Заполярный. Эпопея в сердце тундры

– Что – опять? – спросил Ярослав Сбарский, пересекаясь с ней. – Ох и достал меня этот индюк… Представляешь, я снова поймал одного из его прихвостней на махинациях с тотализатором и заблокировал его пропуск. Так Петров начал грозиться, что на следующий вечер тут будет ОМОН, всех нас мордами в пол положат, проверят и все прочее, и вообще, обслуга должна знать свое место… – администратор клуба фыркнул. – Каково, Лина? Жареный петух его еще в зад не клевал!..

– Тундра живо его уму-разуму научит, – ответила Алина, – ничего, Ярик. Получит парочку жестких уроков, быстро поймет, что выпендриваться хорошо у себя дома…

– Это я – обслуга, – возмущался Сбарский, – ну, гад! Проверку он нам устроит… Самого давно не проверяли!

«Добром это не кончится», – снова вспомнила слова босса Алина. Петров ухитрился за короткий срок настроить против себя всю Воркуту и Кольцо и даже ненцев разозлить. «Хочется ему, чтобы только ферма шкуры и мясо поставляла… Чтобы все по порядку! Видно, на уроках литературы в школе он спал или с друзьями балду гонял, а то знал бы, чем все закончилось для такого же душнилы Угрюм-Бурчеева…»

– Да… Добром это не кончится, – к ней подошел босс, уже успев сменить спортивные штаны и майку на синий костюм с белой водолазкой. – Нельзя здесь безнаказанно так нарываться, будь ты хоть первый «умывальников начальник»… Первый бой скоро начнется, Лина, ты уже сделала ставки?

– Да. На тех бойцов, которых вы мне советовали.

– Отлично. пойдем на арену, пора.

*

– Позвольте вас угостить, Алина Сергеевна!

Добровольская поморщилась. Опять Петров жаждет общения! Он был уверен в личной неотразимости и в том, что перед ним не устоит ни одна женщина, а самых упрямых надо брать измором – «чтобы овца поняла: легче дать, чем объяснять, почему нет»…

– Спасибо, Евгений Иванович, я за рулем, – Алина отвела руку Петрова, когда он протянул ей рюмку коньяка.

– Один глоток не повредит.

– На хорошей дороге может быть и не повредит, а на зимнике – может!

– Охота вам каждый день филей себе отшибать? – Петров, крякнув, сглотнул первую рюмку. – Куда проще было бы не строить из себя неприступную крепость, а как все перебраться в город и горя не знать, – он лихо опрокинул вторую рюмку. – И до работы было бы ближе…

Он хотел молодецким жестом шваркнуть пустые рюмки об пол в стиле «гуляет на ярмарке ухарь-купец», но увидел вблизи Иноземцева, не одобряющего подобных жестов, и, ругнувшись шепотом, поставил пустую посуду на поднос проходившего мимо официанта.

– Вам этого не понять, Евгений Иванович, – улыбнулась Алина, – поэтому даже пытаться объяснять не буду…

– Да потому, что вам с вашим женским умом и сказать путем нечего… – начал, было, чиновник.

– Это все равно, что рассказывать слепому от рождения, как прекрасен закат, – продолжала Алина, не слушая его, – чувство малой родины вам чуждо…

– Эээ, куда собралась? – Петров, пьяно качнувшись, поймал ее за руку, – это че за манеры: высказались, отморозились и уходите? Или вы не в курсах, что клиент всегда прав, э?

– И с ненцами вы зря воюете, – продолжала Алина, – они вам не сделали ничего плохого, законов не нарушают, мирно пасут оленей испокон веков. Не за что их притеснять!

– Мадам, учите матчасть, а то вы не в теме, – видимо, Петров за время шоу успел дополнительно нализаться и стал еще развязнее, чем обычно. – Товар на продажу должен быть проверен и серттттиффффициирован, – а эти сопли на тему «ах, не троньте их, они хорошие» можете засунуть себе…

Алина только хмыкнула.

– Мы говорим на разных языках, – заметила она.

– Это потому, что вы со своим скудным умом не можете дискутировввывать с мужчиной, – заплетающимся языком промычал Петров, – а еще пытаетесь спорить…

– Да и вы уже перебрали, – спокойно сказала Алина, – лучше остановитесь, а то здесь не любят, когда гости нажираются в хлам.

– Э, але, подождите, не надо тут комедию ломать с этим красивым уходом… – Петров снова схватил Алину за руку, уже больно.

