Закон притяжения

Я ждал этого вечность. Ждал, сам не зная, что именно. А она дала – сполна, без остатка, с дикой силой пережитого ужаса. Отлипнуть? Не могу. Не хочу. Её губы стали для меня магнитом, приковавшим намертво. Мир сузился до темноты салона, гула мотора и этого влажного, жгучего, спасительного соединения.

И вот… мои руки, будто живые сами по себе, начали двигаться. Одна всё ещё держит её за спину, а другая… другая скользнула под край её кофты. Ладонь встретила горячую, шелковистую кожу на пояснице. Её вдох резко оборвался в поцелуе, тело слегка выгнулось навстречу. Что-то дикое, первобытное кольнуло ниже живота. Мои губы сорвались с её рта, понеслись вниз по тонкой, хрупкой шее. Влажные, жадные поцелуи, оставляющие следы на нежной коже. Я слышу её стон – низкий, вибрирующий, потерянный. Чувствую, как бьётся её сердце где-то под ребрами, под моей ладонью, которая уже лезет выше, к лопатке, к ребрам…

И тут – как удар током.

Нет.

Слово пронеслось в голове не мыслью, а холодным спазмом в груди. Причина всему Вишнёвская. Я только что вырвал её из ада. Она в шоке. Её поцелуй – это не страсть, это истерика выживания, благодарность, сброс адреналина. Всё что угодно, но не трезвое желание. А я… я теряю контроль. Прямо сейчас. Мои руки, мои губы, моё тело – всё рвётся вперед, на волне этого дикого, накопившегося желания, подогретого дракой и её отчаянной смелостью.

Я физически ощущаю, как теряю дно под своими ногами. Как этот поезд мчит под откос. Её тонкая шея под моими губами, её кожа под моей ладонью… Это стало слишком. Слишком легко. Слишком не по-человечески по отношению к ней.

С нечеловеческим усилием я отрываю свои губы от её кожи. Рука под кофтой замирает, будто парализованная. Я буквально отшвырнул себя назад, упираясь спиной в дверь водителя, в холодную кожу руля. Дышу как загнанный бык, грудь ходуном. Губа адски болит, напоминая о реальности. В глазах стоит туман похлеще складской тьмы.

– Лиза… Стой…, – выдавил я хрипло, голос снова стал чужим, предательски дрожащим. Рука всё ещё лежит под её кофтой, прижатая к горячей коже спины, как улика. Я не знаю, что страшнее – смотреть в её огромные, тёмные, ещё не очнувшиеся от поцелуя глаза… или убрать руку и признать, до какой черты я только что дошёл. Контроль висел на волоске. Один неверный взгляд, один её вздох – и я снова сорвусь. Я это знаю. И кажется боюсь.

Не пойми как я довёз её домой, всё как в тумане, но проснулся я не у себя.

Глава 12. Записка

Вечерняя университетская суета обычно меня успокаивает – привычный гул, запах кофе из автомата, деловитость. Сегодня всё это звенит лишь фальшью. Я прижимаю папку к груди, как щит, пробираясь сквозь толпу. Нервы дрожат под кожей. Он должен быть здесь. Где-то. Вчерашний вечер обрывался тревожным пятном: Стас, исчезнувший в дыму от моего окна.

И вдруг – он. Появляется из-за поворота коридора, будто материализовался из самой тени. Я замерла, дыхание перехватило.

Он идёт… И от этого невероятно притягательно. Чёрные очки с зеркальными стеклами скрывают глаза, делая его лицо непроницаемой маской. Но под ними – резкая линия скулы, напряженная челюсть. И губа.

