Глянец и Когти

Платок – это забота. Забота – это долг. Долг – это уязвимость.

– Вытри, – говорит он коротко.

Я машинально поднимаю руку и только тогда понимаю, что губы у меня влажные. Не слезами – дыханием. Я так сжимала рот, что кожа треснула.

– Я не плачу, – вырывается у меня нелепо.

Марк на секунду поднимает бровь.

– Я вижу, – отвечает он. – И правильно делаешь.

Я беру платок. Ткань шершавит пальцы, как напоминание: это реальность, а не сон про «гламурную работу мечты». Я провожу по губе. Металлический привкус исчезает.

– Оставь себе, – говорит Марк.

– Зачем? – спрашиваю я слишком резко.

Он приближается на шаг. Дистанция становится рабочей, но ощущается личной. Я чётко понимаю, где заканчивается его воздух и начинается мой.

– Потому что здесь слабость – это приглашение, – говорит он тихо. – И потому что тебе понадобится что-то своё. Что-то, что напоминает: ты не их игрушка.

Я сжимаю платок в кулаке.

– Вы меня учите? – голос у меня колючий.

– Я предупреждаю, – отвечает он. – Разница есть.

Я смотрю на него и пытаюсь понять: почему он вообще говорит со мной. Почему вчера он не сдал меня. Почему сейчас не проходит мимо.

Ответа нет. Есть только его взгляд – прямой, без липкости Смолина, без истерики Регины.

– И ещё, – добавляет Марк, и в его тоне появляется сталь. – Никогда не показывай им слабость. Ни ей, ни ему.

«Ему» звучит так, будто он хотел бы сказать имя. Смолин. Но здесь имена опасны.

Я киваю.

– Спасибо, – говорю я и почти давлюсь словом. Слишком близко к «простите».

Марк хмыкает.

– Не благодари. Просто работай.

Мы стоим ещё секунду. Потом он отступает. Камера снова становится щитом между нами.

– И да, – бросает он уже почти равнодушно, – требовать ТЗ у Регины – это прямой удар в её самолюбие. Она тебе это не простит.

– Она мне и так ничего не простит, – отвечаю я.

Марк смотрит на платок в моей руке.

– Вот и держись, – говорит он.

Он разворачивается и уходит, растворяясь в коридоре так же быстро, как появлялся. Не оставляет обещаний. Не оставляет улыбок. Оставляет только платок и ощущение, что я не одна в этом аквариуме.

Я делаю вдох. Воздух входит тяжело, но входит.

– Ева Дмитриевна!

Голос секретаря режет пространство, как уведомление на телефоне. Девушка почти бежит ко мне, прижимая к груди папку и конверт. Щёки у неё розовые, глаза бегают.

– Вам… вам передали, – она протягивает лист. – От Регины Сергеевны. Срочно.

Я беру бумагу. Пальцы уже не дрожат. Или я просто не даю им дрожать.

На листе – несколько строк, отпечатанных ровно, холодно.

«Регина утвердила новую тему. Срок – завтра».

Я перечитываю дважды, хотя смысла больше не становится.

Завтра.

В груди поднимается азарт. Тёмный, опасный, такой же, как вчера, когда флешка лежала на паркете.

Паника тоже поднимается. Но теперь она не главная.

Я сжимаю платок Марка в кармане. Ткань упирается в пальцы.

Либо учусь кусаться.

Либо меня съедают.

Глава 3

Ева

Ключ скользит в ладонь так легко, будто я его украла ещё вчера и просто вспоминаю привычное движение.

На бирке – выцветшая надпись «АРХИВ». Старая пластмасса, затёртые края. Не электронная карта, а нормальный, честный ключ, который щёлкает в замке и оставляет на пальцах металл. В Aurora, где всё стекло и статус, этот ключ выглядит почти неприлично.

