Приливы и отливы. Книга вторая. Гильза

Наступило и это время. Преодолели они наконец размятые от осенних дождей тропинки и дороги. Где то около полуночи, отряд вышел на каменистое возвышение усыпанное первым снегом, нависшее над городом. А город, мигая своими многочисленными фонарями, предвещал несчастие. Несколько партизанских отрядов, сосредоточенных на каменистых отрогах вокруг города, отсчитывали последние часы перед боем.

Ровно в два часа после полуночи, поднимутся в атаку отряды из засады чтобы отомстить оккупантам за многочисленные их злодеяния, за убитых друзей и родных, за сожжённые дома и опустошенные сёла, чтобы показать всем, своим и чужим, что пламя июльского восстания не погасло и никогда не угаснет. До атаки оставался час. Затем пол часа. Минуты длились как бесконечность, стрелки на часах словно застыли. И вдруг, когда до наступления осталось менее получаса, вражеские рефлекторы вскинули свои световые мечи. Артиллерия открыла огонь по окрестным отрогам. Сильные взрывы потрясли округу. Мысль о том, что врагу известен план предстоящего наступления и он заблаговременно перегруппировал свои силы, мысль, витающая в отряде ещё во время похода, теперь получила своё подтверждение.

– Пиши, пропало, – процедил сквозь зубы Миодраг.

В отряде наступила сумятица и спешка, стройные ряды смешались, посыпались разноречивые указания:

– Прячьтесь! –

– Ложись! –

– В укрытие! –

– Готовсь к атаке! –

– Четыре добровольца с гранатами – сюда! –

А в мыслях настоящий хаос: если итальянцы произвели перегруппировку сил – тто нападение бессмысленно. Предполагалось застать врага спящим и внезапно ворваться в казармы. А теперь казармы пустые. Артиллерия рассредоточена по позициям. Солдаты распределены по огневым точкам в домах. Из окон всех нас перестреляют.

Рефлекторы опустили свои лучи в предместья города, за ними и артиллерия перенесла туда огонь. Несколько снарядов разорвалось вблизи. Один вопль начал отсчёт погибшим.

– Четыре добровольца с гранатами сюда, – повторил команду приказной голос.

– Я! – выдвинулся вперед Данило. Миодраг, Новица и Радивое посмотрели на него удивлённо, словно спрашивая к чему это самовыдвижение. Покачали слегка головами, выждали несколько секунд, а затем и сами объявились:

– Вот мы, четверо баневичан! –

– Ну, держитесь лягушатники! Баневичкие добровольцы зададут вам перцу! – послышался голос Князя. Кто-то рассмеялся, но смех заглушили новые взрывы. Добровольцы оказались перед командиром и Воин Чёрович протянул руку в направлении небольшого возвышения, чернеющегося у подножья каменистой косы. Отблески артиллерийского огня осветили возвышение и стало ясно, что это бункер с бетонными стенами.

– Там у них пулемётное гнездо. Если его не ликвидировать до наступления, то пулеметным огнем она нас всех перебьют. Попытайтесь подкрасться к бункеру и кинуть гранаты внутрь через бойницы. Ты, Данило, знаешь как это сделать, будешь за старшего. Всё понятно? –

– Ясно, как день-деньской! – ответил Данило.

– Ну раз ясно, тогда вперед! – скомандовал Воин.

И ни слова о том, что будет дальше, после уничтожения бункера.

Пошли они.

Рефлекторы их сразу обнаружили. Данило приказал залечь и сразу же в своём решении раскаялся. Зачем залегать, если их уже обнаружили? Через несколько мгновений враг их засыпит пушечными снарядами. А если теперь поднимутся в атаку, из бункера их в упор расстреляют пулемётами. Надо предпринять что-то третьи, но в голове ни одной мысли кроме сознания, что эта битва уже проиграна. Нынешнее сражение далеко не сравнимо с тем, во время июльского восстания. Тогда он был уверен в победе и не думал о смерти. Теперь же в голове застряли только два слова: поражение и смерть.

