Приливы и отливы. Книга вторая. Гильза

– А она, часом не беременна, коли ты так беспокоишься о дивчине, которая тебе никем не является? –

– Это я не знаю, но если беременна, то дитя моё. Хочу чтобы об этом знали и ты, мама, и весь народ. И если в моё отсутствие с ней что-нибудь случиться, то в этом я виноват и свою вину я с собой в гроб унесу. –

– И ты только из-за этого пришёл? – спросила Добрица сердито.

Обидно ей стало, что он о сестре ни слова, и об отце, да и о ней – тоже, а только весь разговор о Танэ. Правда, видимо, то, о чём четники пели, будто все в отряде к Танэ под юбку залезали, подумала она и ехидно улыбнулась.

– Да сохранит тебя бог от соблазна, – сказала.

– Если она останется зимовать на Стражарнице, – продолжал Данило будто ничего не замечая в поведении матери, – найди и ты способ немного пищи ей отнести. –

– Ладно, не беспокойся. И за неё не переживай. Ничего с ней не случится, – ответила Добрица.

Потом они замолчали вслушиваясь в вой осеннего ветра. Вороша солому и папоротник в недостроенной крыше, слышна была его зловещая мелодия – предвестник скорой суровой зимы. Данило поднял взгляд на большую дыру над очагом, сквозь которую виднелись звёзды.

– Перво-наперво, мама, здесь перекройте! –

– Сделаем, сделаем. Прутья мы уже заготовили и солому – тоже. Миладин обещал завтра придти помочь. –

XVII

В эту же ночь, перед зарей, Тана очнулась после короткого сна и по огню, который ещё горел в очаге, поняла, что спала всего несколько часов. Всё равно встала, открыла входную дверь и вышла из землянки в лес. Пасмурная осенняя ночь, наподобие мутной реке, заполнила долину мраком . Не видны во мраке огни из-под подножья горя, а вблизи – никаких видимых признаков жизни. Только лишь какой-нибудь ствол подгнившего дерева, под напором осеннего ветра, жалобно заскрипит, да сова захукает непонятно с какой стороны. Моросит мелкий, холодный дождик готовый вот-вот превратиться в снежинки. Земля раскисла, а вода заполнила все углубления образовав сплошные лужи. Влага постепенно овладевает последними остатками суши под кронами столетних сосен, просачивается в пещеры и землянки, пропитывает одежду, обувь и постельные принадлежности, образовывает вокруг очага свои мокрые обручи. При мысли, что ей придётся до весны томиться в одиночестве в яме-землянке, тану охватила дрожь.

Опять послышался крик совы где-то вблизи, пониже землянки. Ветер усилился и лес пуще зашумел.

«Надо, тануша, надо!» показалось ей, что слышит голос матери, которая как бы ещё вчера днём пришла и теперь, прозябшая и мокрая, бродит между деревьями. Тут она, вблизи, а подойти не хочет. Только мелькает из мрака как привидение, скажет несколько слов и снова исчезает.

«Потерпи, весна не так уж и далеко. Зима быстро пролетит. Ни нам в Баневице не легко: дома сгорели и весь народ живет в наспех сооружённых халупах или землянках, таких, как эта у тебя. Можно это выдержать, Тана. Ведь жили же так г8айдуки. А ненормальная Ела десять лет в пещере жила. Все зимы в одиночестве зимовала, во влаге, зачастую без огня и горячей пищи – и ничего! Да вдобавок и незаконнорожденного родила и вырастила. А кто ей ребёнка заделал и по ныне неизвестно. Какой-то мужик приходил, говорила она».

– Не надо об этом, мама. Покойной Еле легче было. Она могла в село спускаться и спокойно передвигаться. А я – одна-одинешенька, – вслух сказала тана.

А лес по-прежнему шумит и сова хукает.

«И одной прожить можно. Надо! Ведь прокаженный Вучич восемь лет выдержал, а ведь к нему на пушечный выстрел никто не решался подходить», вроде как отвечает Мария.