Разбитая, опухшая, с запекшейся тёмной корочкой крови на нижней кайме. Она выглядит как грубый штрих на его обычно холодном лице, напоминание о каком-то вчерашнем хаосе. Он сегодня одет в тёмню рубашку – не классической, а свободного кроя, из плотной ткани. Она была расправлена, но небрежно, как будто он только что натянул её на тело, не заботясь о складках. Воротник расстегнут на две пуговицы, открывая ключицы и намёк на линию груди. Один рукав был чуть закатан до локтя, обнажая предплечье с проступающими венами. Он идёт не шатаясь, а наоборот с какой-то хищной, усталой грацией, словно раненый волк, всё ещё чувствующий силу. Его присутствие разрезает утреннюю суету, как нож. Студенты начинают шептаться, будто уступая дорогу.

Его голова повернулась, зеркальные стекла очков скользнули по коридору, поймали меня. И ненадолго на мне остановились. Даже не видя его глаз, я чувствую фокус его внимания. Он тоже замер, вся его поза выражает не столько похмелье, хотя бледность кожи выдаёт его, сколько напряженное недоумение, смешанное с привычной настороженностью.

Адреналин ударил в виски. Страшно. Очень страшно подходить к нему сейчас, когда он выглядит как олицетворение вчерашнего ада, но я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Перегородила ему путь. Папка в моих руках дрожит.

– Стас, – мой голос прозвучал тише, чем хотелось, но чётко. Он не вздрогнул, лишь слегка склонил голову набок, как хищник, оценивающий меня. Медленно снял очки. Его глаза… красные от бессонницы или чего похуже, опухшие, но в них не было мутности. Была усталость, боль.

Острый, пронзительный вопрос, заставивший моё сердце колотиться чаще. Он окинул меня взглядом с ног до головы – быстрым, сканирующим.

– Лиза… – его голос хриплый, как будто он простывший. Звук разбитой губы делал его речь чуть невнятной, но от этого только грубее, интимнее.

– Ты… что здесь делаешь?

Вопрос прозвучал не агрессивно, а с тем самым недоумением. Как будто моё появление здесь было последней каплей в его странном утре.

– Ищу тебя, – я отвечаю прямо, не отводя взгляда от его разбитой губы. Это завораживает и пугает одновременно. Мне нужна помощь. Кажется только твоя помощь.

Я судорожно вытащила из папки смятый листок. Тот самый список, написанный нервным почерком сегодня в четыре утра. Я быстро сунула ему в руку, случайно коснувшись его руки. Его пальцы показались мне очень горячими в этот момент, но я лишь махнула на свои мысли.

– Вот. Это то, что я хочу. Нет, что мне надо. И ты покажешь мне, как это сделать.

– Хм, надо, надо же, – усмехнулся он и развернул листок. Не глядя на него сначала, всё ещё вглядываясь в меня своими уставшими, но невероятно живыми глазами. Потом опустил взгляд, шевеля губами, читая: «Страстно поцеловаться… Напиться в баре до отключки… Перестать думать обо всем… Кайфовать от жизни просто так… Быть как все…» Он поднял голову. На смену недоумению пришло что-то вроде циничного изумления.

Уголки его разбитых губ дрогнули, будто он хотел усмехнуться, но боль не дала.

– Ты в своем уме, ботаник? После того, как я выгляжу? Он махнул рукой в сторону своего лица, его расправленная рубашка шевельнулась, открыв ещё сантиметр загорелой кожи на шее.

– Абсолютно!, – выдохнула я, чувствуя, как горят щёки. Его вид, его опасная аура только подстегивали. Я задыхаюсь здесь!

Я махнула рукой вокруг.

– Смотри на них!, – кивнула на группу студентов, которые орут от смеха, записывая что-то на стене. Они живут! Бездумно, громко, глупо! Напиваются, целуются под луной, носятся как угорелые! Они кайфуют! А я? Я ткнула пальцем в конспекты. Я – ходячая библиотека! Я только учусь, боюсь, просчитываю каждый чих! Хочу хоть раз почувствовать себя просто девчонкой! Обычной! Которая умеет отключить мозг и получить удовольствие от всего прямо сейчас!

