дороже зарплаты.

Мы идём к её месту. Я замечаю, как люди делают вид, что заняты. Никаких взглядов. Никаких слов. Только один стажёр быстро отворачивается и краснеет.

Лена достаёт из ящика коробку. Кладёт туда ножницы, сантиметр, пару катушек. Пальцы дрожат.

Я подхватываю с пола её папку с макетами. Рваная линия на вчерашнем макете всё ещё режет глаз.

– Это кто… – Лена не договаривает.

– Потом, – отрезаю я. – Сейчас – уход.

Она кивает.

Ирина проходит мимо нас так, будто идёт по делам. Останавливается на полсекунды. Её взгляд падает на коробку в руках Лены, потом на меня.

– Правильно, – говорит она тихо.

Одно слово.

И уходит дальше, оставляя после себя ощущение, что я не одна сумасшедшая на весь этаж.

Я открываю свою сумку и нащупываю флешку Павла. Пластик холодный. Тяжёлый. Я держала его всю неделю, как чужую вину. И всё ждала момента, когда он станет чем-то полезным.

Момент – вот он.

Я вытаскиваю флешку, закрываю ладонью, чтобы никто не увидел, и вкладываю Лене в руку.

– Это контакты Павла, – говорю я тихо. – У него связи. Производство, ателье, люди, которые ещё помнят, что такое работа. Позвони ему. Скажи, что от меня.

Лена смотрит на флешку, как на спасательный круг.

– Откуда у вас…

– Не спрашивай, – перебиваю я. – Просто возьми.

Она стискивает флешку, и я вижу: ей впервые за день становится не так страшно. Не потому что всё хорошо. Потому что появился выход.

Мы идём к лифту для персонала – не к стеклянному. Там пахнет пылью и дешёвым освежителем, но мне сейчас нравится этот запах. Он про реальность, а не про витрину.

Лена стоит с коробкой у груди.

– Я вернусь? – спрашивает она.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Но ты уйдёшь не на коленях.

Двери лифта закрываются. Лена смотрит на меня, как будто хочет сказать ещё что-то. Потом лифт уезжает вниз.

Я возвращаюсь в опен-спейс.

Смех уже снова есть. Гул снова есть. Люди снова умеют дышать.

А у меня внутри всё ещё звенит.

Я сажусь за стол и вижу: на мониторе открыта моя почта. Входящие – двадцать три письма. В календаре – три встречи. Миру плевать на Лену. Миру плевать на мою злость.

Я закрываю ноутбук.

Тело трясёт отходняком. Не внешне – внутри. Руки холодные, хотя в помещении тепло. Я кладу ладони на стол, чтобы они не дрожали в воздухе.

И думаю о том, что Регина теперь точно не забудет.

И о том, что я тоже.

Вечером, когда свет в офисе становится мягче и люди растекаются по домам, на моём столе появляется стаканчик чёрного кофе.

Без крышки. Без сахара. Запах – горький, прямой.

На стаканчике маркером написано: «За смелость. М.»

Я провожу пальцем по буквам. Чернила чуть шершавят бумагу.

Я поднимаю стаканчик, и тепло обжигает ладонь. Смешно: всего лишь кофе, а ощущение – будто мне передали знак.

Я делаю глоток. Горько. Честно.

У меня внутри поднимается не радость. Горячая, упрямая гордость.

Я не молчу.

И, кажется, это впервые не делает меня слабее.

Глава 6

Марк

– Можно? – голос за дверью звучит осторожно, будто она стучит не в студию, а в чужую жизнь.

Я не отвечаю сразу. Сигнальная лампа горит красным, как глаз. Кондиционер дует так, что кожа на руках сухая, будто я весь день возился с бумагой, а не с людьми. Пахнет фиксажем – резким, честным. Этот запах не врёт и не льстит. Он просто делает своё дело.

Дверь всё равно приоткрывается. Ева просовывает голову – и стаканчик с кофе появляется раньше неё, как белый флаг.

Смешно. После сегодняшнего «белый флаг» – это она сама. И то, что она пришла сюда, уже шаг через линию.

– Если за подписью, – говорю, не поворачиваясь полностью, – я не бухгалтер.

Она входит, и шаги звучат мягко. Кеды. Я узнаю по звуку. Кеды в Aurora – как мат на планёрке: вроде запрещено, но от этого только ярче.

– Я не за подписью, – отвечает она. – Я… за кофе. Он ваш.

Она держит стаканчик двумя руками. На картоне – моя же надпись. «За смелость. М.» Я писал быстро, маркером, на колене, в коридоре, пока Регина орала на ассистента и делала вид, что не помнит, как пару минут назад хотела разорвать Евины эскизы. Я думал: мелочь. Сигнал. Ничего такого.

А теперь этот стаканчик стоит между нами, как улика.

– Оставь, – говорю я. – Я уже пил.

Она ставит кофе на стол рядом с моим кофром. В красном свете её лицо выглядит бледнее, чем в офисе. Но глаза – те же. Живые. Упрямые. Как у человека, который не умеет «перетерпеть» красиво.

И это цепляет сильнее, чем должно.

– Тогда это вам на потом, – говорит она и добавляет почти сухо: – Спасибо.

Я киваю. Не улыбаюсь. Я вообще стараюсь лишний раз не делать лишних движений, когда она рядом. Потому что лишнее движение – это всегда «почему?».

Она стоит и молчит. Я слышу, как она дышит. Не ровно – после сегодняшнего так не дышат. Она держится, как держат чашку с кипятком: если расслабишь пальцы, обожжёшься.

– Вы уронили штатив, – наконец говорит она. – Это было… громко.

Она произносит «громко», как «спасли». Только без пафоса. Без просьбы о благодарности. Просто констатация.

Я закрываю кофр, щёлкаю замками – звук помогает держать дистанцию.

– Бывает, – отвечаю.

– Не бывает, – отрезает она. – Вы не тот человек, который «бывает».

Вот так. Прямо. Сразу. Без «Марк Давидович, простите». Она вообще не умеет ходить вокруг.

Я бросаю взгляд на её пиджак. Светлый, простой. Воротник чуть перекошен – то ли от того, как она весь день дёргала его нервно, то ли кто-то цеплялся. Смолин? Регина? Да кто угодно. В Aurora чужие руки любят чужие вещи.

– Ты пришла выяснять, зачем я шумел? – спрашиваю я.

Она чуть поднимает подбородок.

– Я пришла понять, во что вы меня втягиваете.

Слова попадают точно. Не в лоб – в солнечное сплетение. В то место, где даже у людей с бронёй есть мягкое.

Втягиваю.