– Жить как ненормальная Ела или прокажённый Вучич? Не нужна такая жизнб! А Вучич что выгадал? Что дали ему эти восемь лет? –

«Цыц, ты! Чтобы я этого больше не слышала! Как это: что ему дали? То, что и любому живому существу. Каждый человек должен отмучиться столько, сколько господь ему предопределил: кто восемь лет, а кто – восемьдесят. И Вучичу хотелось видеть как сверкают молнии, слышать раскаты грома перед дождём, перезимовать и дождаться весны, тепла, почуять запахи травы и лесных цветов, увидеть их разноцветье и как барсуке выползти из своей норы и пойти по лугам, накушаться земляники и других лесных ягод, улечься и пригреться на солнышке, пока сон его не одолеет. И если по совести, то эта его жизнь была не намного хуже нашей сегодняшней. Действительно: зима ему труднее давалась, но весна ему казалось краше и радостней нашей. Бог нас такими сотворил, что у каждого свои мучения и радости. Истинного счастья не бывает без страданий. И ненормальная Ела для себя была не более несчастной, чем иные горожанки, которые весь свой век больными на перинах пролежали. Смерть принять легче, если жизнь была горькой. Умерла Ела с улыбкой, будто в лучший мир отходит».

Мелкий дождь моросил и налетал в порывах ветра. Ледяные, острые капли хлестали по лицу словно мелкий град. Холод проникал сквозь увлажненную одежду и охватившая Тану дрожь прервала видения и голос матери прекратился. Постояла она еще несколько мгновений, вернулась в землянку и залезла на постель под одеяло. И тут ей снова навязывались мысли о ненормальной Еле. Кто же это к ней в пещеру приходил? Деда наверное. Когда она умерла, пустил он слезу как плачут по умершей жене в образцовых семьях. Мария тогда рассердилась и в сердцах сказала ему, что не подобает так печалиться и лить слёзы из-за какой-то слабоумной. Не хватало только, чтобы из-за неё он себя по груди кулаками бил и громко причитал.

– Ну, сноха, кончай! – рассердился тогда Деда. – Стыдно причитать по погани, мошенникам и трусам, которых презираем и ненавидим, а перед миром перечисляем их, вроде бы, заслуги, будто они воевали за отечество и при жизни были честными и добрыми. А несчастная Ела никому никогда зла не причиняла. В пещеру она от людской погани подалась. –

И с этими мыслями Тана заснула. А затем, во сне, сама превратилась в сумасшедшую Елу. Снилось ей будто спит она на соломе голой, а ноги вспухли, покраснели и потрескались от холода. Подкрался к ней косматый мужик и улёгся рядом. Молчит, не целует ее, а лишь пыхтит сквозь нос и пахнет табаком и серой от шерсти. И сразу стремиться залезть на неё.

Так это же Деда, вроде узнала она его и изумилась. И тотчас же проснулась. Дышала учащённо, а сердце стучало словно бежала она в гору. Так к прежнему страху от одиночества, прибавился и этот, новый, от превратного сна.

XVIII

Как было заранее договорено, на следующий день после встречи с матерью, Данило Лкич совместно с тремя баневичкимми воинами: Миодраг Стефановичем, Новицей Радуловичем и Радивоем Огненовичем, ещё до зари направились в сторону Кобилицы, плоскогория под Яворком. Шли они, а Данило всё преследовали вчерашние мрачные мысли о семейном несчастии, об отце и Танэ. Что будет с ними и увидит ли он их ещё когда-нибудь живыми, если удастся ему вернуться с этого задания? Всё время унего перед глазами та большая прореха в недостроенной крыше, а в ушах вой вчерашнего ветра и слова материнской просьбы: «Не уходи в Санджак, так далеко! Если с тобой, не дай бог, что случится, угаснет наша семейная свеча».

Сокровенные и очень сильные желания вернуться назад на Враняк, попросить прощения у Таны, перезимовать вместе с ей в землянке и оттуда раз в неделю, спускаться в село для встречи с родными, портят ему то праздничное настроение, которое свойственно всем баневичким парням, направляющимся в военный поход. Но всё же и он верит, что эта дорога в чужие края может принести ему настоящее счастье, призрачно маячащее где-то вдали, но в Баневице никогда не возникающее само по себе. Счастье искать надо, как ищут хорошую и красивую невесту. Можно его и не найти и в этих поисках пролетят лучшие годы – это тоже в Баневице известно. А если всё же какое-то счастье находят, то может оказаться оно намного хуже и совсем не такое, каким первоначально представлялось.

Однако праздничное настроение в нём пересилило уныние и прогнало сомнения лишь там, на Коболице, когда на лесной полянке между одиноко растущими елями оказались и другие добровольцы. Вражеское наступление их разъединило, загнало в пещеры и землянки и теперь все рады были, что снова оказались вместе, так же как в мирное время всегда радовались сборам на весенних праздниках, когда после долгой, студеной зимы одевались в новые, праздничные одежды и по лугам, разукрашенным полевыми цветами, собирались на этой же поляне, заводили коло, пели и в разговорах освобождались от мрачных мыслей, одолевавших их в одиночестве. И теперь, как на тех весенних сборах, обнимаются и целуются, спрашивают друг у друга что у них нового.

