Глянец и Когти

Я листала папку. Планы производства. Сроки. Бюджетные коридоры. Красные пометки. Очень много красных пометок.

— А где коллекция?

— Здесь.

Регина постучала пальцем по папке.

— Нет. Здесь график.

Она улыбнулась без радости.

— Вот поэтому вы мне и не нравитесь.

— Я переживу.

— Не уверена. Вы пока не видели бюджет.

Дверь снова открылась. Мужчина вошёл так, будто стучаться было старомодной привычкой бедных людей. Высокий, идеально сидящий тёмный костюм, спокойное лицо. Лет сорок. На запястье часы, которые стоили, вероятно, больше моего автомобиля. Если бы у меня был автомобиль.

— Виктор Смолин, — представился он. — Финансовый директор.

Он протянул руку. Я встала. Пожатие было чуть дольше, чем нужно. Не настолько, чтобы возмутиться. Ровно настолько, чтобы заметить.

— Ева Соколова.

— О вас уже говорят.

— Сочувствую.

Он улыбнулся.

— Мне понравилось платье.

— Какое именно? Целое или разрезанное?

Регина откинулась на спинку стула.

— Не поощряйте её, Виктор.

— Наоборот. В кризисе полезны люди, которые умеют шутить.

Смолин положил на стол ещё один лист.

— Особенно если они умеют считать.

Вот это было уже ближе к делу. Я посмотрела на цифры. И перестала шутить. Бюджет был не маленьким. Он был маленьким для задачи. Разница существенная. За эти деньги можно было сделать приличную капсулу, если начинать три месяца назад, не менять направление и иметь поставщиков, которые любят тебя больше собственной прибыли. У нас было тридцать дней, два порезанных платья и команда, которая с утра видела, как одного руководителя вывели за дверь.

Очень рабочая атмосфера.

— Не хватает, — сказала я.

— На что именно? — спросил Смолин.

— На хороший результат.

— Очень расплывчато.

Я подтянула к себе лист.

— Тогда конкретно. Если оставляем сложные ручные поверхности — не хватает часов ателье. Если упрощаем отделку — теряем визуальную силу. Если закупаем новые ткани с коротким сроком — платим за срочность и доставку. Если берём складские остатки — дизайн строится вокруг того, что случайно осталось у поставщика.

Смолин слушал внимательно. Слишком внимательно для человека, который уже знал все цифры.

— Есть другой путь, — сказал он. — Aurora не обязана изобретать себя заново за месяц.

Он повернул ко мне планшет. На экране была фотография старого хита бренда: вечернее платье с жёсткой линией плеч, которое лет пять назад носили все, кто мог себе позволить оригинал, и половина тех, кто покупал копии.

— Обновите сильный архивный код. Новые материалы, другая длина, современная стилизация. Рынок любит узнаваемое.

Я посмотрела на фотографию. Красиво. И мёртво. Не платье. Идея повторить его сейчас.

— Вы предлагаете сделать двенадцать дорогих ремейков?

— Я предлагаю снизить риск.

— Риск чего?

— Вашей оригинальности.

Сказано было мягко. Даже заботливо. Но слово легло неприятно. Регина молчала. Ирина вошла вслед за Смолиным и закрыла дверь.

— Я пропустила начало?

— Виктор спасает нас от творчества, — сказала Регина.

Смолин не обиделся.

— Я спасаю нас от банкротства.

— Какая скучная формулировка.

— Зато банки любят.

Я снова посмотрела на архивное платье. Полтора года назад Кирилл объяснял мне примерно то же самое. «Не усложняй, Ева. Нужны понятные вещи. То, что можно продать. Ты слишком держишься за авторство». Потом он очень удачно продал моё. Я закрыла планшет.

— Нет.

Смолин чуть наклонил голову.

— Что именно нет?

— Я не буду строить капсулу на переработке старого хита.

— Почему?

— Потому что Duran покупает не музей.

— Duran покупает товар.

— Тогда пусть увидит товар, который захочет купить завтра, а не тот, который уже видел пять лет назад.

Регина впервые за разговор посмотрела на меня не как на раздражение. Скорее как на предмет, который внезапно оказался полезнее инструкции. Смолин сложил руки.

— Смело.

— Нет. Смело было бы согласиться и надеяться, что байер не заметит.

— Вы понимаете цену ошибки?

Вот эта фраза прозвучала почти ласково. Я подняла глаза.