Из города, с возвышения откуда два рефлектора «пялили» свои огненные глаза и «приковывали» добровольцев к каменистой почве, раздались выстрелы пушек. Снаряды ещё были в полёте, а Данило уже почувствовал неминуемое приближение смерти. Сильные взрывы обдали всё вокруг железом шрапнели и мелкими камнями. Ещй один вопль ознаменовал чью-то гибель. Раздались крики – Ура! – в которых были вплетены и страх и мысль, что дальнейшее промедление смерти подобно. Единственное спасение в атаке. Надо им сдвинуться с этого простреливаемого пространства и найти надёжное укрытие на окраинах города. И через несколько мгновений вся окрестность оказалась в кольце оружейного огня. Участились призывы к атаке, всё смешалось и превратилось в сплошной грохот – музыку войны с богатым урожаем человеческих жертв.

XXI

В эту же ночь в землянке на Стражарнице Тана пыталась отгадать важнейшую для себя загадку: хотят ли её родители, чтобы она сдалась в обмен на брата и связано ли с этим поручение во чтобы то не стало спуститься ей в Баневицу? Она считала, что от отгадки этой новой в её жизни загадки зависит вся её дальнейшая жизнь. Если обмен желание и матери, тогда нечего ей дальше в горах мучиться. Ответа она не знала и желание спуститься в село и поискать его в глазах матери крепло с усиливающейся скоростью. Охватившее её мысли не давали ей спать, поэтому она встала задолго до зари, оделась и пошла охваченная страхом и сознанием, что идет на встречу с неизвестной и, возможно, страшной истиной. К дому подошла на заре. Удивила её скорость с которой время стирает следы прежней жизни. Кто не знал Баневицы раньше подумал бы, что на этой каменистой местности никогда и не было сносного существования. Но она знает, что ещё совсем недавно, в это время года, на заре, вокруг красивых каменных, часто двухэтажных домов, блеяли стада, тут и там раздавались песни девичьи и перекликания парней через реку. Теперь этого нет. Стада стали значительно меньше и, выпачканные гарью и грязью, жмутся вокруг следов пожарищ. Молодёжи нет: часть её или погибла, или ушла на поля сражений, или упрятана в тюрьмы. А пожилые дремлют в наспех сооруженных халупах. Осенние дожди промыли пожарища и отнесли сквозь Дубокальское ущелье всё мягкое и подвижное, поэтому создавалось впечатление, что село заселено остатками какого-то кочующего племени, которое не умеет строить дома и обрабатывать землю. Подкралась к ней мысль о возможном прекращении рода Поповичей и о том, что у этих оголённых стен их дома в будущем будут играть в войну чужие дети. Затем появится какоё-нибудь дальний родственник и присвоит их имущество. Или на месте где когда-то был их дом-башня, местные жители устроят кладбище. Деда рассказывал, что в былые времена кладбище именно тут и было. Когда они копали фундамент, то находили кости скелетов и памятники с надписями, которые не сумели прочитать. Кладбище, дом и возможно снова кладбище. Когда-нибудь чья-нибудь земля оскудевает и становится непригодной для земледелия, народ там организовывает кладбище. Потом появляются новые поколения, кладбище распахивают и снова обрабатывают. И так вечный кругооборот.

Вспомнилось ей ещё некоторые воспоминания из детства: как пахла старая башня вяленым овечьим мясом, новая комната – айвой, а комната Деда – табаком.

Вспомнилось и коллективные сборы, когда на уборку кукурузы и шелушение початков собиралось всё село поочерёдно то у одного, то у другого хозяина. Парни и девушки парами забирались между высоких стеблей кукурузы, и нежный шепот смешивался с шуршанием стеблей и шумом вблизи протекающей реки.

Всё находящееся теперь вокруг неё: полуобгоревший ствол яблони, дерево сливы, погрязшее в грязи, гарь на бурьяне, большой пень на котором они рубили мясо и дрова, два вкопанных в землю столба, на которых когда-то была натянута веревка, всё, что каким-то чудом уцелело от пожара, будило в ней всё новые и новые воспоминания. Там, где была входная дверь в дом дверь с большой латунной ручкой, которую Миладин до войны купил и привёз из Джаковицы и на которую, когда он её установил на дверь, приходили посмотреть и потрогать её все жители села – теперь зияла пустота, а стена в этом месте разошлась до самого верха. Взгляд её скользнул сквозь образовавшееся отверстие. Внутренность дома покрыта слоем пепла, смешанного с навозом. По углам расположились овцы. В середине дома к столбу привязана лошадь, а с левой стороны за загородкой находится крупный рогатый скот. Стены потрескались, такое впечатление, что вот-вот развалятся и завалят всё находящееся внутри. Увидев это, Тана поспешила к халупе с целью убедить Деда и Миладина о целесообразности содержания скота в другом месте. Но, войдя в помещение, тут же забыла о своём намерении. Её поразило внутренне состояние нового жилья семьи. Деда и Миладина не было дома, а Мария, закутанная в старое, изодранное тряпье, лежала в постели, постеленной прямо на земляном полу, покрытом толстым слоем грязи.