– Оставь ее в покое! – подоспевший Иноземцев грубо сбил руку Петрова.

– А чего ты мне тычешь? Сопляк! – вспылил чиновник. – Ты кто такой?

– Хозяин клуба, который сегодня продлил вам пропуск, хотя мог и в туалете его использовать!

– Так вот, хозяин, – промямлил Петров, тыча толстым пальцем в лицо Алексею, – я прихожу к вам, плачу деньги и хочу, чтобы вы их отрабатывали так, чтобы я от вас уходил ддддывольным, а то ведь и пожаловаться могу…

– И про пропуск на «нулик» в жалобе напишешь, и про тотализатор? – спросил Алексей. – И как твоего орла выставили с волчьим билетом за мухлёж со ставками? Жалуйся, если давно по холке не получал. Сам-то хорош!

Крыть Петрову было нечем. Он понимал, что вышестоящим лицам у него на службе не понравится, если его визиты в «Нерон» и ставки на гладиаторов станут широко известны. Бормотнув «да пошел ты», он удалился.

– Там уже ты давно живешь, – буркнул Иноземцев, – блин, Лина, он реально меня достал.

– Айхо говорил, что ненцев тоже задолбало.

– Так и сказал: – ухмыльнулся босс.

– По сути так.

*

Алина возвращалась домой около полуночи. Навигатор был уже выключен – майские ночи стали уже светлыми настолько, что она легко ориентировалась на зимнике. Тундру в окрестностях Воркуты Алина знала, как свои пять пальцев и находила дорогу на Заполярный даже в темноте или в пургу. Но сейчас пурга уже ушла, и снег продолжает таять.

Да, он тает… В тундре, на отшибе от дорог, еще держится плотный белый ковер, но в городе, поселках и на обочинах он уже покрылся проплешинами, обнажая землю, а на дорогах его уже почти не осталось.

Заполярный спал. Немногочисленные оставшиеся жители поселка, в основном – шахтеры или люди, работающие в Воркуте, вставали рано, и поэтому спать ложились тоже рано.

У стелы на въезде в поселок стояли легкие нарты с одним оленем в упряжке. Алина сразу узнала стоящих возле нарты Илко и его жену Маяне, своих добрых знакомых. Вспыхивал в легких сумерках огонек трубки Илко. Фыркал и переступал копытами олень. Покрикивала на него Маяне.

Алина остановила машину и вышла из нее.

– Чужой человек опять приезжал в стойбище, – сказал Илко, когда они поздоровались. – Говорит: нельзя тут оленя пасти, чужая земля. Чья же тогда земля? Мой отец тут оленя пас, мой дед оленя пас, и никто не говорил, что чужая земля…

Маяне молча кивнула. Ее возраст трудно было определить – от тридцати до семидесяти лет. Но четверть века назад Илко и Маяне на День города катали маленькую Алину в упряжке по Центральной площади… Значит, им самое малое – за пятьдесят лет…

– Гонит нас, грозится, – продолжал Илко, – стариков не уважает, на ерва кричит, в чумы не зашел, угощение отверг… Это у вас так принято в городах?

– Не судите обо всех горожанах по одному хаму, – ответила Алина, – а насчет земли… Знаете, как собачонка задерет лапку на дом или машину и думает, что это теперь ее собственность…

– Однако не один он такой, – Илко чуть улыбнулся ее образу, – с ним люди приезжают, с ним соглашаются. Облавой грозят, говорят: не дадим больше торговать, нельзя это почему-то. Ферма есть, пусть ферма торгует, а нам нельзя…

– Вот сволочь! – не выдержала Алина.

– Торговать не сможем, денег не будет, – продолжал Илко, – кто говорит: кочевать отсюда надо, кто хочет на ферму идти, кто на чужих сердится… Не к добру это!

*

Алина сочувственно кивнула. Вот уже и в дружном стойбище оленеводов, откуда родом Илко и Маяне, начался разлад, и все из-за Петрова с его тупым упрямством и гусарским наскоком. Явился в мир, о котором ровным счетом ничего не знает, и пытается всем навязать свои порядки. Трясет своими параграфами и предписаниями и ждет, что все перед ним во фрунт вытянутся. «Дубина, – Добровольская сердито пульнула окурок в сугроб, – ты еще тундре предписание предъяви в трехдневный срок пальмами зарасти и урожай кокосовых орехов дать! Далеко полетит эта бумажка на арктическом ветру!»

– Извините, – сконфузилась она, поймав укоризненный взгляд Маяне.

