Приливы и отливы. Книга вторая. Гильза

– Знаю, Данило, знаю, – говорила она, хотя вопрос и не был им поставлен вслух. – Твою руку бы узнала и среди тысячи других. Но не делай больше этого. Ты мне большой синяк наставил.-

Настало "бабье лето" и на Враняке наступило несколько тёплых, солнечных дней. Туманы опустились вниз к подножью гор, заволокли впадины и русла ручейков, а наверху, на плоскогорий, трава вновь зазеленела, в лесу запахло грибами, раздались крики орлов над кустарниками и лесами. Для Таны же самые приятные были те часы, когда все жители землянки вместе выходили на прогулку и где-нибудь у одинокой ели на лугу разжигали костёр, садились вокруг огня и пели. И начинались разговоры о будущем и послевоенном образе жизни. В этих гаданиях и предположениях что и как будет, все парни ей казались одинаково хороши. Да, они наивны и увлечены, как и её Здравко, но все добрые и в этой вере и убеждённости в хорошем "завтра", воплощены все самые положительные человеческие желания. Они мечтают о счастье для всего, народа и во имя этого готовы и погибнуть.

В эти моменты она их всех по братски любила, жалела и пока они говорили у неё на глазах наворачивались слёзы умиления.

VIII

Неожиданно и без всякой видимой причины, так по крайней мере баневичанам казалось, подразделения войск вышли из гарнизона, разошлись по дубравам, заняли Орловую скалу и Чиров перевал, выдвинули две батареи горных пушек повыше Поповой корчмы и начали обстреливать Яворак и Стражерницу.

–Что-то они надумали. Может опять начнут сжигать наши лачуги? – испугались баневичана. Но вся эта на вид объёмистая военная операция закончилась арестом Милеты Лукича. Схватили его в момент, когда он достраивал свою хибару, связали и связанного препроводили в город. По тому сколько солдат они задействовали и как они планомерно окружали сперва всю Баневичкую котловину и уж только потом Милетину халупу, как его затем связанного вели между колонами построенный в два ряда вооружённых до зубов солдат, видно было какое, огромное значение командование придавало этой операции. Все случившееся имело свою предисловию. Сначала тайная разведывательная служба, выясняя, кто организовывал восстание, разузнала о факте существования штаба, который выпускал боевые приказы и руководил мятежом из дубокальского ущелья. А то, что некоторые утверждали будто штаб не сыграл никакой роли в овладении городом, полиция пропустила мимо ушей. Высшие органы государства, начиная от Генерального штаба в Риме и заканчивая штабом в Тиране, требовали однозначного ответа: кто руководил восстанием? И ответ был найден: восстанием руководил Милета Лукич. Это подтверждали многие факты. Да, вождь существовал и что чуднее всего он сдался, легализовался и живёт в Баневице, строит себе жилище и, как Гарибальди в своё время, дожидается удобного случая, чтобы вновь поднять мятеж.

Одно за другим, по разным каналам, сообщения поступали в Рим, и там было принято решение предводителя арестовать, сопроводить в Цетине и там предать скорому военному суду. А когда приказ поступил, ни у кого не хватило смелости, а главное желания, его оспаривать. Должно быть всё про него правда, Милета Лукич опасен, он и являлся вождем, коли в самом Риме об этом известно.

Милета же в это время, вернувшись в село и сдав оружие, почти что и забыл какую роль, он пытался сыграть во время восстания. Казалось ему, что всё произошло давным-давно, если вообще и было что-то; где-то там в Первую мировую войну или далее ещё раньше. Было, прошло и быльем заросло. Он сдался и теперь ничем не отличается от остального люда. Итальянцы не такие дураки, чтобы из-за одного дряхлого старика нарушать объявленную ими амнистию. Да в конце концов и не виноват он больше других, никого не убивал и восстание не вспыхнуло из-за его прихоти покомандовать. Есть свидетели, которые это подтвердят. Светозар Пантич всё о штабе итальянцам рассказал. Он и сам был начальником штаба, а теперь свободно разгуливает по городу.