– Что с тобой, мама? –

Мария слегка приподнялась и посмотрела на Тану взглядом больного который едва отличает действительность от галлюцинаций.

– Хорошо сделала, что пришла. Есть у меня для тебя поручение. Мы, Тана, пропали, ты и сама можешь это увидеть. –

– Как пропали, что ты говоришь, мама? –

– А вот так! –

– Где папа и Деда? С ними что-нибудь случилось? –

– С ними – ничего. Они в город подались где-нибудь деньги раздобыть. Несколько дней тому назад приходил из города один торговец и сказал: «Если хотите Здравко от неминуемой смерти спасти, то отдавайте деньги или дочку, другого выхода нет!» Деда ему сливы обещал, две тысячи килограмм. Уже договорились было, но вчера поступила от него записка. Сверх слив потребовал он ещё две тысячи лир наличными и немедленно. Известное дело, что вряд ли от всего этого толк будет, но положение наше безвыходное. –

Лицо у Марии испитое, пожелтевшее, глаза измождённые, окаймленные обвисшей морщинистой кожей.

Приподнявшись, облокотилась на одну руку и продолжила:

– Не могу, больше, Тана! Тяжело это, если ежедневно, весь день-деньской с утра до вечера, ожидаешь, что его расстреляют или повесят. Раньше я надеялась, что не убьют его, а теперь, после того как тебя потребовали в замену, надеяться уже не на что. Как услышу где-нибудь выстрел, на сердце холодеет словно в меня стреляли и после этого часами не могу придти в себя. С горя я уши ватой заткнула, но не помогает это. К тому же, – Мария на миг замолчала, а затем продолжила, – забеременела я на своё большое несчастие. Если дитя родится, то чувствую, снова женского пола будет, а тогда мне от Деда и Миладина житья не станет. –

– Ты что-то хотела мне передать, мама, – прервала её Тана слегка рассердившись из-за того, что мать не спрашивает её как ей живётся в землянке на Стражарнице.

– Да, да, хотела, но вот забыла что. Раньше я только об этом думала, наказала тебе, чтобы ты пришла, а вот сейчас забыла напрочь. Но я позже вспомню. А теперь подойди поближе, садись рядом со мной, чтобы я могла тебя обнять и давай поговорим. Как тебе там в пещере? Не пристают ли к тебе парни? Здесь тебя итальянцы разыскивают. Ходят слухи, что, если сдашься, то и пальцем тебя не тронут. Стало, вроде, известно, что не ты Антуна убила. Кум Лако, говорят, арестован, – сказала Мария, опустила глаза и вытащила из-под подушки провозглашение. – Если ты сдашься, то Здравко, говорят, выпустят. Но я не за то, чтобы ты сдалась, не думай! –

– А папа? –

– А что он? Убит он горем, поэтому и сам не знает как быть! –

– Ты не крути, мама. Он за то, чтобы я сдалась? –

– Нет, нет! Ни он, ни я, ни Деда! Боже упаси! Не дошли мы до того, чтобы дочерью своей торговать. Говорит, что против, а что у него на душе – не знаю. И вообще, в наших краях так повелось, что предпочтение всегда отдаётся детям мужского пола. Я же чувствую, что у меня дитя, если живое родится, будет девочкой. Но мы не за то, чтобы ты сдалась. Если бы только было возможно Здравко на нас обменять, мы бы ни на миг не задумывались: ни я, ни Деда и тем более Миладин. Но итальянцев это не устраивает. К чему им старая рухлядь? Молодую за молодого требуют. –

– Ты это хотела мне передать? –

– Нет, нет, боже упаси! То что хотела – вот забыла! А ведь весь вчерашний день об этом думала и знаю, что для нашей семьи это очень важно. –

– Ты, мать, действительно думаешь, что Здравко выпустят на свободу, если я сдамся? –

– Пожалуй – да! А почему бы и нет? Ведь никакой он не преступник. Им больше ты нужна. Оглашение, вот, опубликовали. Но я против… И Миладин тоже, хотя так уж повелось, что предпочтение отдают парням… – повторила Мария.