Он висел в подсобке у копира – на крючке рядом с ключом от кладовки и крошечной отвёрткой, которую никто не берёт, потому что «не по статусу». Я вошла туда как в туалет: быстро, буднично, с лицом человека, которому можно. Взяла, спрятала, вышла. И теперь тело всё равно ждёт окрика в спину, будто здесь за каждым движением стоит камера.

Я держу ключ на весу секунду дольше, чем нужно. Делаю вид, что читаю сообщения на телефоне. Секретари в «аквариуме» заняты – кто-то шепчет в гарнитуру, кто-то печатает так быстро, будто спасает мир. Никто не смотрит на меня.

Хорошо.

Потому что если кто-то посмотрит, придётся объяснять, зачем новенькая дизайнерша тащит служебный ключ и куда собралась. А объяснения – это входной билет в клетку.

Я прячу ключ в карман пиджака и тут же чувствую тяжесть. Смешно: граммов двадцать металла, а ощущение, будто у меня в кармане доказательство.

Флешка Павла тоже в кармане. В другом. Она лежит плоско, но кажется, что она светится сквозь ткань. Я не вытаскиваю её с первого дня. Не трогаю лишний раз. Как будто если начну суетиться, то раскрою себя сама.

Вчерашний крик Регины ещё сидит в ушах. Сегодня она орёт тише – внутри меня.

«Ты вообще знаешь, что такое Aurora?»

Знаю.

Это место, где талант – мишень. Где ты либо полезная, либо лишняя. И где мой «гламурный офис мечты» внезапно оказался полем, на котором отрабатывают удары.

Я поворачиваю не в главный коридор, а в служебный. Туда, где нет ковров и картин. Там пахнет не лилиями, а чем-то нейтральным: чистящим средством и старой штукатуркой. Подошвы кед скользят по плитке без скрипа. И это меня расслабляет сильнее, чем должно.

Лифт вниз – закрыт для «сотрудников офиса». На табличке так и написано. Будто у нас разные лёгкие и разная кровь.

Я выбираю лестницу.

Спуск длинный. С каждым пролётом воздух холодеет и густеет. Сверху остаётся сладость духов и кофе, вниз приходит пыль. Не неприятная – настоящая. Подвал пахнет работой.

Дверь в архив – неприметная, железная, с облупленной краской. Кто-то когда-то пытался перекрасить её в «корпоративный серый», но краска отстала кусками. Выглядывает старый зелёный слой. Как будто под Aurora живёт другое, более честное здание.

Я прикладываю ладонь к металлу. Холод от двери сразу поднимается по пальцам.

– Ну давай, – шепчу сама себе. Почти не двигаю губами.

Ключ входит в замок, и щелчок звучит громче, чем должен. Внутри всё сжимается.

Тишина.

Никто не кричит «стой». Не хлопает дверь. Не стучат шаги охраны.

Я проворачиваю ключ до конца и ныряю внутрь.

Архив встречает запахом пыли и кедра. Сладковато-сухой, как старые шкафы у бабушки, только тут кедр не про уют. Тут он про химию от моли и про чужие деньги, вложенные в сохранность ткани.

Свет тусклый, жёлтый. Лампочка под потолком мерцает, будто у неё тоже ипотека и она экономит на себе.

Полки стоят рядами, как в библиотеке. Коробки, папки, чехлы с платьями. На бирках – годы, коллекции, фамилии. Я провожу пальцем по одной коробке и оставляю след. Пыль сразу липнет к коже.

Здесь тихо так, что слышно собственное дыхание. И это наконец мой звук, а не их.

Я закрываю дверь на внутренний щеколду. Не потому что боюсь кражи, а потому что боюсь внезапного «а что вы тут делаете, Ева Дмитриевна?». Вопросы тут всегда с подвохом.

Достаю альбом.

Чёрная обложка на фоне бежевых коробок выглядит чужеродно – современно и бедно. Я кладу альбом на ближайший стол, вынимаю карандаш. Карандаш простой, древесина царапает пальцы. Не глянец. Не «бренд». Но я умею делать из простого – точное.