— Какой именно?

— Ваше имя окажется на последней коллекции Aurora перед продажей, если контракт не состоится.

В комнате стало теснее. Он не угрожал. Просто сообщил факт. И именно поэтому ударил точнее. Я представила заголовок. «Последняя попытка Aurora провалилась». Ниже — моё имя. Очень удобно. Кириллу даже не придётся ничего красть. Достаточно будет посмотреть, как я сама похороню вторую попытку. Я прижала язык к зубам. Не отвечать сразу. Хотя бы иногда полезно сначала подумать, потом кусать.

— Поэтому мне нужны условия, — сказала я.

Регина подняла брови.

— Вы ещё торгуетесь?

— Я ещё даже не согласилась.

— У вас ипотека, — спокойно сказал Смолин.

Я повернулась к нему. Медленно. Он улыбался всё так же вежливо.

— Финансовая анкета при оформлении, — пояснил он. — Ничего личного.

Конечно. Ничего личного. Просто чужая ипотека, положенная на стол в нужный момент. Мне захотелось вытереть ладонь, которую он пожимал.

— Тогда вам известно и то, что я умею читать договоры до подписи.

Улыбка у него стала чуть шире.

— Отлично.

Ирина придвинула ко мне чистый лист.

— Какие условия?

Я взяла ручку. Первое слово написала слишком сильно. Бумага продавилась.

— Фиксированные этапы согласования. После каждого этапа — письменное решение, а не «я такого не утверждала» через три дня.

Регина усмехнулась.

— Уже скучаю по вашему доверию.

— Его не было.

Я продолжила:

— Доступ к архиву Aurora. Не только опубликованные кампании. Технические эскизы, образцы, фото старых примерок. Я хочу понимать, чем бренд был до того, как стал копировать сам себя.

На этот раз Регина не улыбнулась. Попала. Хорошо.

— Дальше, — сказала Ирина.

— Один ответственный от каждого блока. Производство — Лена. Операционные решения — через вас. Бюджетные ограничения — письменно, до того как я сделаю работу, а не после.

Я посмотрела на Смолина. Он кивнул, будто мы обсуждали меню.

— Разумно.

— И все изменения в моих файлах должны оставлять след.

Это вырвалось раньше, чем я успела решить, хочу ли объяснять почему. Регина заметила.

— Паранойя входит в ваши условия?

— После сегодняшнего утра — в базовую комплектацию.

Ирина записала.

— Система версий есть. Настроим права.

— Хорошо.

— Ещё?

Я посмотрела на папку. На тридцать дней. На пустые двенадцать строк. На возможность снова доказать, что та украденная коллекция не была случайностью. И на очень реальную вероятность красиво разбиться второй раз. Самое мерзкое — я уже знала, что соглашусь. Не из-за ипотеки. Хотя ипотека, конечно, сидела рядом и энергично кивала. Я хотела эту работу. Вот в чём проблема. После всего хотела.

Сильно.

— Дайте мне архив до вечера, — сказала я. — Завтра утром покажу три направления. Одно выберем и не меняем каждые два дня по настроению.

Регина медленно улыбнулась.

— Вы сейчас попытались запретить мне менять настроение?

— Только коллекцию вслед за ним.

Ирина кашлянула в кулак. Смолин посмотрел на часы.

— Должен признать, я ожидал, что вы будете сговорчивее.

— Почему?

— После того, что произошло с вашей первой коллекцией, люди обычно выбирают безопасность.

У меня будто кто-то нажал пальцем под рёбра. Регина резко повернула голову к нему. Ирина застыла. Он знал. Конечно знал. Финансовый директор. Проверка кандидатов. Рынок. Ничего тайного. Но одно дело — понимать, что информация существует. Другое — услышать её в комнате, где ты ещё пытаешься выглядеть человеком, у которого прошлое аккуратно убрано в шкаф.

— Люди много чего выбирают, — сказала я.

Голос не дрогнул. Хорошо.

— Я, например, выбираю не обсуждать это с вами.

Смолин слегка развёл руками.

— Как скажете.

И сразу отступил. Ни оправданий. Ни нажима. Вот это и было самым неприятным. Он проверил, куда можно нажать. Узнал. И убрал палец. До следующего раза. Регина закрыла папку.

— Хорошо. Тридцать дней ваши.

— Не мои.

— Что?

Я посмотрела на неё.