Я вижу, как его взгляд скользит по моему лицу, по моим аккуратно убранным волосам, по идеальному конспекту на обложке папки. Видит ли он эту тоску? Это отчаянное желание сорваться? В его красных глазах мелькнуло что-то – не похоже на насмешку. Что-то вроде интереса. Глубокого, неожиданнго.

– И ты решила, что я… твой гид в мир пофигизма и дешёвого алкоголя?, – спросил он, и его хриплый голос с ноткой боли от губы звучал почти соблазнительно?

– Да!, – выдохнула я, шагнув ближе. Его одеколон – дым, что-то металлическое, может, кровь – ударил в нос. Ты умеешь не париться. Умеешь кайфовать от дерьма, от всего как мне кажется. Ты… свободный. Научи меня. Хотя бы немного. Я посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда от разбитой губы. Поможешь, а? Ну со списком?

Он снова посмотрел на список. Потом на меня. Потом на свою расправленную рубашку, будто проверяя, всё ли в порядке. Его взгляд снова задержался на первой строчке. «Страстно поцеловаться…». Я почувствовала, как вспыхивает всё тело. Он вспомнил машину? Но то был хаос. Я хочу… чтобы это было осознанно. От желания. От кайфа.

«Напиться до отключки… чтобы забыть, как себя зовут,» – прошёлся он пальцем по строчке, его разбитая губа искривилась в подобии улыбки.

– Гениально. Особенно глядя на моё лицо.

– Но это работает!, – настаиваю я. Хочу почувствовать, каково это – отпустить всё! Перестать быть Лизой-ботаником хотя бы на ночь!

Он долго смотрит на меня и молчит. В его усталых глазах борются боль, скепсис, удивление… и вдруг – решение. Твёрдое. Он швырнул очки в карман рубашки, сунул мой список в другой. Его взгляд, теперь открытый, пылающий усталым огнём, ударил по мне.

Я открыла рот, чтобы спросить, но не успела. Он шагнул вперёд. Один шаг – и он оказался ничтожно близко, что я почувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань моей блузки. Его руки впились мне в бока, чуть ниже ребер, крепко, почти больно, притягивая к себе, не оставляя шанса отступить.

– Забудь про список, – прохрипел он, и его дыхание, горячее и влажное, коснулось моих губ. Это – сейчас. И прежде чем я успела осмыслить, прежде чем успела испугаться этих сотен глаз вокруг, его губы нашли мои. Не целуют, а просто обрушаются.

Это не поцелуй. Его разбитая губа стала шершавой о мою нежную кожу. Он приоткрыл мои губы не просьбой, а напором. И его язык…

Он оказался у меня мгновенно. Горячий, сильный. Не исследует – владеет. Он проводит по внутренней поверхности моих губ, по небу, закрутился вокруг моего языка, втягивая его в свой ритм, выписывая узоры жгучего влажного огня, о которых я и мечтать не смела. Это так грубо. Неприлично. И невероятно, до головокружения сладко.

У меня подкосились ноги. Буквально. Я почувствовала, как ватные колени подгибаются, как земля уходит из-под ног. Его руки – сильные сразу же сомкнулись на моей спине, прижали меня к себе всей плоскостью тела, не давая упасть.

Мир исчез. Пропали звуки смеха, шепота, криков. Погасло солнце. Остались только его губы, его язык, его руки, его запах, его жар. Он углубил поцелуй.

Я услышала глухой ропот вокруг. Как сквозь толщу воды. Шёпот стал громче: «Офигеть…, «Прямо здесь…», «Это же Лиза Вишнёвская?!».

Это слышится где-то там. Далеко и меня не касается. Единственной реальностью стал он. Его руки на спине. Его тело, к которому я так прилипла.

Он оторвался от нашего поцелуя так же резко, как и начал. Дыхание его стало прерывистым, хриплым. Его красные глаза горят тёмным пламенем, смотря на моё запрокинутое лицо, на мои распухшие губы. Он провел большим пальцем по своей разбитой губе, смахивая, и этот жест был непристойно сексуален.