Мне нужна ДНК.

Не Регины. Не её истерики, не её лилии. Мне нужна ДНК Aurora, которая была до неё. Такая, которую нельзя назвать «провинциальным мусором», потому что тогда придётся признать, что мусор – её отец.

Я иду вдоль рядов и читаю бирки.

«1996. Капсула. Ручная вышивка.»

«1999. Пальто. Драп.»

«2003. Ночь. Шёлк.»

Я останавливаюсь на чехле с короткой надписью маркером: «90-е. ОРЛОВСКИЙ. ОРИГИНАЛ.»

Оригинал.

Слово бьёт в грудь. Как будто кто-то сказал: «вот тут правда».

Я осторожно расстёгиваю молнию чехла. Ткань шуршит, и я снова слушаю себя: нет ли шагов за дверью, нет ли чужого дыхания. Ничего.

Внутри – платье.

Чёрное. Не «маленькое чёрное», не глянцевое. Чёрное, как глубокая вода ночью. Шёлк потускнел от времени, но линия держится. Плечи простые, талия собрана так, что хочется повторить руками. Никаких дешёвых понтов. Никаких «посмотрите, я богата». Просто форма, которая держит женщину.

Я касаюсь шва.

И пальцы будто проваливаются в работу.

Шов тонкий. Чистый. Сложный так, что его не видно снаружи, но он делает всё. Я веду подушечкой пальца по стежкам, и грудь расслабляется сама. Плечи отпускает. Живот перестаёт быть узлом.

Вот оно.

Чистая линия.

Я шепчу это без звука, губы сами складываются. Внутри становится тихо иначе – не пусто, а ровно.

Кирилл никогда не понимал таких швов.

Ему нужен был эффект. Руки на сцене. Свет. «Вау». А тут – работа, которая не орёт. Она держит.

Я вытаскиваю платье из чехла аккуратно, как больного человека из кровати. Раскладываю на столе. Ткань холодит ладони. В этой холодности нет угрозы. Есть честность.

Рядом в коробке нахожу старые эскизы. Бумага пожелтела, углы мягкие. На одном листе – подпись. Коротко: «С. Орловский».

Основатель.

Отец Регины.

Человек, благодаря которому она сейчас может кричать на людей в стеклянном аквариуме.

Я открываю альбом и начинаю рисовать.

Карандаш скрипит по бумаге, и этот звук – как стук сердца, который наконец совпал с темпом. Я не думаю словами. Я думаю линиями.

Плечо – чуть выше.

Талия – не стягивать, а держать.

Шов – внутрь, чтобы снаружи была гладкость.

Я делаю пару быстрых штрихов и вижу: это можно обновить, не предавая. Можно взять этот покой и добавить сегодняшнюю злость. Смешать чистую линию с тем, что у меня внутри копится уже полтора года.

Скетч за скетчем.

В какой-то момент я замечаю, что дышу через нос. Спокойно. Как будто меня никто не давит.

Я пачкаю пальцы графитом. Левша – ладонь ложится на лист, размазывает серое. На коже остаётся угольная пыль. Мне плевать. Здесь нет Регины, которая смотрит на маникюр. Здесь есть ткань и смысл.

Сверху, наверное, идут совещания. Кто-то пьёт кофе. Кто-то обсуждает съёмку. А я внизу, в подвале, ищу основу, за которую меня нельзя будет укусить.

Замок на двери вдруг тихо щёлкает.

Я замираю.

Карандаш зависает в воздухе. Кожа на затылке становится холодной.

Пульс стучит в горло.

Если это Смолин – мне конец. Он любит находить женщин в «неправильных местах».

Если это Регина – она устроит шоу.

Если это охрана – объяснения, бумаги, "почему вы здесь".

Я быстро накрываю платье тканью чехла и закрываю альбом ладонью. Будто это может спрятать всё.

Дверь открывается.

Ирина Валерьевна.