– Новостей – вагон! Немцам на Восточном фронте задали трепака! – разговорился Воин Чёрович.

Постоянно приподнимается на пальцах и повышает голос, чтобы собрать вокруг себя как можно больше слушателей. Пригодится ему их внимание если не сейчас, сразу, то уж позже – точно. Надо чтобы все отдавали дань его популярности и ценили умение охватывать массы.

– А поконкретнее можешь? – раздался голос Радивоя Огненовича.

– Можно и конкретно. Немцы считали, что они наступают, а в действительности Красная Армия их нарочно завлекла в огромную дыру, из которой им не выбраться. Смысл этого вовлечения в стратегическом окружении, которое закончится для фашистов тотальной катастрофой. Приближается зима, дороги раскисли, немецкие моторизованные колонны застряли. Великие события назревают. –

Добровольцы из Баневицы хорошо знают Воина Черовича. Хочется им пойти и послушать что другие говорят, но уйти сразу не решаются. Рассердится он если они на полуслове покинут его, а потом им мстить будет. Переждали они пока в его высказываниях наступила пауза и отошли тогда к другой группе собравшихся.

– Для меня самое большое счастье быть в одной войсковой части со своими друзьями и с ними завоёвывать победу за победой, – разговорился пузатый Гойко Коёвич по прозвищу Князь.-

– Это, Князь, действительно является большим счастьем, – вклинился в разговор Миодраг Стефанович. – Но на кого мы оставили сожжённые сёла и несчастный народ? Светозар Пантич и подобные предатели используют наше отсутствие и организуют отряды четников, вовлекут народ в братоубийственную войну. –

Чуть позже, когда ему показалось, что он немного переборщил, решил всё обратить в шутку:

– Поэтому я считаю, что часть наших товарищей, в храбрости которых никто не сомневается и которые более умелые в языковом сражении, чем в военном, как например товарищ Князь, должны остаться здесь для работы с массами. –

– Прошу без сравнений. Кто лучший в обращении с винтовкой, а кто острее на язык – это мы ещё посмотрим. Видать, Миодраг, мечтаешь ты отомстить сержанту Пантичу за ту песню: «Повстанческий отряд говорят…» Ха, ха, как гром небесный прогремела эта песня! –

– Ха, ха и среди четников есть юморные, – вступил в разговор Велько Тодорович прозванный Энциклопедия. – Миодраг беспокоится о народе – на кого его оставим? Народ – народу, дорогой Миодраг. Мы не пастухи, а народ не стадо. Пусть сам и обходится. –

– Я плохо о народе не думаю и не надо мне приписывать того, чего я не говорил, – Миодраг повысил голос готовый к соре, которая всем бы испортила настроение.

– Да брось, Миодраг, не заводись. Знаешь ты Энциклопедию, любит он сооружать искусственные мишени, а затем палить по ним пока не отстреляется, – поспешил Радивое Огненович затушевать бессмысленный спор.

– Так вот, – продолжал Энциклопедия, – народ не стадо, а мы не пастухи. Героическая Баневица существовала задолго до появления сержанта Пантича и всех нас, тут собравшихся, и никогда себя не позорила. Не опозорится она и ныне. Скоро все поймут, что существует лишь один единственный выход из создавшегося положения: с нами и с Советским Союзом, со всеми свободолюбивыми народами мира, выступить в общей борьбе до окончательной победы. Эти мои слова, конечно, не означают, что я отрицаю роль пропаганды. Безусловно, пропаганда нужна, но нужна конкретная и наглядная. Разве наши нападения на вражеские гарнизоны, а так же формирование армии – не являются лучшей пропагандой. Ваше участие, дорогие баневичане, в этих сражениях будут иметь в тысячу раз большее значение, чем листовки, которые бы вы строчили сидя в землянке, а затем расклеивали по заборам.

Как только мы удалимся от своих сёл, в глазах окружающих мы перестанем быть виновниками настигшего их зла и превратимся в героев-мучеников, а вся ответственность за многие несчастия ляжет на наших врагов, четников и оккупантов. В наших краях распространено мнение, что любое добро всегда бытует далеко от места проживания наших односельчан, – закончил Энциклопедия.