– Вот так, ботаник, – прохрипел он, его голос снова звучит низким от страсти. Страстно как просила. Урок первый прошёл на «отлично».

Он надел очки, скрыв пылающие глаза за зеркальной стеной. Взял меня за руку – крепко, властно. И поволок сквозь застывшую, ошеломленную толпу, которая расступалась перед нами, как перед ураганом.

Мои ноги еле слушались. Я иду, пошатываясь, все ещё чувствуя его губы на своих. Стыд накатывает меня новой волной, но его смывает морем чистой, дикой, освобождающей эйфории.

Он поцеловал меня. Прямо здесь. Перед всеми. Так, что подкосились ноги. И этот урок кайфа оказался сильнее всех моих страхов и правил, вместе взятых. В этом было что-то невероятно, опасно прекрасное.

– Пункт два. Бар, – прохрипел он. Голос всё так же звучит вибрирующим. Прямо сейчас между прочим. Пока я не передумал или не свалился замертво. Уроки начинаются, отличница.

Он поправил воротник рубашки и это движение выглядит невероятно сексуальным в его нынешнем виде.

Запомни: завтра ты возненавидишь меня и весь белый свет.

Мир за окном «БМВ» Стаса сливается в тёмные, мокрые полосы огней. Он ведёт машину уверенно, одной рукой на руле, другой… его пальцы были переплетены с моими, лежащими на моём колене. Его большой палец время от времени проводил по моей костяшке – лёгкое, почти незаметное движение, от которого по спине бежали мурашки.

Лучшим баром в городе он назвал «MOD». Звучит невинно. Ничего не предвещает бури внутри меня.

«MOD» оказался местом из другого измерения. Не грохочущий ад «Отстоя», а гладкое, прохладное пространство с низкими диванами, светящимся баром и музыкой, которая не бьёт по ушам, а обволакивает – томный электронный бит, струящийся как жидкий шелк. Люди здесь выглядели дорого, непринужденно, они кайфовали без криков и падений. Я почувствовала себя не очень в своей белой блузке и простой черной юбке. Как школьница, ну жесть.

Стас, конечно, вписался сюда идеально. Его тёмная рубашка, теперь идеально сидевшая на широких плечах, – всё это делает его манящей иконой стиля в этом гламурном мире. Он заказал мне коктейли – что-то прозрачное для себя, для меня – нежно-золотистое в бокале с тонкой ножкой. «Лунная пыль», – сказал бармен. Оно было обманчиво лёгким, сладким, как нектар.

Я отпила напиток. Сначала осторожно, потом быстрее. Стас в это время то и делает, что наблюдает за мной. Он не подливает, не торопит. Он просто сидит рядом, его присутствие стало как магнит, как тёплый камень на холодном ветру. С каждым глотком «Лунной пыли» мир становится мягче, добрее, ярче. Тревога, вечно сжатая кулаком в груди, разжала пальцы. Страхи растворились в сладкой прохладе напитка. Я засмеялась над чем-то, что он сказал – его голос, низкий, с хрипотцой, кажется мне самым прекрасным звуком в мире. Я болтаю без умолку, рассказываю ему глупости, истории из детства, которые никогда никому не рассказывала. Он слушает, его губы иногда кривились в едва заметной улыбке. Его рука всё так же лежит на моём колене, его палец всё так же водит по моей коже – и это было единственной точкой опоры в уплывающей реальности. После этого в силу пошли «Маргариты».

Потом музыка изменилась. Биты стали глубже, чувственнее, пульсирующими. Я встаю, вернее, плыву в сторону танцпола, небольшого островка в центре зала.

– Ляпин!, – позвала я, мой голос звенит, как колокольчик. – Научи танцевать, а! Научишь?

Он медленно снял очки. Я быстро схватила его за руку и потянула за собой.

– Не припомню, чтобы это было в списке, – неожиданно заявил он.