Она входит без суеты, будто у неё здесь всегда был доступ. В руках – папка. Пальто застёгнуто идеально. Волосы – ровно. Она смотрит на меня и на стол одним взглядом, который всё считывает.

– Думала, я не найду? – говорит она.

Голос ровный. Без упрёка. Скорее – констатация: "ты пошла туда, куда надо".

Я выдыхаю так резко, что во рту становится сухо.

– Я… – слово застревает. Слова тут опасны.

Ирина переводит взгляд на платье.

– Это оригинал девяностых, – произносит она, как учительница, которая видит, что ученик наконец открыл нужный учебник. – Сергей Петрович делал эту линейку сам. Регина любит говорить, что «наследует ДНК». На самом деле она её путает с настроением.

Я глотаю. Пальцы сами сильнее сжимают карандаш.

– Я не могу угодить ей, – говорю я тихо. – Если она захотела меня утопить, она утопит.

Фраза вылетает слишком честно. Я тут же жалею. Хочется забрать обратно, проглотить.

Ирина смотрит на меня и не делает вид, что не услышала.

– Она не сможет тебя уволить приказом, – говорит она.

Слова такие простые, что я не сразу понимаю смысл.

– Что?

Ирина кладёт папку на стол. Пыль на поверхности остаётся на её пальцах, но она даже не морщится.

– После вчерашнего скандала с Павлом инвесторы начали дергаться, – продолжает она. – Им не нужна картинка «бренд выкидывает людей на улицу». Они вводят мораторий на увольнения до показа.

Мораторий.

Слово должно успокаивать, но оно не успокаивает. Оно звучит как "тебя не выкинут официально, но выдавят".

– Значит, я в безопасности? – спрашиваю я.

Сама слышу, как глупо это звучит.

Ирина чуть наклоняет голову.

– В безопасности здесь никто не бывает. – Она делает паузу, и я вижу, как у неё на секунду устаёт взгляд. Не эмоцией – нагрузкой. – Но да. До показа тебя не уволят. И это означает одно: Регина сделает всё, чтобы ты ушла сама.

Мне становится холодно в груди.

Не страхом. Знанием.

– Она будет давить, – говорю.

– Она будет ломать, – поправляет Ирина.

Я смотрю на платье. На чистый шов. На линию, которая держит.

– Тогда мне нужно сделать так, чтобы ей было больно ломать, – говорю я.

Ирина смотрит на мои испачканные пальцы. На графит. На то, как я держу карандаш.

– Вот, – коротко говорит она. – Наконец-то правильная мысль.

Она открывает свою папку и вытаскивает лист с печатью.

– И ещё. – Её голос становится деловым, но в нём есть нерв, который она прячет. – На следующей неделе приедет Антуан Дюран.

Имя звучит как легенда. Как экзамен.

– Дюран? – у меня пересыхает горло.

– Да. – Ирина смотрит прямо. – Он смотрит не на истерики и не на глянец. Он смотрит на основу. На смысл. Если хочешь выжить – впечатли его, а не Регину.

Я медленно киваю.

Дюран – это не "понравиться начальнице". Это шанс. Прямая линия, которая может вывести меня из аквариума.

– Поэтому ты здесь? – спрашиваю.

Ирина чуть улыбается – не теплом, а точностью.

– Я здесь, потому что я тоже не люблю, когда талант пропадает зря. – Она задерживает взгляд на подписи "С. Орловский". – И потому что у бренда ещё есть шанс стать брендом, а не сценой для детской истерики.

Слово "детской" звучит жестоко. Но я слышу правду.

Ирина закрывает папку.

– Соколова.

– Да.

– Не трясись. – Она говорит это так спокойно, будто просит меня поправить воротник. – И держи нос по ветру. Тебя будут пытаться втянуть в грязь. Не лезь в грязь. Работай в ткани.

Я вдыхаю кедр и пыль. Дыхание першит, но мне нравится.

– Я нашла основу, – говорю. – Вот. Смотрите.