– Однако не в кармане же носить, – впервые нарушила молчание ненка, – а тундра всякое принимала. Раздоры у нас начались, волнения, – добавила она, – охотники сердятся: зверя добудут, куда девать, если не продать? Оленей растим, для чего? Сертификат просят, а где нам его взять? Да и не дадут, поди.

– Что делать? – спросил Илко. – Мы с Хадко, ервом, убедили людей не сердиться, подождать немного. Но если чужие люди будут нас доставать, – Илко часто ездил в город и перенял кое-какие ходовые выражения горожан и приезжих, – я не знаю, что будет.

– И на наш Заполярный тоже наезжают, – ответила Алина, – те же самые люди. Почему-то хотят срочно его выселить. Мы противостоим им, как можем.

– Мы подождем, – Илко выбил свою трубку. – Однако не к добру этот чужак тут воду мутит…

– Не к добру, – подтвердила Маяне. – И наших обижает напрасно. Мы рады гостям, если гости к нам с добром приходят и устои наши чтят.

Глядя вслед нарте Илко и Маяне, Алина подумала: вот и от супругов Тырковых она услышала, что агрессивный натиск Петрова на северян к добру не приведет. И принесло же его сюда!..

Проехав мимо чернеющих на фоне серого неба домов, Алина свернула в свой двор, окруженный несколькими домами, которые со стороны тундры образовали нечто вроде подковы – чтобы сдерживать суровый тундровый ветер. В двух-трех окнах еще горел свет. Поблескивали лампочки сигнализации на соседских машинах. Похрустывал снег под ногами припозднившегося мужчины, гуляющего с собакой.

Малой скоростью и с включенными фарами, чтобы не задеть вальяжных дворовых кошек, Добровольская подъехала к своему лофту. Загнав машину в гараж, она еще раз осмотрелась в знакомом с детства дворе. Ее жизнь. Ее дом. Ее поселок.

– Нет, Петров, – пробормотала Алина, – Заполярный мы тебе не отдадим. Заверни губу. За свою малую родину мы горой встанем.

Она стянула тонкие кожаные перчатки и закурила. Вечера все светлее, скоро придет полярный день. А за ним – и лето, недолгое, но долгожданное. Освободившись от снега, тундра расцветает, поражая разноцветьем красок, спешит показать себя во всей красе до того, как придет новая зима. Это лето увидит Заполярный… А следующее? «Шахта еще работает, – думала Алина, привычно перейдя к рациональным доводам, – значит, считать поселок бесперспективным еще рановато, еще поживет, если Петрова удастся осадить. А потом надо будет искать новые перспективы, если мы не хотим, чтобы наши родные места постигла участь Юршора, Советского, Комсомольского… Какие-нибудь альтернативы, чтобы доказать пригодность Заполярного к новому предназначению и обеспечить жителям рабочие места и стабильность. Алексей Матвеевич говорил, что нужно задействовать креативно мыслящих специалистов, которые разработают и раскрутят подходящий проект. Да, без них не обойтись. Надо хотя бы оставшиеся поселки на Кольце сберечь – Воргашор, Северный, Заполярный… Первые два еще в перспективных числятся, – Алина погасила окурок в снегу на крышке урны-пепельницы (уголек коротко пшикнул и погас) и достала ключи. – А нам надо придумать убедительную перспективу для Заполярного. А то Петрова отошьем, а через год какой-нибудь Сидоров в рамках все той же программы сжатия заявится…»

В лофте ее встретило уютное домашнее тепло. Алина включила камин («Конечно, все – имитация: и горка дров, и огонь, но тепло он дает настоящее… да и где в тундре взять дрова?») и устроилась на медвежьей шкуре у стилизованной черной решетки, из-за которой струилось ровное тепло и доносилось потрескивание – почти как настоящие поленья трещат в огне. Шкуру ей подарил брат Маяне, охотник Савако. «Однако большого зверя поднял, – сказал он, – пришел с юга, начал у нас оленей давить. Двое охотников на него ходили, он их помял. Я третий пошел и зверя добыл. Мяса много было, и шкура богатая».

Ужинать не хотелось. Выпив чашку чая из княженики и морошки – гостинец от Маяне – Алина поднялась в спальню. Лечь спать пораньше она надеется каждый день, и практически никогда не может это осуществить… Хорошо, что завтра, вернее, уже сегодня, у нее выходной…

Освеженная душем, Алина вытянулась под легким, но теплым одеялом. Плотные жалюзи защищали от раннего света. Работали сплит-системы, поддерживая в доме стабильную температуру +21 градус. Алина закрыла глаза и стала постепенно расслаблять мышцы – это помогало ей быстрее уснуть. Через пять минут она уже провалилась в сон.