Тана уже не слушала мать. В сознании зародилась мысль, что вот она – её судьба, та внутренняя непреодолимая сила, которая неумолимо тянула её спуститься в село. Только если сдастся итальянцам и заменит брата, сможет всем заткнуть их поганые уста. И прекратятся в её адрес ругань и клевета. Тана взяла из рук Марии оглашение, засунула за пазуху и пошла.

– Не надо, Тана, чадо ты моё! Под сердцем я тебя носила как и Здравко. И ты мне даже милее! Несправедливыми мы всегда были к тебе. Всевышний нас за это накажет, как уже и наказал. Не надо! – кричала Мария, пожалуй, не потому, что действительно хотела её остановить, а чтобы было у неё хоть какое-то оправдание перед богом и судом собственной совести.

Изгибаясь по лугам, тропинка довела Тану до Дубокальского ущелья и голос матери смешался с гулом реки, взбесившийся от осенних дождей. Пройдя ущелье Тана увидела Прлевицу. Как стога прогнившего прошлогоднего сена съёжились за рядами колючей проволоки городские домишки. Покосившиеся, облезлые, замерли они в рабском преклонении и ожидании лучших дней.

Глава вторая

I

В битве за Плевле партизанские отряды застряли на окраинах города, запутались в сплетениях уличек и дворов, наткнулись на заградительный огонь врага. Стреляли в них со всех сторон: из окон, из-за полениц дров, с колокольни и минарета. Пули летели отовсюду, а их свист смешивался с воплями раненых и криками командиров партизанских подразделений:

– Ловченцы – сюда! –

– Езерцы – вперед! –

– Есть здесь кто-либо из комских? –

В этой суматохе Данило повёл своих гранатометчиков наобум, по первому проулку, попавшемуся на пути и они, как бы, попали в пасть ненасытного чудовища, которая проглотила их и протиснула сквозь пищевод в грязную утробу города. Оказались они среди хлевов, сараев, нагромождений полениц дров и… тут настигло их раскаивание: стоило ли им покидать свою Баневицу, чтобы погибнуть в одном из этих дворов, воняющих овечьими кишками? Почему им приходится сражаться на местности, которая врагу знакома лучше, чем им? Разве не больше бы было от них пользы, если бы остались в родных краях и нападали из засады по дорогам, где им знаком каждый кустарник?

В этом раскаивании Данило вновь вспомнил о Танэ. Возникла она в его воспоминаниях словно назло, чтобы мучить его и нервировать и этим испортить жизнь. Видит её перед собой такой, какая она была при их первом приходе в землянку, слышит её дрожащий голос и упрашивание:

– не надо, если я хоть что-нибудь для тебя значу! Обещал же ты мне братом быть пока это окружающее нас зло не закончится. –

Вспомнил он и про своё обещание и про записку, которую ей написал. И именно этот дрожащий её голос и записка вспомнились ему теперь, когда жизнь его в опасности. Тут же возникла мысль, что все теперешние его потуги напрасны, что предрешена ему участь – погибнуть и всё из-за его подлого поступка по отношении к самому ему дорогому человеку.

Проулок по которому они продвигались неожиданно свернул направо и вывел их к перекрёстку. Остановились они. Бегущая перед ними группа бойцов попыталась проскочить через перекрёсток, освещенный электрическим светом.

– Ecco li11, – послышался выкрик.

Из окон окрестных домов неожиданно по ним был открыт винтовочный и пулемётный огонь. Застигнутые врасплох бойцы на миг остановились, а затем одни кинулись назад, а другие побежали вперед, но и одни и другие натыкались на выстрелы противника, пытались изменить направления своих движений, поворачивали назад, сталкивались и перемешивались. А винтовки и пулемёты всё громыхают, пули свистят и подпрыгивают по мостовой как зерна града во время грозы. Скошенные пулями, мёртвые тела распластались по перекрёстку. Только немногим удалось уцелеть. Убегая по проулкам, бойцы закрывали головы руками, словно защищаясь от укусов пчёл. А между тем один из только что раненых партизан поднялся с мостовой перекрёстка и качаясь пытался убежать. Затихшая было стрельба вновь усилилась. Пули так и отскакивают от мостовой вокруг раненого. Могут его итальянцы сразу застрелить, но медлят. Солдатам, которые стреляют в него из окон, доставляет удовольствие безуспешная попытка раненого как-то спастись.

– Avanti! Camina, camina! Nom avere paura! La morte non fa gnente quando a combate per la liberta!12 – кричат.