Я показываю ей альбом. Несколько эскизов. Чистая линия, но с современным резким срезом. Изнанка, которая может стать лицом.

Ирина смотрит молча. Долго. Я ненавижу ожидание оценок, но сейчас оно другое. Она не Регина. Она не ищет, за что укусить. Она ищет, за что держаться.

– Хорошо, – наконец говорит она. – Это уже похоже на Aurora.

У меня в груди что-то щёлкает. Не радость. Скорее – облегчение, которое не стыдно.

Ирина делает шаг к двери.

– Ключ верни туда, где взяла, – бросает она через плечо. – И запомни: этот подвал – твоя броня. Но не превращай его в убежище. Тебя будут искать наверху.

Она уходит так же тихо, как пришла.

Я остаюсь одна.

Платье лежит на столе. Шов блестит едва заметно, когда лампочка мерцает. Я снова касаюсь его пальцем – и понимаю, что не только Дюран важен.

Важно, чтобы я сама верила в то, что делаю.

Потому что если я снова начну жить по чужим вкусам, то снова приду домой и буду смотреть в потолок, слыша голос Кирилла: «в моде выигрывают те, кто умеет брать».

Я больше не хочу быть той, у кого берут.

Я закрываю альбом. Прячу карандаш. Осторожно возвращаю платье в чехол, как будто укладываю обратно сердце бренда. Молнию застёгиваю медленно, без суеты.

Перед тем как выйти, смотрю на руки.

Пальцы в графите. Под ногтями серое. На подушечках – пыль.

Я усмехаюсь. Если Регина увидит – скажет "неряха".

Плевать.

Я открываю дверь и выхожу в коридор подвала.

Свет здесь другой, более честный. Шаги звучат глухо. Я поднимаюсь по лестнице, и на каждом пролёте воздух теплеет. Кедр остаётся снизу, сверху снова начинают пахнуть духи и кофе.

На последнем пролёте слышны голоса. Кто-то спорит. Кто-то смеётся. Сверху снова жизнь.

Я выхожу в служебный коридор и почти врезаюсь в чью-то грудь.

Тёплая ткань. Тёмная.

Я отступаю на полшага и поднимаю взгляд.

Марк.

Он стоит близко, будто специально вышел из тени именно в этот момент. Камера на ремне. В руках – стаканчик чёрного кофе без крышки, как будто он пьёт его просто чтобы не убить кого-то.

Его взгляд падает на мои пальцы.

На графит.

На серые разводы по ладони.

Потом – на мой альбом, который я прижимаю к груди.

Он ничего не спрашивает. Не спрашивают те, кто умеет хранить чужие секреты.

Уголок его рта едва заметно дёргается вверх.

Подмигивание – быстрое, почти незаметное.

Как знак: «вижу». «работай». «держись».

Я не отвечаю улыбкой. Улыбка – это лишнее. Я просто иду мимо, и плечо случайно почти касается его рукава.

Кофе пахнет горько и правильно.

За спиной остаётся его тихий выдох и ощущение, что я нашла не только шов.

Я нашла точку, в которую можно упереться.

Глава 4

Ева

– Улыбнись ещё раз, Левицкий. Я тебя уволю, – шипит Регина.

Она произносит это так тихо, что слова не должны долететь до меня. Но в Aurora тишина работает как усилитель. Стекло, мрамор, идеальная чистота – и каждый звук отскакивает от стен, возвращается обратно, как пощёчина.

Мой телефон вибрирует на столе, как нервный зуб. Уведомления падают одно за другим – рабочий чат, общий календарь, письма. Все живут. Все делают вид, что это обычный день. А я стою в двух шагах от «аквариума» секретарей и понимаю: сейчас меня будут отсекать от воздуха.

Марк стоит у окна, спиной к свету. Чёрная футболка под пиджаком, ремень камеры на запястье. Он что-то показывает ассистенту, чуть наклоняет голову – и на секунду на лице появляется кривой, почти несуществующий жест: улыбка.