— Если вы хотите, чтобы я отвечала за результат, не называйте его моим только в момент провала. Либо мы фиксируем, кто за что отвечает, либо ищите другого человека.

Она молчала несколько секунд. Потом подалась вперёд.

— Вы очень быстро забыли, кто здесь принимает решения.

— Нет. Именно поэтому хочу, чтобы решения было видно.

В её глазах мелькнула злость. Настоящая. И что-то ещё. Понимание. Она ненавидела моё требование не потому, что оно было глупым. Потому что оно было удобным не ей. Ирина первой нарушила паузу.

— Фиксируем зоны ответственности. Это и совету будет проще.

Регина перевела на неё взгляд.

— Ты сегодня удивительно часто на её стороне.

— Я на стороне документа, который потом никто не сможет трактовать по памяти.

— У вас с Евой начинается роман.

— Я слишком стара для испытательного срока.

Регина фыркнула. Напряжение чуть отпустило. Не исчезло. Просто убрало нож со стола. На время. Когда совещание закончилось, я вышла в коридор с папкой под мышкой и ощущением, будто подписала договор не на работу, а на участие в эксперименте по выживанию. Марк стоял у окна и просматривал кадры на ноутбуке. Я прошла мимо.

— Соколова.

Пришлось остановиться.

— Что?

Он развернул экран. На нём была спина модели с золотым швом. Уже обработанный черновой кадр. Свет делал золото почти тёплым. Повреждение выглядело честнее целой вещи. Мне стало неприятно хорошо.

— Это отправят в тизер? — спросила я.

— Регина выбрала.

Конечно выбрала.

— Тогда почему показываете мне?

— Потому что это ваша работа.

Я посмотрела на него. Просто четыре слова. Нормальные. Без комплимента. Без попытки понравиться. И именно поэтому внутри что-то дёрнулось. Смешно. За день меня дважды унизили, один раз назначили руководить смертельно больной капсулой, напомнили об украденной коллекции и сообщили, что компания может быть продана моему бывшему конкуренту. А запомнилось, как мужчина сказал: «Это ваша работа». Психика, ты серьёзно?

— Спасибо, — сказала я.

— Пожалуйста.

Он закрыл ноутбук. И всё. Никакой красивой сцены. Мы разошлись в разные стороны. Это почему-то тоже понравилось. К вечеру мне дали доступ к архиву. Я сидела в своём безымянном кабинете, листала старые коллекции Aurora и впервые видела бренд не как витрину, а как тело после долгой болезни. Когда-то там было смелее. Не обязательно лучше. Но живее. Сергей Орловский не боялся странных линий, тяжёлых сочетаний, вещей, которые нельзя было объяснить одним словом «женственно».

Потом всё стало гладким. Красивым. Безопасным. Словно кто-то годами шлифовал бренд, пока не стёр отпечатки пальцев. Я открыла новый файл. Написала наверху: «AURORA / 30 ДНЕЙ». Ниже — двенадцать образов. Пока пустых. Потом создала папку для своих эскизов и включила синхронизацию. Телефон завибрировал. Системное уведомление. «В вашей проектной папке обнаружена активность другого пользователя». Я нахмурилась. Открыла журнал. Сервисный аккаунт с непонятным именем.

Время доступа — сорок семь минут назад. До того, как мне официально выдали права на папку. Я перечитала строку дважды. Потом ещё раз. Может, IT настраивали доступ. Нормальное объяснение. Очень удобное. Я нажала на детали. Аккаунт не просто открыл папку. Он скачал список файлов. Я медленно закрыла дверь кабинета. Тридцать дней начались. Похоже, не только для меня.

Глава 3

Утром мой первый эскиз оказался без рукава. Не в художественном смысле. Вчера у платья был рукав. Сегодня файл утверждал, что я всегда мечтала сделать его асимметричным. Я сидела перед монитором и смотрела на пустое место справа. Может, новая жизнь действительно начинается с принятия перемен. Но я предпочитала перемены, которые делала сама. Открыла второй файл. Там исчезла линия талии.

Третий не открывался вообще. Я не ругалась. Это плохой признак. Когда я действительно злилась, слова почему-то становились очень точными. В восемь четырнадцать я позвонила в IT. В восемь двадцать два у меня в кабинете стоял молодой парень по имени Антон и выглядел так, будто очень хотел оказаться снова среди серверов, где никто не задаёт вопросов человеческим голосом.