– Теперь есть. Допиши от руки!

Танцевать я не умею, но сейчас это не имеет значения. Музыка течёт сквозь меня, диктовав мне движения. Я закрыла глаза и отдалась ритму. Вдруг я почувствовала его. Он встал так близко ко мне, что его тело стало моей стеной, моей опорой. Я прижалась спиной к его груди, а в ответ его руки обхватили мою талию – крепко, властно. Закинув руки ему за шею, я откинула голову на его плечо. Мы двигаемся как одно целое. Я касаюсь своим телом об него – спиной, бёдрами, чувствуя жесткость его мышц сквозь тонкую ткань рубашки, тепло его кожи. Его дыхание стало гораздо чаще, горячее у меня на шее. Его руки тут же опустились ниже, на мои бёдра, прижимая меня к себе ещё сильнее, так что я почувствовала всю его силу, всю его готовность.

Он наклонился и его губы коснулись моего виска, потом сползли к шее. Горячие, влажные поцелуи. Нежные. Совсем не похожие на тот в университете и тогда в машине. И даже тогда в подъезде.

Я повернула голову, нашла его губы своими и поцеловала. Мягко, исследуя, но Стас – не из нежных. Мой нежный поцелуй стал для него пусковым крючком. Он сразу же взрывается. Его руки впиваются в мои бёдра, приподнимая меня чуть-чуть, прижимая к себе. Его губы захватывают мои со стоном. Не просьба – требование. Он целует грубо, отчаянно, глубоко. Как будто хочет выпить меня целиком. Его тело толкается в такт музыке, втирая меня в себя. Я теряюсь в этом шторме. Отвечаю с той же дикой силой и мои пальцы впиваются в его волосы, тянут. Мы единое пламя посреди гладкого льда бара.

Я чувствую его. Всего. Каждую мышцу, напряжение внизу живота. И вдруг… он отрывается. Резко. Как будто обжёгся. Его дыхание – рваное, хрипящее. Его глаза – тёмные, полные боли, нечеловеческого усилия. Он смотрит на моё запрокинутое, растерянное лицо, на мои распухшие губы. Его руки всё ещё держат меня за бёдра, но сила в них сменилась на дрожь.

– Нет, – выдавливает он, и его голос сломан. Не здесь и не так.

Он берёт меня за руку. Крепко, но уже не властно, а… бережно? Ведёт сквозь зал, мимо удивленных лиц. Мои ноги – ватные, непослушные. Я спотыкаюсь по пути. Он тут же подхватывает меня, обвивает рукой мои плечи, прижимает к себе. Я повисаю на нём, доверчиво, словно плющ. Голову кладу ему на грудь. Он пахнет потрясающим и похоже дорогим одеколоном.

Он доводит меня до чёрной машины и открывает дверь. Усаживает на пассажирское сиденье. Пристегивает мне ремень безопасности. Его пальцы дрожат или мне показалось. Он садится за руль, заводит мотор. Тишина. Только гудение двигателя и моё тяжелое дыхание.

Он везёт меня домой молча, а я смотрю на его профиль в свете фонарей. Напряженный. Закрытый. Борющийся с чем-то.

– Не уходи… – вырывается у меня шёпот, когда он останавливается у моего подъезда. Голос хриплый от алкоголя и эмоций. Пожалуйста, Станислав Ляпин.

Он оборачивается и смотрит на меня. Его глаза в темноте салона – две пылающие точки боли и желания.

– Я…, – начинает он, но сразу же замолкает.

Ляпин сдаётся в последний момент и помогает мне добраться до квартиры.

– Просто… обними меня сзади, – лепечу я, ноги еле держат. Только обними. И всё.

Он выходит так же молча и идёт за мной. Поднимаемся на лифте быстро и заходим в мою съёмную квартиру. Тишина. Только стук моего сердца.