Не мне.

Но в мою сторону.

И этого достаточно.

Регина замечает и превращается в натянутую струну. Красный маникюр давит на стеклянную стенку «аквариума» – ногти стучат коротко, зло. Ритм как у сирены.

– Ева Дмитриевна, – зовёт она меня сладким голосом, который всегда заканчивается ядом. – Подойдите.

Я иду. Не бегу. Не торможу. Ступни в кедах мягко шлёпают по паркету, и скрип словно отмечает меня в журнале посещений.

Регина разворачивается ко мне, и запах лилий сбивает дыхание. Я ловлю воздух ртом. Вкус становится металлическим, будто я лизнула монету.

– Вам нравится получать внимание? – спрашивает она.

– Внимание? – во рту сухо, слово выходит шершавым.

Её глаза щурятся.

– Не делайте вид, что вы не понимаете. – Она кивает на Марка. – С Левицким общаюсь только я.

Глаза у меня сами дёргаются к нему. Марк уже снова каменный. Камера в руках как щит. Он не смотрит на нас. Он как будто исчезает из этой сцены, оставляя меня один на один с её капризом.

– Я с ним и не… – начинаю я.

– Вы – отправляете всё через секретаря, – перебивает Регина. Голос становится тонким, режущим. – Любые вопросы. Любые согласования. Любые материалы. Поняли?

Секретари за стеклом делают вид, что заняты. Но я вижу, как одна из них перестаёт печатать на секунду и замирает, будто слушает сердцем.

– Поняла, – говорю я.

Слово падает на пол, как монета. Дёшево. Униженно.

Регина улыбается. Нюдовый оттенок на губах – страх под лаком агрессии.

– Отлично. – Она наклоняется ближе. – И запомните: любые попытки «дружить» – это саботаж. Мне не нужны здесь коалиции.

Внутри вспыхивает злость, но я держу лицо. Я держу подбородок. Я держу дыхание.

– Я пришла работать, – говорю.

– Вот и работайте. – Она выпрямляется и бросает через плечо: – Марк, после обеда – лифт. Поедем вместе, обсудим свет.

Её «вместе» звучит как «прикованный».

Марк отвечает только кивком.

И всё. Приговор подписан.

Когда Регина уходит, оставляя после себя шлейф лилий и ощущение липкости на коже, я стою ещё секунду. В голове шевелится глупый вопрос: почему её вообще волнует, кто на кого смотрит?

Ответ приходит сразу. Потому что в этом доме люди – тоже собственность.

Телефон снова вибрирует. Я смотрю на экран: «Регина Сергеевна добавила вас в чат: Съёмка / Только через секретаря». К названию чата прикручен смайл с короной. Мне хочется смеяться от злости.

Я разворачиваюсь к своему столу и ловлю несколько взглядов. Боковых. Осторожных. Пустых. Люди здесь умеют смотреть так, будто не видят. Это безопаснее.

Слева кто-то шепчет: «Её отрезали». Справа кто-то отвечает: «Долго держалась». И тут же – тишина, будто они не говорили.

Я сажусь, открываю почту.

Письмо от Регины уже лежит в исходящих, адресовано мне, копия Смолину. Тема: «Согласование съёмки / запрет». Внутри – один абзац, написанный так, будто это не просьба, а закон.

Я читаю и чувствую, как язык упирается в нёбо. Хочется выругаться. Нельзя.

Запрет – это не про дисциплину.

Запрет – это про власть.

И про страх.

Её страх.

Флешка Павла будто тяжелеет в кармане. Я вдруг понимаю: если Регина так легко ставит запреты, значит, она так же легко может поставить слежку. Сегодня «не общайся». Завтра – «не ходи». Послезавтра – «не существуй».

Я закрываю письмо и встаю.

Мне нужно не возмущение. Мне нужен обход.

Я иду по коридору к кабинету Ирины Валерьевны.