— Возможно, конфликт синхронизации, — сказал он.

Я развернула монитор.

— Конфликт синхронизации умеет удалять только правый рукав?

Антон посмотрел на файл.

— Нет.

— Уже легче. Значит, техника пока не обрела вкус.

Он сел за мой компьютер. Я отошла к окну. За стеклом шёл нормальный рабочий день. Люди несли чехлы, кто-то спорил о доставке, Лена в ателье ругалась на плохо поставленную молнию. Никто не выглядел человеком, который ночью сидел в моих файлах. Именно это бесило. Злодеи вообще редко носят табличку. Чаще — пропуск на общей ленте.

— Вот, — сказал Антон.

Я подошла.

— Что?

— Изменения были не с вашего аккаунта. Сервисный пользователь имеет технические права. Он подрядный: через него идут резервное копирование, интеграция с хранилищем, часть финансовых выгрузок. Несколько процессов, несколько возможных точек входа.

То есть вместо человека я получила список технических существительных.

— Практически кто мог войти?

Антон замялся. Чтобы назвать человека, ему нужны были журнал авторизации, токены и заявки. За пять минут этого не выяснить. Нормальный ответ. Очень раздражающий. Мне хотелось имя. Прямо сейчас. Чтобы можно было взять имя за воротник и спросить, какого чёрта оно делает в моих файлах. Вместо этого у меня был сервисный аккаунт. Попробуй возненавидеть `svc_ext_04`. Никакого удовлетворения.

— Удалённый файл восстановить можно?

— Скорее всего.

— Скорее всего — это сколько процентов?

Антон посмотрел на меня с тоской.

— Я айтишник, а не синоптик.

Я неожиданно улыбнулась. Живой. Хорошо.

— Восстанавливайте. И мне нужен полный лог с момента создания папки.

— Это через Ирину Валерьевну. Часть системных журналов закрыта.

— Идём.

Он моргнул.

— Сейчас?

— Нет, через неделю. Чтобы тот, кто лазает по файлам, успел закончить.

Антон вздохнул и пошёл за мной. У Ирины уже сидела Регина. Разумеется. Иногда мне казалось, она размножается в помещениях, где может испортить настроение. На столе лежали три распечатки моих вчерашних эскизов. Регина подняла одну.

— Это что?

— Пока платье.

— Я спрашиваю про плечо.

— А я надеялась, что про бумагу.

Ирина посмотрела на меня поверх очков. Предупреждение. Поняла. Сегодня не кусаемся без необходимости. Жаль.

— Мне нужен доступ к системным логам моей проектной папки, — сказала я. — Ночью изменены три файла, один удалён.

Регина опустила лист.

— Ночью?

— Да.

— Может, вы сами сохранили не ту версию?

Вот так быстро. Даже обидно. Я повернулась к Антону.

— Скажите.

Он прокашлялся.

— Изменения были с сервисного аккаунта. Не с профиля Евы Дмитриевны.

Регина едва заметно нахмурилась.

— Кто им пользовался?

— Пока не установили.

— Удобно.

— Зато честно, — сказала я.

Она бросила на меня взгляд.

— Не начинайте.

— Я ещё кофе не пила.

— Тем более.

Ирина протянула руку к телефону.

— Я дам разрешение на расширенный аудит. Но это займёт время. Антон, зафиксируйте текущие версии и восстановите удалённое.

— Хорошо.

— И никому не сообщайте детали доступа, кроме меня.

Антон кивнул и вышел. Я положила перед Ириной свой блокнот. Не корпоративный. Мой. Тот самый, с которым пришла в Aurora. На плотной серой обложке было пятно от кофе. Внутри — вчерашние наброски, сделанные вечером дома и ночью, когда я проснулась в три двадцать и поняла, что один силуэт ненавижу. Регина пролистала.

— Вы до сих пор рисуете на бумаге?

— Простите. Не знала, что бумагу отменили.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Я открыла нужную страницу.

— Вот исходник плеча. Вот варианты. Вот дата. Файл можно испортить. Это — сложнее.

Регина провела пальцем рядом с линией, не касаясь.

— И что вы предлагаете? Всем завести тетрадки?

— Нет. Я предлагаю перестать делать вид, что текущая система достаточна.

Ирина кивнула.

— Что именно нужно?