Снаружи снова задул ветер – на этот раз «южак», приносящий в тундру весну. В тундре ровно гудела Заполярная шахта – работала ночная смена. Поселок спал.

В это время на Руднике Петров вышел из «Нерона». Пошатываясь, он залез в машину и тяжело плюхнулся на заднее сиденье. На Кольце он злобно покосился в сторону далекого Заполярного: «Ладно, я еще эту с…у обломаю! Место свое навсегда запомнит!»

*

Скорый поезд из Петербурга преодолел уже почти половину пути до Воркуты, выехав накануне утром. В одном из купе штабного вагона крепко спал адвокат Виктор Уланов, почти весь день просидевший над бумагами, готовясь к работе с делом, по которому его пригласили в Воркуту. С ним выехала его жена, писательница детективов Наташа Навицкая. Она проснулась еще на предыдущей стоянке, в Ерцево, и, увидев, что уже через двадцать минут будет длительная стоянка, решила не ложиться. Чтобы не разбудить уставшего мужа, Наташа тихонько вышла в коридор и, купив у проводницы стакан кофе, стояла у окна, глядя на светлую северную ночь, через которую мчался поезд.

Их сын Витя-Младшенький меньше чем через месяц должен был окончить второй класс. На майские праздники в его школе объявили выходные до Дня Победы включительно. Мальчик с няней Лизой на эти дни отправился в Павловск к дедушке и бабушке по отцовской линии, которые давно звали внука в гости. В молодости Улановы-старшие работали в геологоразведке, почти весь год проводили в экспедициях, и их сын вырос под присмотром бабушки, Карины Ильиничны Улановой. Зато с долгожданным внуком свекор и свекровь Наташи стремились наверстать упущенное. Посадив Витю и Лизу в пригородный поезд, Наташа решила, что, чем сидеть одной в пустой квартире, она лучше составит компанию мужу в поездке. Воркута была ей не чужой – «столица мира» и Город трудовой доблести, в годы войны поднимавший сверх плана 10 эшелонов угля в помощь блокадному Ленинграду полюбился ей. Воркута была еще молода – слегка за 80 лет, но уже имела богатую историю и суровое обаяние Крайнего Севера. В этом городе Наташа чувствовала себя как дома – несмотря на то, что впервые приехала туда в связи с трагической историей. Воркута очаровала ее. И она хорошо понимала людей, которые преданно любят свой город. В большинстве своем эти люди честны, добры, отзывчивы и великодушны, готовы протянуть руку помощи нуждающемуся – и дать жесткий отпор негодяю. В Воркуте очень часто неравнодушные граждане берут шефство над парками, скверами, мостами или детской площадкой и стараются держать свою территорию в порядке и делать ее лучше, и не ждут за это вознаграждения – их радует то, что они помогают родному городу. Здесь не встретишь показного, фальшивого, лицемерного, искусственно раздутого из ничего – не климат здесь для всего этого! И, если Воркута тебя приняла – то это не потому, что ты громче всех о себе кричишь и лучше всех пиаришься, а потому, что ты действительно чего-то стоишь. Воркутинцы оказались близки Наташе по духу – она тоже не любила притворство и показушность и не боялась быть собой, настоящей, не подстраиваясь под моду или мнение большинства. В Воркуте у нее появились друзья. Один из них – Алексей Иноземцев, крупный бизнесмен, прошлой весной приехал за ней в Севастополь и помог раскрыть убийство и поймать преступника, затеявшего с модной писательницей «битву умов». А осенью в Петербург прибыла его помощница Алина Добровольская – Иноземцев решил расширять свой бизнес и поручил ей приобрести помещение в Северной столице для филиала «Нерона» и квартиру неподалеку. Это обернулось для Наташи очередным расследованием – не могла же она не помочь своим друзьям Ефиму и Белле распутать чью-то хитрую многоходовку, а Алине – доказать, что она действительно видела на месте преступления чуть больше, чем остальные свидетели. «Надеюсь, что Леша бросил эту хрень насчет того, что я непременно должна быть с ним… Друг он идеальный, хоть и самомнение зашкаливает, а насчет всего остального – это не ко мне!».

Поезд стал замедлять ход. За окном замелькали запасные пути, вагоны, вокзальные постройки.