По сути дела не высказывался он, а речь произносил, как и Воин Чёрович.

Кобилица – это плоскогорье под Яворком; горы опоясали его с севера и защищают от холодных ветров, поэтому и зимой, когда пригревает солнце, здесь тепло, словно в сенях. Группы вооружённых людей, которые, как и в довоенное время, собирались у выступающих, рассредоточились, как только ораторов вызвали на совещание. Разговоры, конечно, продолжались, но как-то по-другому, шепотом, словно в церкви во время богослужения.

– Известно ли куда мы пойдем? –

– Известно, а как же! К Плевням. Там мы, захватив город, соединимся с партизанскими отрядами, отступившими из Сербии и сформируем армию. Лично товарищ Тито будет руководить войском. –

– Да ну? А кто это? –

– _Товарищ Тито, спрашиваешь? Как тебе не стыдно такой вопрос задавать? Кто тебя к восстанию призвал? Кто поднял народ на борьбу с оккупантами? Это всё товарищ Тито, ум, честь и совесть нашего народно-освободительного движения. –

Все только об этом и говорят. Тито, Тито – это имя у всех на устах, но произносят его словно таинство. Партизаны говорят шепотом, оглядываясь, предупреждают друг друга, что это большой секрет, который не следует раскрывать. Оккупанты не должны знать кто Тито. Пока он жив, наше движение будет крепнуть, если потеряем его – пропадём.

Совещание у большой ели продолжалось часа два. Когда оно закончилось в среде партизан послышались голоса:

– Идут! –

Все уставились в одно направление затаив дыхание. Воин Чёрович идёт впереди – значит его выбрали командиром. Угадывается это и по уверенному шагу и по высоко поднятой голове. Взобрался он на случайно попавшееся ему на пути небольшое возвышение, вскинул вперед правую руку и скомандовал строгим приказным голосом:

– В строй, добровольцы! С этого момента вы солдаты! –

XIX

По окраинам лугов на Враняке и Стражарнице тени от деревьев поблекли, стали редкими и рисунки их ложатся на землю наподобие решёткам на окнах тюрьмы. Тени начинают двигаться и колебаться лишь изредка, когда ветер закачает оголённые ветки деревьев, добавляя к чувству удручающего одиночества и страх от нестабильности окружающей среды – горных полянок, окаймлённых тёмными решётками теней. Не слышно ни одного живого голоска, подтверждающего наличие жизни. Настоящая зима ещё не наступила, поэтому разложение и гниение опавших листьев продолжается. Так же продолжается и медленное разрешение гор: то оторвётся и покатится по склону какой-нибудь камень; то начинается сползание земли, подрытой набухшими ручьями и размякшей от осенних дождей; то ветер опрокинет прогнившее дерево и только эти звуки прокатываются по лесным долинам, взаимно перекрещиваются создавая характерный осенний шум гор. Чтобы не слышать эту жалобную мелодию поздней осени, всё живое, от муравья до медведя, попряталось в свои норы и берлоги.

Но есть дни, когда и эти муторные звуки умолкают, останавливаются процессы разрушения, которые всё же являются доказательством изменения природы, а туманы окутывают серой пеленой омытые осенними дождями лесные мумии и разъедают их беззвучно.

В один из таких туманных дней, когда любой пень представляется привидением, а столбы в лесу – отрядом врагов, когда человеку особенно жутко оот одиночества и ему кажется что его везде, на каждом шагу, подстерегают несчастия, когда каждый куст превращается в оскалившее зубы чудовище – вышла Тана из землянки с намерением принести воды и собрать немного дров. И донёсся тогда до нёё сверху зов – еле слышный голос, словно брошенный куда-то в бездну:

– О, Тана! Где ты, где? –

Исчезая в туманной бездне, голосок ослабевал и Тана, боясь потерять его, поспешила навстречу.

– Вот я, вот! –

Усилившийся голосок донёсся снова и Тана, идя ему навстречу, вспомнила давно произошедший случай, когда ей было всего лет семь. Рассердилась она тогда было на мать и убежала из дома. Две ночи она ночевала в стоге сена. Была голодной и замёрзшей – хотелось ей вернуться домой и накушаться горячей картошки с сыром и маслом, а затем улечься в тёплую постель рядом с мамой. Знала она, что её ищут и что обрадуются если вернется, и всё же домой не шла. Было в ней что-то, что заставляло, хотя бы таким способом, мстить за нанесённое ей оскорбление. На третью ночь услышала она как её звали: «О, Тана! Где ты, где?» Чуть позже увидела она рыскающую в темноте мать, обрадовалась её голосу и хотелось ей, чтобы Мария её нашла. А когда это произошло, выскочила из стога и упрямо побежала по склону вниз к ручью.