Каждый шаг отдаётся в животе. Внутри стягивает, как в лифте перед остановкой. Я ловлю себя на том, что грызу щёку изнутри. Металлический привкус усиливается.

У Ирины двери не стеклянные. Обычные. Тяжёлые. Деревянные. Тут нет витрины. Тут есть кабинет.

Я стучу один раз.

– Войдите.

Ирина сидит за столом, как за пультом управления. На лице – ни тени удивления. Она не спрашивает, почему я пришла. Она будто ждала.

– Регина запретила мне общаться с Левицким, – говорю я сразу.

Слова выходят с обрывом. Без вступлений. Без «извините».

Ирина поднимает бровь.

– Она быстро соображает, – говорит она спокойно. – И быстро ревнует.

– Это не ревность, – вырывается у меня.

– Это её способ держать контроль, – поправляет Ирина. – Разницы нет.

Я стискиваю пальцы на ремешке сумки. Кожа скрипит. В горле жжёт.

– Мне всё равно нужно согласовывать материалы, – говорю. – Иначе она устроит очередной цирк и скажет, что я «сама виновата».

Ирина смотрит на меня так, будто измеряет не мои слова, а устойчивость. Потом кивает.

– Садитесь, – говорит она и разворачивает монитор. – Что именно запретили?

– Прямое общение. «Только через секретаря».

– Формулировка удобная, – говорит Ирина. – Значит, общаться будете не «прямо».

У меня невольно дергается уголок губ. Я тут же прикусываю его изнутри.

Ирина открывает настройки корпоративной почты и двигает мышью быстро, как хирург.

– Вы пишете секретарю. Официально. – Она щёлкает по окну «Правила». – А в скрытую копию ставите адрес Левицкого.

У меня внутри что-то щёлкает. Не радостью – азартом.

– Это вообще… можно?

Ирина переводит на меня взгляд.

– Здесь можно всё, что не оставляет следов. – Она снова смотрит на экран. – Только делайте это умно. Без истерик. Без «ой случайно». Случайности тут никто не любит.

Я наклоняюсь ближе. Свет монитора режет глаза, но мне плевать.

Ирина создаёт правило: «Если письмо отправлено секретарю по съёмке – копировать Марку Давидовичу». Скрытая копия. Автопересылка.

– Один нюанс, – говорит она. – Адрес секретаря должен быть единственным в поле «Кому». Иначе Регина начнёт задавать вопросы.

– Поняла.

– И ещё. – Ирина щёлкает по настройкам. – Любые вложения – с названием файла без эмоций. Никаких «финал_последний_честно». Только цифры. Даты. Холод.

– Как в морге, – вырывается у меня.

Ирина смотрит так, что я понимаю: шутка ей не нравится.

– Как в суде, – исправляет она.

Я сглатываю.

– Готово, – говорит Ирина наконец.

Я смотрю на строку и ощущаю, как расправляются плечи. Не потому что я победила. Потому что у меня снова есть канал.

– Не злоупотребляйте, – добавляет Ирина. – Один раз в день – максимум. Иначе вас вычислят по частоте.

– Хорошо.

– И Ева… – Ирина задерживает взгляд. – Вы не обязаны быть в одиночку.

Фраза звучит странно от неё. Как будто у неё самой внутри есть что-то, что она никогда никому не показывает.

Я сглатываю.

– Спасибо.

– Не за что. Идите.

Я выхожу и только в коридоре позволяю себе вдохнуть глубже. В грудной клетке всё равно тесно, но уже по-другому. Тесно от напряжения, а не от отчаяния.

Возвращаюсь к столу, открываю новое письмо.

Адресат: «Секретарь Регины Сергеевны». Тема: «Материалы/расписание съёмки». Текст – максимально нейтральный. Сухой. Официальный.

Отправляю.

Через минуту приходит ответ.

Тема: Re: Для цензуры

Внутри – одна строка: «Принято». И маленький, почти детский смайлик в конце.