– Коноша, – сказала, проходя мимо, проводница, – стоянка поезда тридцать минут.

– Спасибо, – Наташа отдала ей пустой стакан и осторожно приоткрыла дверь купе, чтобы снять с крючка свою флисовую толстовку, в кармане которой лежали сигареты и зажигалка. Уланов заворочался во сне, перевернулся на бок и натянул одеяло на голову.

В Коноше было еще не так холодно. В толстовке поверх майки и спортивных брюках Наташа не мерзла. А вот завтра в Ухте, наверное, уже придется доставать из чемодана куртки и ботинки. Если верить Гисметео, там еще температура держится ниже нуля…

Из соседнего вагона вышел проводник с большим мешком, который не без усилий перевалил через бортик мусорного контейнера. Потом достал из кармана печенье и бросил подбежавшей собаке, крупной, черной и очень пушистой. Собака на лету поймала и съела гостинец и с энтузиазмом завиляла хвостом. Парень засмеялся, погладил ее и вернулся к вагону.

Собака побежала дальше. У штабного вагона она снова закружила около людей, вопросительно заглядывая им в глаза и повиливая пышным хвостом.

– Со всего поезда уже дань собрала, – улыбнулась проводница, протягивая половинку тульского пряника, – не жирно ли тебе?

«Мне бы еще столько же!» – читалось на мордочке собаки, с удовольствием жующей пряник.

На перроне было малолюдно – большинство пассажиров уже успело крепко уснуть. Из каждого вагона вышло по два-три бессонных полуночников. Щелкали зажигалки, сверкали вспышки фото, кто-то курил, кто-то прогуливался. Разговаривали мало и негромко. У вагонов стояли дежурные проводники.

Наташин вагон оказался возле небольшой аккуратной церквушки, легкой, словно устремленной вверх. «Почему-то я на этом маршруте всегда оказываюсь около нее… А в Микуни в прошлый раз на Скамью желаний не успела: стоянку сократили, далеко было бежать, едва успела в магазин за водой заглянуть! Надеюсь, до Кулоя я смогу хоть немного поспать? Десять лет живу на севере, и никак не привыкну к светлым ночам – первые недели организм категорически отказывается спать при свете!».

– Была стоянка? – приподнял голову Уланов, когда Наташа вернулась в купе и повесила толстовку н крючок, а поезд дернулся и снова деловито застучал колесами.

– Да. Коноша. Ну, что, ты прочитал кейс?

– Завтра набросаю первичный план защиты… Посмотрим, что я смогу сделать на месте. Сложное дело, – вздохнул Уланов, – всё против моего подзащитного и сам он признает, что виноват, но мне не дает покоя мысль, что не все тут так просто; буду вникать и разбираться…

– Чует твоя чуйка, цитируя твоего шефа, да, Витя? – Наташа забралась под одеяло.

– Да, слова мужа твоей лучшей подруги в данном случае как никогда уместны.

Наташа погасила свет в купе и закуталась в плотное шерстяное одеяло. Довольно быстро она согрелась и задремала. Ритмичный перестук колес под полом действовал на нее умиротворяюще. До самого Кулоя Виктор и Наташа крепко спали, словно зная, что в Воркуте им будет особо не до сна…

Выходя в Кулое, Наташа, по примеру проводников, прихватила пару печений для встречающих каждый состав вокзальных собак.

*

На следующее утро Алина Добровольская позволила себе проспать до девяти часов утра и потом еще почти час просто понежиться в постели. Выходные дни у нее бывали редко, и она старалась получить от них максимум удовольствия и полноценно отдохнуть.

В спальне было тепло и тихо – в лофте установили хорошую шумоизоляцию. Правда, шумов в поселке было мало. На Заполярном оставалось чуть больше четырехсот жителей. Большинство из них работали на шахте и тоже не хотели бросать свою малую родину, преодолевая все трудности. И это отмечали в городе – старшая медсестра Заполярного ФАП была удостоена в этом году фотографии на Воркутинской Доске почета…

Около десяти часов Алина потянулась и включила телефон, лежащий на столике у изголовья. И тут же пискнуло оповещение о новом сообщении в мессенджере – от шефа. «Завтра в 08.30 встретишь на вокзале Наталью с мужем. Вагон штабной. Отвези их в гостиницу, и свободна до понедельника!»