Я перечисляла уже без сарказма. Версионность. Отдельные права на экспорт. Журнал согласований. Фото каждого прототипа при передаче между ателье и съёмкой. Фиксация авторских изменений по датам. Никаких файлов «final_final_3_точно» в общей папке. Лена, которую вызвали через десять минут, выслушала всё и сказала:

— Если мне надо будет фотографировать каждую примерку, я начну убивать людей сама. Чтобы сократить документооборот.

— Только подписывай трупы, — сказала я.

Она хмыкнула. Регина не улыбнулась.

— Вы превращаете ателье в следственный комитет.

— Нет. Я хочу понимать, какая версия ушла в работу.

— Раньше понимали без этого.

— Раньше два платья разрезали до съёмки.

Вот тут стало тихо. Не потому, что я сказала что-то острое. Потому что спорить было не с чем. Регина положила карандаш.

— Ладно. На неделю. Потом посмотрим, сколько времени вы сожгли на свою систему защиты.

— Договорились.

— И если команда начнёт ненавидеть вас раньше меня, не жалуйтесь.

— У вас преимущество в несколько часов.

Она вздохнула.

— Вот теперь начинаете.

* * *

К обеду меня действительно начали ненавидеть. Не все. Но достаточно, чтобы чувствовать себя полноценным руководителем.

— Ева, — простонала ассистентка Катя, — я не понимаю, зачем мне ещё раз загружать фотографию, если она уже есть в чате.

Я объяснила ещё раз: чат не архив. Сегодня там всё есть, завтра кто-то удалит сообщение, сменит телефон или потеряет доступ — и мы снова будем доказывать, какая версия была настоящей.

— Кто вообще станет удалять?

— Тот же добрый человек, который убрал мне рукав.

Катя посмотрела на меня.

— Это реально кто-то сделал?

Вот он. Момент, когда слух перестаёт быть слухом. Я не собиралась рассказывать. Но скрывать, почему я заставляю людей менять процесс, тоже было глупо.

— Файлы были изменены с технического аккаунта. Мы разбираемся.

Она побледнела.

— А если это мои файлы тоже?

— Поэтому и фиксируем всё сейчас.

Страх — отличный мотиватор. Через двадцать минут фотографии грузили все. Мне это не нравилось. Я не хотела управлять страхом. Просто пока он работал быстрее здравого смысла. Я вернулась к эскизам. Первое направление складывалось вокруг видимых конструктивных линий. Не «золотой шов» буквально — повторить вчерашний трюк двенадцать раз означало бы превратить случайную удачу в сувенирную лавку. Мне было интересно другое. Не прятать устройство вещи.

Швы. Подкладку. Места соединений. То, что обычно считается изнанкой. Я нарисовала платье с наружным корсажным каркасом. Потом жакет, где линия сборки становилась графикой. Потом зачеркнула оба. Слишком умно. Слишком стараюсь доказать, что у меня есть концепция. Хорошая вещь не должна стоять рядом и объяснять себя.

— Злитесь на бумагу?

Марк стоял в дверях.

— Она первая начала.

Он кивнул на зачёркнутый лист.

— Можно?

Я автоматически закрыла блокнот ладонью. Слишком резко. Он заметил. Конечно. Но не стал шутить.

— Я пришёл по другому поводу.

— Какому?

— Регина попросила снять процесс для внутреннего тизера. Ателье, примерки, детали.

Я напряглась.

— Какие именно детали?

— Те, на которые вы дадите доступ.

Ответ пришёл сразу. Без обиды. Без «я профессионал». Это почему-то сбило защиту сильнее, чем спор.

— Никаких крупных планов эскизов до утверждения, — сказала я. — Прототипы — только после фотофиксации в системе. Людей можно. Руки, процесс, ткань. Без документов на столах.

— Хорошо.

— И исходники храните отдельно.

— Всегда.

— Не потому что я вам не доверяю.

Он посмотрел на меня. Я поняла, что фраза звучит идиотски.

— Хорошо, — сказала я. — Именно потому что не доверяю.

— Так честнее.

Ни улыбки. Ни обиды. Он просто ушёл работать. И меня снова раздражило, что рядом с ним не приходилось тратить силы на управление его реакцией. Удобный мужчина — это подозрительно. Особенно если он неудобный во всём остальном.