Уверенный, как редко когда в своей жизни, что с ним уже ничего не случится, Милета принялся строить свою халупу. Самую тяжёлую часть дела по рубке стволов деревьев, приволакивании их из леса и вкапывании стволов в землю он уже закончил. Осталось, сделать перекрытие и отделку, хотя дело и нудное, но физически менее трудоёмкое. Каждый день он перекрывал по одному ряду и накрывал эту часть крыши папоротником. Л вечером разжигал очаг внутри строения, ложился на спину и смотрел на неперекрытую часть крыши, просчитывая, сколько рядов ещё ему осталось сделать. Так он увлёкся этим строительством, что когда его арестовали, то искренно и без задних мыслей попросил офицера, который ему связывая руки:

–Дай мне закончить строительство, мне, трёх дней хватит. Честное слово тебе даю, что затем я сам приду в город и явлюсь в полицию. -

А когда убедился, что просьбу его не собираются удовлетворить, ему стало обидно, что только его одного из всей Баневицы уводят в город, а Миладин остаётся достраивать свою лачугу. Видел он его проходя мимо его хибары как тот шёл согнувшись под бременем огромного тюка сухого папоротника.

–Запомнится, Миладин, всё это в народе, – выдавил он из себя еле слышно.

И эта мысль в одно мгновение затмила в мозгу всё остальное. Он начал смотреть на себя как бы со стороны – глазами народа, этих солдат, сопровождающих его, глазами будущих поколений.

–Вон он, знаменитый Милета Лукич, вождь мятежников! Его схватили и об этом сегодня сообщат газеты, а завтра будет отражено в книгах. А то как же? Сегодня, да будет тебе известно Шучё, именно это идёт в зачет, а не то вчерашнее Вукашина. Об этом, сегодняшнем, завтра учитель будет спрашивать учеников:

–Кто был вождём восстания?-

–Милета Лукич, а кто бы ещё? – ответят учащиеся.

–Когда его оккупанты схватили?-

–В таком-то и таком году, когда итальянцы произвели стратегическое окружение всей Баневичкой котловины.-

Это новое чувство усилилось у него в городе, когда в окнах начата появляться любопытные головы горожан, а сопровождающие его солдаты подтянулись, приосанились и начали отбивать шаг по мостовой как на параде. Гордятся они. И есть чему! Не шуточное это дело поймать вождя восстания, который еще, недавно со своими отрядами занял город и разгромил находящийся в нём гарнизон. А потом ловко закамуфлировался.

Теперь и Милета про себя согласился с тем, что он действительно затаился дожидаясь момента, когда скова нанесёт со своим войском улар по оккупантам. В ушах, у него зазвучала песня гусляров, которую они сочинят, когда пройдут года и его уже не будет в живых:

Враги схватили сокола смелого,

Милету Лукича вождя умелого!

И он тоже выпрямился и приосанился, как только что солдаты. Шаг его стал тверже, лицо строгое, но бодрое. Это уже не тот вчерашний Милета, голодный и сгорбленный старикашка в потрёпанной накидке, рухлядь настоящая, стремящийся лишь любую крышу соорудить к зиме для себя и семьи. Теперь это человек с большой буквы, народный гайдук, которого сопровождают два батальона вооружённых до зубов солдат с заряженными винтовками и глазами исполненными страхом в опасении как бы он от них не сбежал. Из-за него спозаранку пушки палили. Это народу известно и запомнится. Теперь он не принадлежит себе и своей семье, и даже дню сегодняшнему. Он ещё жив, а уже превратился в героическое прошлое, всего народа. И не случилось бы это не будь войны. И если эту возможность прославиться упустит и опозорится, другой такой уже не будет. А если оплошает, то может умереть провонявшийся заживо тухлятиной как покойный Милия Златичанин, от которого за год до смерти несло гнилью от вскрывшихся язв на животе словно от падали.

–В народе, видать, уже известно, что это из-за меня все утро столько пушечных выстрелов гремело, а, итальянцы играли тревогу и всю Баневичкую котловину солдатами наводнили.-

А из окон выглядывало все больше и больше любопытных горожан. Всё громче до него доносится то таинственное:

–Вон он, вон! Схватили знаменитого Милету Лукича!-

Чрезмерное внимание, которым итальянцы подчёркивали всю важность происходящего, продолжилось и в канцелярии тюрьмы. Сначала пришли на него посмотреть два офицера высших чинов. Ничего его не спрашивали, но и без этого видно было, что они его и ненавидят и уважают. Затем появился военврач и произвёл его медосмотр. Внимательно прощупал его тело, прослушал биение сердца, пересчитал во рту зубы и после осмотра, шевеля губами словно обнаружил во внутренностях Милеты что-то необыкновенное, чего нет у других людей, занёс в формуляр какие-то сведения. Потом подошёл ещё один офицер и с помощью переводчика-сержанта Жоры записал все его личные данные. Когда всё это закончилось, ему развязали руки, препроводили через двор и заточили в камеру где находился Здравко.