Я плыву в ванную. Умываюсь и меняюсь в домашнюю длинную футболку. Выползаю назад в комнату. Он теперь стоит у окна, смотрит на ночной город. Его спина – напряженная линия. Если честно, когда эту выбирала квартиру меня заманил как раз вид на ночной город. Если у этой квартиры такой вид, то боюсь представить какой может быть вид у других квартир.

Я ложусь на кровать. Поворачиваясь на бок. Отворачиваюсь и молчу.

Через вечность я слышу его шаги. Чувствую, как кровать прогибается под его весом. Он ложится сзади. Осторожно. Его тело – горячая стена вдоль моей спины. Его рука осторожно обвивает мою талию. Ладонь ложится на мой живот. Плоско, тепло. Без движения. Просто слегка держит.

Я вздыхаю. Глубоко, наконец-то расслабляюсь. Его тепло проникает сквозь ткань, наполняет изнутри. Его дыхание на моей шее – ровное, тяжёлое. Спокойное. Защищающее.

– Спокойной ночи, ботаник, – шепчет он хрипло.

Я не отвечаю. Просто прижимаюсь спиной к его груди, кладу свою руку поверх его. Его ладонь на моём животе – якорь. В море алкоголя, эмоций, страха и нового, огромного чувства к этому колючему, грубому, невероятному парню, который сломался, чтобы не сломать меня.

Только так я засыпаю. Быстро и в безопасности. В его руках. И где-то в последнем проблеске сознания я понимаю: он остался. Он обнял. Он сдержался. И в этом – самая большая страсть из всех возможных. Но так нельзя! Вот он незнакомец, вот я вляпалась…

Глава 13. Вирусный миг

Ооох… Нет. Просто нет. Мир навалился на меня всей своей свинцовой тяжестью, сконцентрированной в левом виске. Каждый удар сердца отдаётся тупым, болезненным молотком по черепу. Я зажмурилась ещё сильнее, пытаясь вжаться в подушку, найти то волшебное положение, где боль хоть немного стихает. Но подушка казалась каменной, а во рту… Боже, во рту было как в пустыне Сахара после песчаной бури. Язык – огромный, шершавый, невероятно чужой – прилип к небу. Я безнадежно попыталась его отлепить, издав стон, больше похожий на хрип.

Именно в этот момент моя рука, бесцельно ищущая комфорта, наткнулась не на то. Не на мягкий край подушки, а на что-то тёплое, упругое и… дышащее. Гладкая кожа под ладонью. Рельеф мышц.

«Кот?» – промелькнула первая, абсурдная мысль сквозь похмельный туман. Стоп! У меня нет кота.

Адреналин – липкий и холодный – резко пронзил апатию. Сердце бешено заколотилось где-то в горле, смешиваясь с новой волной тошноты. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь даже дышать. Медленно, сантиметр за сантиметром, я приоткрыла один глаз, щурясь от болезненного луча света, пробившегося сквозь щель в шторах.

Голая мужская спина. Широкие плечи, чёткая линия позвоночника, уходящая под спущенные джинсы…

Голова повернута к стене, видна только тёмная, растрёпанная шевелюра на моей подушке.

Что. За. Хрень.

Я резко отдернула руку, как от раскаленного утюга. Весь мой организм взвыл от протеста – голова закружилась, желудок сжался в тугой болезненный узел. Я судорожно глотнула воздух, пытаясь унять панику, которая поднималась волной от самого живота.

Моя комната. Да, точно. Мой постер с любимой группой висит криво на стене. Мой стол завален конспектами, чашками из-под чая и тушью для ресниц. Мой розовый плед свалился на пол у кровати… И вот Он.

Я НЕ ПОМНЮ КТО ЭТО. Полураздетый. В моей кровати. Джинсы еле держатся на бёдрах, футболки не было видно. Возможно, она валяется где-то рядом, вместе с моим самоуважением.