И теперь её обуяло подобное чувство: радость смешалось с желанием мщения. Однако всё же поднималась она в гору всё быстрее и быстрее, с руками протянутыми вперёд как слепой, пробирающийся сквозь лес. Боялась потерять этот голосок, который, она его сразу узнала, принадлежал Любице, сестре Данилы. В Баневице говорили, что они между собой похожи словно являются сёстрами. К тому же Тану одолевало любопытство: кто её послал? Данило или Добрица? Хотелось ей найти её как можно скорее, обнять, почувствовать в этом объятии теплоту живого существа, отвести её в землянку и там вместе переночевать хоть одну ночь. Так ей надоело одиночество, что ей казалось задуманное истинным счастьем. Туман так сгустился, что Тана уже не знала в каком направлении идёт. Потеряют они друг друга, если этот голосок, являющийся путеуказателем, исчезнет. Но голос становится всё громче. И вот он совсем рядом защебетал:

– О, Тана! О, сестренка милая! Вот я, вот! -

Повыше себя, словно выплывающими из тумана, увидела она лошадь с девочкой в седле. Затем девочка соскочила с коня и кинулась ей навстречу.

– Милая моя сестричка, знала я, что найду тебя и ничуть мне не было страшно. Туман как туман, чего его бояться. Только вид делает, что у него зубы и хвост, высовывает язык, выкатывает глаза и собирается меня проглотить, ноя как пну его ногой и он развевается, – рассказывает девочка. А худенькое её тельце так и дрожит от страха, холода и волнения.

– Ничего страшного, сестрёнка, честное слово; туман на меня, а я на него: или пну его ногой, или хлестну прутом. И лошадка моя ноздрями фыркала, – повторяла Любица несколько раз оглядываясь словно ищет глазами привидения, которые её по пути пугали.

Тана взяла коня за уздечку, и они пошли вниз по склону. У землянки Любица сама сняла с лошади сумки, и внесли они их в помещение. В одной была мука, а в другой сыр, чернослив, баранина, два кочана капусты, пригоршень соли, шерстяные носки и рукавицы, а так же два куска говяжьей кожи, пригодных для изготовления лаптей.

– Муку для тебя Деда передал, а всё остальное мы с мамой собрали, – сказала Любинка и заплакала.

Принесла Любица кроме подарков ещё и глаза переполненные жалостью, которая была не только лично её, Тана это сразу почувствовала. В последнее время в селе всё чаще о ней говорили. Плакали и Мария, и Добрица, и Деда, и все кто приходил в дом Милеты. Плакал и Данило в ту последнюю ночь, когда приходил прощаться. Часть этих слёз Любица с собой принесла. Тану сперва растрогало, а затем обидело это всеобщее баневичкое чувство жалости. Жалеют её как жалели усопшую Елу, как жалеют каждое несчастное существо, не задумываясь над тем, что сами в значительной степени способствовали возникновению этого несчастия. Захотелось Танэ всё принесённое вернуть обратно, на зло всем и этим их наказать, отомстить им, как мстила она в своё время Марии тем, что убежала из дома и ночевала в сене. Вновь ей вспомнилась ненормальная Ела и то её упорство с которым она отказывалась от принятия милостыни, а затем в течение месяца никуда из пещеры не выходила. Вспомнив, улыбнулась озлобленно, но лишь сказала:

– Давай, Любица, снимай свою накидку, просушить её следует. А затем надо поесть и потом заночуешь у меня. В село завтра вернёшься. –

– Не могу, дорогая сестренка! Мама мне наказала сразу вернуться и будет беспокоиться, если не приду. –

Тану это смутило и она расстроилась из-за столь быстрой разлуки.

– Поздно уже, не могу я тебя отпустить одну на такое большое расстояние в надвигающуюся ночь. –

– Не бойся ты за меня, теперь лишь полдень и у меня до ночи ещё много времени. –

– Да вот туман такой всё обхватил и прочно застыл, никуда не двигается. –

– Туман, сестренка, только здесь установился, а от Заноги вниз нет ни одного клочка. –

– Ну раз уж не хочешь заночевать, то хоть поешь немного. –

– И это не буду. Я не голодна. А если по пути проголодаюсь, то есть у меня в сумке хлеб, – сказала, снова расплакалась и обняла Тану.