После обеда я всё-таки собрала три направления. Первое выросло из вчерашнего разреза, но без буквального повтора золотой нитки: наружные соединения, открытая конструкция, вещи, которые не стесняются того, как они собраны. Второе было безопаснее — чистая геометрия старой Aurora, но легче и современнее. Красиво. Продаваемо. И настолько правильно, что мне хотелось зевнуть прямо на собственный эскиз. Третье оказалось самым злым: мягкие формы, которые внезапно ломались жёсткими линиями. Я любила его больше всего и доверяла меньше всего.

Регина просмотрела листы молча. Это оказалось страшнее комментариев. Она умела молчать так, будто человек сам должен вспомнить все свои ошибки с детского сада.

— Второе, — сказала она наконец.

Конечно. Я даже не удивилась.

— Почему?

— Потому что его можно продать.

— Все три можно продать.

— Это говорит дизайнер.

— Да. Вы поэтому меня наняли.

Она подняла глаза. Ирина, сидевшая рядом, медленно отложила ручку. Я уже научилась распознавать этот жест. Он означал: сейчас кто-то скажет лишнее, и лучше заранее освободить руки. Регина снова посмотрела на первый лист.

— Здесь слишком много изнанки.

— В этом смысл.

— Покупатель не обязан платить за ваш смысл.

— Он платит за вещь, которую запомнит.

— Вчера золотой шов запомнили потому, что он был один. Если вы превратите всю коллекцию в демонстрацию швейной машинки, это перестанет быть идеей.

Вот за это я её ненавидела особенно качественно. Потому что она была права. Частично.

— Я и не собираюсь повторять шов, — сказала я. — Я беру принцип: не прятать конструкцию. Это может быть стык материалов, открытая кромка, вынесенная наружу внутренняя линия. Разные решения, один язык.

Регина постучала ногтем по первому листу.

— А если получится уродливо?

— Тогда вы с удовольствием скажете, что предупреждали.

— Это не коммерческая стратегия.

— Для вас, по-моему, вполне.

Ирина кашлянула. На этот раз точно смеялась. Регина посмотрела на неё, потом снова на эскизы.

— Первый. Но без культа шва. И через два дня я хочу видеть, как это живёт на ткани, а не в вашей голове.

Я почувствовала маленький, почти стыдный прилив радости. Не победу. Разрешение рискнуть. Иногда этого достаточно.

— Зафиксируйте решение, — сказала я.

Регина закатила глаза.

— Господи, Соколова.

— Письменно. С датой. Вы сами согласились.

Ирина уже печатала. Через минуту в системе появилась запись: направление №1 принято в разработку. К ней прикрепили мои три исходных листа, сканы страниц блокнота и PDF с выбранной версией. Я смотрела на строку со своим именем и чувствовала нелепое облегчение. Обычная запись. Дата. Автор. Версия. То, что нормальным людям кажется бюрократией, мне сейчас хотелось обнять.

* * *

К вечеру IT восстановили удалённый файл. Он оказался не самым важным. Просто техническая раскладка первого направления. Я даже почувствовала разочарование. Смешно. Хотелось, чтобы враг сразу украл что-нибудь грандиозное. А он взял скучный PDF. Потом Антон написал мне: «Зайдите, пожалуйста». Без смайлика. Значит, плохо. В маленькой переговорной уже сидели Ирина и двое из IT. Регины не было. Я почему-то обрадовалась.

Хотя бы пять минут без человека, который способен превратить любую новость в экзамен. Антон вывел на экран журнал.

— Мы нашли последовательность действий.

Я села.

— Говорите по-человечески.

— В двадцать один тридцать восемь сервисный аккаунт авторизовался в проектном хранилище. В двадцать один сорок одну начал экспорт папки.

— Какой папки?

— Вашей.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— Целиком?

— Нет. Ключевой раздел: эскизы, референсы, спецификации. Экспорт закончился в двадцать один сорок семь.

— А изменения?

Антон переключил строку.

— Первое изменение файла — в двадцать два двенадцать. Удаление — позже.

Я смотрела на время. Двадцать один сорок одна. Экспорт. Двадцать два двенадцать. Повреждение. Кто-то сначала забрал нормальную версию. Потом испортил источник. Ирина тихо выругалась. Я не смогла. Слова закончились. В голове всплыл Кирилл. Не лицо. Экран. Папка с моими файлами, которую я когда-то открыла у него на ноутбуке. Чужая структура каталогов. Мои эскизы внутри. Тогда я тоже сначала решила, что чего-то не понимаю.