Память… Память сейчас как разбитое зеркало. Острые, беспорядочные осколки, которые больно режут, когда я пытаюсь их собрать. Так, бар. Грохот музыки, такой, что дрожали стаканы. Липкий пол под ногами. «Маргарита». Несколько штук. Лайм. Огонь в горле и лёгкое головокружение. Потом танцы… Толчея людей. Кто-то знакомый… Судя по тому, где он сейчас – скорее всего, да. Его рука на моей талии? Моя рука на его груди? Неловкое прикосновение, перешедшее в… что? Поцелуй? Несколько? В баре? В машине? Как мы вообще добрались сюда?

Я осторожно, стараясь не трясти кровать, приподнялась на локте. Боль в виске взревела протестом. Подбежав к окну, я выглянула и увидела чёрную машину с тонировкой окон. Сердце пробило новый удар. Чёрная «Бмв», список, университет.

Точно!

– Стас!, – закричала я. Какого чёрта ты делаешь в моей кровати полураздетый?!

– Мм? Ты чего кричишь?, – промычала тёмная макушка.

– Слезь с моей кровати!

– Ты сама хотела, чтобы я лёг с тобой, Вишнёвская, ради Бога не кричи, я плохо спал, мысли покоя не давали, а я вижу ты как огурчик, раз можешь после всего ещё кричать. Держу в курсе, кричишь на своего помощника.

– Я хотела? Не может такого быть!

– Она самая. Раз я тут.

– Хватит заговаривать мне голову, она и так болит, – возразила я.

Стас подвернулся и прикрыл один глаз:

– Закрой шторы, а? Светит прямо в глаза.

– Ты что опупел вообще в край?! Сворачивай свои вещи и мысли, что там у тебя и вали туда где ты обычно шляешься!

– Уф, какая ты грубиянка, но мне нравится. Да, кстати, тебе похмелье явно не к лицу, злюка.

– Что?! Дверь там, считаю до трёх.

– Я не куда не пойду!

– Ляпин, – выдавила я сквозь зубы, голос похож на скрип несмазанной двери. – Время подняться и исчезнуть. Быстренько. Иди вон!

Он потянулся так, что мышцы спины красиво напряглись и повернулся. Его тёмные глаза мутные от сна.

– Утро, ангел, – пробасил он хрипло. – Шарик в висках? Добро пожаловать в клуб. Он потёр собственный висок от недосыпа.

– Великолепно!, – фальшиво просипела я, отползая к самому краю кровати, натягивая одеяло до подбородка. – Теперь, когда ты в клубе, можешь идти отмечать это где-нибудь ещё. Вон. Дверь там.

Стас не спеша сел, зевнул и посмотрел на меня. Его взгляд тёплый, но… непробиваемый. Как титановая плита.

– Уходить? Так скоро? Ты всех парней так выгоняешь?

– Спасибо за компанию, но всё точка. Забудь.

Он покачал головой, улыбка не исчезла, но в глазах появилась стальная нотка.

– Забудь? Ой, нет, ангел. Ты что, правда забыла наш вчерашний разговор? Гиены-девки из нашей милой группы уже разнесли весть о нашем… эпизоде в университете. Он сделал паузу, изучая моё лицо. «Светка уже вовсю строчит посты про «Лизка наша наконец-то добралась до парней». А Катька? Та уже, наверное, расписала наш с тобою «роман» в десяти сериях. Но дело не только в них, правда?

– Мне плевать на их сплетни!, – грубо выпалила я, поднимая подбородок, стараясь выглядеть выше. – Я не собираюсь устраивать цирк из-за их болтовни!

– Плевать?, – он мягко усмехнулся. – А на Бульдога тебе тоже плевать? Вспомни, Лиза. Вспомни ту старую стройку на окраине.

Меня будто ударили в живот. Картины вспыхнули с ужасающей яркостью: запах бензина в машине, смех его дружков, холод бетона под спиной, их тяжёлое дыхание и пальцы, впившиеся в мои запястья так, что остались синяки. Страх, липкий и парализующий. Он не шутил. И он не остановится.