– Милая моя сестрёнка, я ни не хочу, я не могу, мама мне запретила. Я снова приеду, если меня отпустят. А если разрешат, то и перезимую здесь, с тобой. Да даже если меня не отпустят – всё равно приеду. А теперь не могу остаться, из-за мамы должна вернуться. Ей тоже нелегко, не думай: папу арестовали, а Данило ушёл с партизанами в Боснию, – говорила она плача.

Тана вывела её из землянки, усадила на коня и спросила:

– А больше нечего тебе мне сказать? –

– Есть, Тана. Мария, твоя мама, больна. С постели не встает. Говорят – забеременела она. Моя мама поручила мне сказать тебе, что следовало бы, если только можешь, навестить её. Мария тоже просила, чтобы ты домой зашла. –

– А Здравко, известно ли что-нибудь о нём? –

– Известно, жив он, находится в тюрьме в Прлевице. Итальянцы хотят его на тебя обменять, – произнесла Любица и быстро закрыла рот рукой поняв, что проговорилась. – Моя мама сказала мне, чтобы я тебе этого не говорила. –

XX

Переход партизан до Плевле продолжался много дней. Зима, которая уже выставила свои снежные авангарды, утвердилась в верховьях гор, оставляя подножьям осенние туманы. Там дожди почти не прекращались. Сбросив свой груз воды, тучи не исчезали, а делались лишь реже, спускались в виде туманов в долины к руслам ручейков и рек и там дожидались подкреплений, которые им южные ветра регулярно доставляли поверх Проклетий. Затем облака поднимались, открывали свои «краны» и мелкий дождь, иногда смешанный со снежинками, таящим на лету, снова начинал моросить несколько дней подряд.

В течение всего перехода, на каждой дневной стоянке, а шли они преимущественно ночью мимо летних горных загонов и поселений, Данило всё время думал о Танэ. И когда разжигал костёр, и пока с товарищами готовил еду, делил хлеб, и когда ввязывался в бесконечные дискуссии с Князем и Энциклопедией, Тана всё время была «рядом» в виде угрызения совести, упрёка, раскаивания или доказательства собственного морального ничтожества. Почему то он был уверен, что с ней вскоре случится непоправимое несчастие, поймают её четники Светозара, ночью будут насиловать, а днём водить по сёлам и показывать народу словно медведя. А ведь мог же, будь он настойчивым, увести её с собой и предоставить возможность погибнуть в боях за свободу. Она к такой смерти была готова. Мог бы, если бы сильно захотел, если бы не было этого своенравного Воина Чёровича, если бы осмелился сказать то, что было у него в мыслях. А так своим молчанием он проголосовал за её несчастие. Затем он ей, как последний подлец, написал ту записку и не трудно предположить, что она о нем подумала, когда её прочитала. И получилось будто он намеренно делал вид, что любит её, ухаживал за ней лишь для того, чтобы обмануть её, заделать ей ребенка, а потом оставить одну и так отомстить ей за обиду, которую она ему нанесла своей связью с Антуаном. Теперь всё случившееся унижало его в собственных глазах, Тана постоянно возникала в его памяти и он в мыслях старался убедить её, что по-прежнему её любит, даже, пожалуй, и сильнее, чем раньше, пытался исправить то, что исправлению уже не подавалось. Её жизнь уже не зависела ни от его любви, ни от тщетного раскаивания его перед самим собою. Судьба их развела, кинула в течения двух рек, которые их понесут в два противоположных направления. Понимает он, что теперь уже ничего не в состоянии предпринять и изменить и всё же не может освободиться от постоянного бессмысленного и напрасного копания в собственной совести, которое лишь отнимает у него силы и время.

Отряд их ему кажется рекой, которая течёт в определённом направлении помимо его воли. Он только капля в этой реке, не может ни остановить её, ни изменить направление её течения. Поэтому и желание вернуться в Баневицу, подняться на Враняк и тайком в сумерках придти к Танэ в землянку, попросить у неё прощения и целовать её до зори – является сумасшедшим и неосуществимым. Это желание постоянно напоминало ему о потерянном счастье и о его собственном ничтожестве. Единственным утешением для него была предстоящая битва. Может быть в этой баталии, когда смерть окажется рядом, он наконец освободиться от сумрачных мыслей.