– Садисты! Почему его не убьют?! – протестует Данило. Затем он вспомнил про восстание и солдата убитого в саду и добавил: – Ну, да! Guera, guera13, – как сказали бы итальянцы. Взгляд его скользнул за перекрёсток и остановился на стенах здания, почерневших от времени и грязи. Небольшая и прочная постройка, осевшая в землю чуть ли не до крыши, с узкими, забитыми досками окнами, похожими на бойницы, расположилась за перекрёстком прямо перед ними, как какое-то старинное укрепление, сохранившееся ещё с турецких времён. Данило сразу решил туда перебраться, сломать входную дверь, зайти в здание и оттуда, из окон, открыть стрельбу по солдатам всё ещё продолжающим стрелять вокруг раненого.

– За мной! – крикнул он решительно.

Все четверо побежали. Здание обошли по тропинке, петляющей между кучами мусора и буйным бурьяном, прикладами винтовок выбили дверь и ворвались внутрь в темноту. Миодраг чиркнул спичкой.

– Это какой-т о склад, – сказал. – Полно мешков с солью. Идеальное место для бункера. –

– Из мешков пусть каждый для себя дополнительно соорудит заграждения! – приказал Данило.

Срочно взялись за дело. Пока передвигали мешки, сквозь щели на крыше мелькали отблески канонады словно молнии в дождливые дни на Враняке.

Война – это непрекращающаяся и упорная борьба за существование. Кто при этом медлит – неминуемо влипнет. В войне приходится и укрепления строить, окопы рыть, пищу и боеприпасы добывать. Молодцы те, кто всё это умеет. Кто не колеблется и не выжидает, а в атаку бросается чуть раньше, чем обстоятельства его заставят. Молодцы те солдаты, которые и в наступлении и в отступлении всё делают быстрее врага; никогда не горюют; не жалуются на тяжелую судьбу; не обсуждают приказы, а тог что им не понравилось пропускают мимо ушей, действуют по обстановке и так как им кажется умнее всего. Просто стрелять из винтовки – дело не хитрое. Может и потому, что нажатие на курок это – мгновение, – вспомнил Данило про родительские высказывания. Раньше это для него были пустые слова, болтовня, как и многое другое. А теперь, если до зари не оборудуют дот, который и артиллерийский снаряд не сможет разнести – они пропали.

Пулеметы строчат всё сильнее и сильнее, а пушечная канонада стихает. Короткая пулеметная очередь хлестнула и по их крыше. На ней образовалась дыра сквозь которую проник пучок желтоватого цвета. Трепеща при взрывах, этот пучок света внес в помещение ритм сражения и то им кажется, что нашли они укромное местечко, чувствуют себя как промокшие от дождя и разжечь огонь; то вдруг из охватывает сомнение, что ошиблись они, залезая в эту дыру, где их завтра на рассвете итальянцы пушечными взрывами живыми засыпят землей.

Мало-помалу затихают звуки сражения и серое утро просовывает в помещение свои оловянного цвета щупальца освещая узкие проходы между мешками соли, соединяющие бойницы. Сквозь них видно здание из чьих окон итальянцы в течение ночи обстреливали перекрёсток. Теперь же солдаты высовываются из окон перегибаясь через подоконник словно дети.

– Ты их видишь, Клопо? – спросил Данило.

– – Вижу, а как же! Наше внизу, под окнами. А солдаты перегибаются через подоконник и стреляют стараясь в них попасть. Стреляй быстрее! –

И они выстрелили. Солдат, который больше всех перегнулся через подоконник, выпустил из рук винтовку и повалился вниз, другой откинулся назад, а остальные скрылись. Перестрелка усилилась. Но она уже не такая бесцельная, как в течение ночи. Стреляют реже, но точнее и это чувствуется по тупому отголоску. Когда пуля попадает в живую мишень звонкого отголоска нет, не то, что когда попадает в «молоко», т.е. когда промахиваются.

А перед их бункером всё время возникают какие-нибудь мишени. У итальянцев, видимо, началась перегруппировка, они постоянно передвигаются. И когда пули залёгших в доте партизан попадают в них, останавливаются и оглядываются словно удивляются: с чего бы это? Ведут себя как партизаны, которых недавно ночью накрыли огнём на перекрёстке. А баневичане чувствуют нечто подобное тому, что и итальянцы ночью, когда из засады стреляли по наступающим. Смерть врага и чужое несчастье на войне вместо сочувствия и соучастия доставляет наслаждение, если при этом твоя жизнь в безопасности.