Алина тут же выставила на телефонном будильнике время с расчетом, чтобы к 08.00 подъехать к вокзалу. Лучше предусмотреть запас времени – и в городах всякое бывает на дорогах, а уж на зимнике впритык выезжать – точно никуда не успеешь. «Через месяц в Микунь, встречать Ингу Трофимовну, наверное, тоже меня отправит…»

Алексей Иноземцев и его сестра Инга выросли без родного дома. И если Инге, младшей, повезло – из Дома малютки ее удочерили супруги Грошевы с Воргашора, то Алексей первые годы жизни провел в юршорском Доме ребенка. Это закалило его характер, но и ожесточило. Именно там Алексей понял, что только он сам у себя и есть, и нужно устраиваться в жизни самостоятельно и защищать себя тоже придется самому. Он быстро усвоил принципы «лучшая защита – это нападение», «Бери от жизни все, не жди, пока предложат» и «Хочешь показать свою крутизну – не овец пинай, а волчаре-вожаку морду на хвост выверни, тогда и увидят, что ты реально крутой, а с овцами каждый лох воевать сумеет, дело несложное!».

Его сестра Инга узнала о своем удочерении, выходя замуж, а с братом впервые встретилась еще десять лет спустя, уже тридцатилетней. Алексей и Инга были удивительно похожи друг на друга (и на свою беспутную мать) – высокие, белокурые, голубоглазые, красивые. Предательство матери они переживали по-разному. Алексей стал замкнутым и циничным, над чувствами смеялся, называя их «весь этот мхат». Инга обожала сына Севу и изо всех сил доказывала, что она не такая, как их родная мать. Но помимо красивого лица и хорошей фигуры Инга унаследовала и материнскую чувственность. Брак свой она считала неудачным и за спиной вечно занятого на работе мужа заводила бесконечные романы – чаще всего с вахтовиками… В итоге это и привело ее вначале на край гибели, а потом – на скамью подсудимых. Только усилия хороших адвокатов, нанятых Алексеем, помогли спасти Ингу от более сурового приговора по статье 105. Выяснилось, что вина ее не столь велика, и судили женщину по более мягкой 109-й статье. Инга на два года отправилась в ИТК в Микуни и скоро должна была выйти на свободу. «Сестренка у меня тот еще сюрприз, – грубовато говорил Алексей, – но другой у меня нет… да и никого из родни, кроме Инки и Севки, я не знаю. Да и знать не хочу!» – резко закончил он.

Пару лет назад Алексею удалось разыскать мать. София Нестерова удачно вышла замуж за высокопоставленного военного, и в молодости, пока муж был в «горячих точках», скрашивала свое вынужденное одиночество, изо всех сил стараясь, чтобы об этом никто не узнал. Своим положением жены командира и полагающимися привилегиями она очень дорожила… Рожала она оба раза на Воргашоре, по документам своей домработницы Елены Федькиной, которая согласилась за вознаграждение прикрыть грех хозяйки. Муж Софии так и не узнал об этом. А сама София, переехав с успешно идущим вверх по карьерной лестнице мужем в Москву, даже не вспоминала ни о Воркуте, ни о детях, от которых она отказалась в родильном доме. У Петра Нестерова от первого брака был сын, которого София окружила нежностью и заботой, а потом так же привечала его детей, искренне считающих ее родной бабушкой… Алексей разыскал ее в элитном коттеджном поселке под Москвой. «Зря я Нероном назвался! – сказал он, встретив Нестерову на прогулке в парке. – Не могу с тобой поступить, как он! Прощай! Посмотрел на тебя, и хватит. Мамой не называю – ты и слова-то этого не понимаешь!». И уехал, не оборачиваясь. «Ничего не изменилось, – приехав, сказал он Ярославу и Алине, – есть у меня сестра и племянник. И никого больше…". Потом он спустился в спортивный зал и долго и ожесточенно тренировался до поздней ночи.

Алина лениво поднялась с постели. Не весь же день валяться!

Уже на кухне, включив кофемашину, она по какому-то наитию выглянула из окна и с удивлением увидела непривычное оживление во дворе около своего лофта. «Опять собрание жильцов? Или Петров снова приволокся со своими циркулярами?» – нахмурилась Алина. Решив сразу все выяснить, она вернулась наверх и переоделась в джинсы и свитер и вышла из дома, на ходу сунув ноги в ботинки и натягивая куртку.

Люди столпились около распределительного блока возле лофта. Алина подошла; ее молча пропустили вперед – и молодая женщина увидела, что три стены распределителя электроэнергии испещрены надписями, сделанными черной краской при помощи баллона: «Здесь живёт шлюха», «Хозяйка всем даёт», «Любовь 24/7».