Их стрельба из засады и подсчёт жертв продолжались почти два часа. Затем напротив них, перед входом в четырехэтажное здание, насобирались партизаны, а из вблизи расположенного дома выбежали вражеские солдаты. Схватились они в рукопашном бою прямо на улице, неожиданно и без стрельбы. Настала всеобщая свалка сопровождаемая матом и глухими ударами прикладов винтовок, ну почти как в мирное время, когда два братства, поссорившись на базаре, начинают драку и, размахивая палками и дубинами, бьют друг друга по головам и куда попади.

Вскоре толпа на перекрёстке разделилась на две части и каждая из них стала убегать в свою сторону. На перекрёстке остались лишь двое. Сцепившись друг в друга они некоторое время боролись в смертельной схватке. Потом один из них упал, а второй, медленно передвигаясь, пошел в сторону партизан.

– Да это никак наш Князь? –

– Кажется, да! –

– Чего же выставился как мишень, почему не заляжет? –

– Эй, Князь, ложись и передвигайся ползком. Мы прикроем тебя огнем, – крикнули ему из бункера.

Вскоре после этого на перекрёстке появилась пушка. Скрываясь за лафетов, солдаты докатили её и установили. Ствол дёрнулся и «выплюнул» снаряд, который врезался в стену бункера баневичан и там, над бойницами, взорвался. Взрывная волна отбросила добровольцев назад и смешала с мешками соли. В миг всё вокруг преобразовалось. Укрытие баневичан стало главной мишенью вражеской артиллерии.

II

В тот же день, пока вражеские снаряды в Плевне разрушали стены склада с солью, в Прлевице взволнованный голос дежурного у ворот офицера передал по телефону комиссару Джани неожиданное сообщение:

– Господин комиссар, счастлив доложить Вам, что в моя руки попала опасная преступница! -

– Какая ещё преступница, что за вздор ты болтаешь?-

– Ну та дикая горянка, которая убила нашего офицера!-

– Кто её схватил?-

– Я, господин комиссар. Лично я её поймал!-

– Где ты её поймал, дурак?-

– Здесь у ворот я её схватил. -

А затем дежурный продолжил:

–Proprio qua al posto di blocco l ho chiapata, dieci minuti fa, E venuta sala. Secondo un manifestino firmato dalei14. –

– Ma che manifestino?! Lo non ho formato nesun manifestino15. -

Комиссар Джани действительно не ведал о существовании этой листовки. Её сочинили в управления карабинеров, а Джални её подписал не глядя, как подписывал и многие другие листовки, которые в дни после подавления восстания карабинеры расклеивали по дорогам. Он читал только документы, отправляемые высшему командованию.

– E si, signor comesario, io ho in mani listino con sua fermata16, – ответил поручик.

Комиссар слегка задумался и добавил:

– Alora, aspeti un momento17. –

Джани по телефону запросил разъяснения у управления карабинеров.

– Да, действительно, такую листовку Вы в самом деле подписали. В ней Вы, если припоминаете, предложили обмен арестованного Поповича на его старшую сестру, виновную в убийство нашего поручика. Как Вы могли об этом забыть? Обмен нам посоветовал один наш сотрудник из числа местных граждан, торговец Никола Перич, человек который хорошо знает местные нравы и семью Поповичей. Значит не обманул он нас. Получилось! Черногорцы больше любят своих детей мужского пола. -

– И что теперь делать с этой девушкой? – спросил комиссар.

– Побеседуйте с ней. Говорят, что она очень красивая. Если Вам понравится, можете и переспать с ней. -

– А затем? -

– Затем – веревка. Виселица ей обеспечена. -

– А её брат? -

– Он пойдет под военной трибунал. Это дело решённое. Мы на него уже получили предписание. -

– Но это тогда будет несправедливо с нашей стороны. -

– Вы говорите о справедливости? -

– Да, да, это будет не по правилам! Коли я подписал такую листовку об обмене, брата бы следовало выпустить. -

– Мы, господин комиссар, ведем борьбу с вооружённым и бандами, которые не соблюдают никаких правил. В этом Вы могли и сами убедиться. -

– Да, да, в известной степени Вы правы, хотя эти бандиты по отношении к нам, когда мы были у них в плену, вели себя не плохо. Это следует признать. -