–Ты ли это Здравко? – спросил Милета чересчур серьезно, с той напыщенной высотой, на которую он взобрался пока его водили до городу.

– Да, я! -

–Ну и как ты здесь и спрашивали ли тебя обо мне?-

– Да, спрашивали. -

–И что ты им, сказал?-

–Сказал я, что восстание вспыхнуло стихийно, народ сам взялся за оружие и никаких руководителей при занятии города не было.-

–А зачем тебе понадобилось врать? 3нают они не дураки, что восстаний без предводителей не бывают до Рима докатилось кто такой Милета Лукич. Прозвучало это, сокол ты мой ясный. Поэтому и говорю тебе, не надо было утаивать то, что всему миру известно. Впустую всё это. Для оккупантов имеет значение факт, что поймали они вождя и этим обезглавили восстание, а для меня что я есть тот, кем был в то время. Пока меня держат в заточении как вождя, солдатская мелкотня не посмеет и приблизиться ко мне. Ничего против меня в этой темнице, без ведома и согласия престола в Риме, предпринять не посмеют. А будь я никем и ничем, как тот калека, который пушку вам чинил, могли бы со мной делать все, что им вздумается. Рассказывал мне Миодраг про того пушкаря, как героически он себя вёл, да что проку, коли он знаменитостью не был. Сперва, парень, надо героическое имя себе завоевать, чтобы потом и сама смерть прозвучала, -разглагольствовал Милета.

Здравко только было вернулся с допроса. Еле на ногах держался, а лицо всё в синяках. Увидев это, Милета спросил:

–Били тебя? -

–Били. -

–Заплатят они мне за это, если живы останемся. А если и не останемся, то заплатят другим нашим.-

–Да и не так страшны эти побои, дядя Милета, терпимо. Наши жандармы до войны больнее били мешками с песком по почкам, – сказал Здравко с желанием показаться храбрецом.

–Да, ну?-

–Да, да, правда. У некоторых почки отбивали. А я что? Многих расстреляли, а я вот пока, живой. Скажи лучше, известно ли тебе что-нибудь о моих?-

–Известно, а как же. Живы они и здоровы. Отец твой давно сдался, среди первых вернулся в село, отлил водой кукурузу и халупу у сгоревшего дома сооружает нечто наподобие свинарника. Но коли ничего лучшего нет и это сгодится.-

У окна камеры собрались солдаты, всматриваются в сумрачную темноту тюрьмы стараясь увидеть заключенного.

– Dove il cappo dei risorti?7 – спрашивают.

Милета же выпрямился, заложил руки за спину и начал прогуливаться у окна

наподобие артисту, выходящему на сцену на бис и кланяющемуся публике после

окончания спектакля.

IX

В довоенные годы, разъединённые летом баневичкие семьи осенью опять собирались вместе и в селе наступало веселье, подобнее тому, весеннему, когда уходили на горные пастбища. Вернувшись с гор женщины хвалились кадушками собранных сливок и сваренного сыра, кофтами, свитерами и чулками, которые в течение лета сплели, а их мужья – стогами сена, поспевшими зерновыми и садами с налитыми к сбору фруктами. В такие дни прежде жарили ягнёнка на вертеле и объединённые семьи, собравшиеся вечером у костра, рассказывали друг другу о всех происшествиях минувшего лета.

Частицы этого, возведенного в обычай, осеннего счастья Миладин почувствовал и теперь, когда Вукашин и Мария со скотом спустились с Враняка. Правда разгружать было нечего: не привезли они ни кадушек со сливками и сыром, ни мешков с настриженной овечьей шерстью. Всё это на Враняке сгорело, но овцы блеют, волы мычат во дворе, а привязанный уже цепью пёс заливается лаем. И что самое главное – он уже не в одиночестве, как все минувшие дни. Мария рядом, внимательная и нежная как бывало в дни молодые, когда случалась, что они надолго расставались. Последние дня он часто о ней думал. Казалось ему, что молодость быстро и незаметно пролетела. Жалел он её и винил себя за то, что в своё время, когда оба были молоды, не наслаждался в достаточной мере её красотой, а очень часто, даже когда в этом и не было необходимости, находил какие-то вроде неотложные дела, оставлял её в одиночестве и уходил в горы рубить лес. Возвращался усталым и ему уже было ни до чего. Вспоминая обо всём этом, казалось ему, что и нет у них хороших воспоминаний из совместно прожитой жизни, кроме как осталась она ему в памяти молодой и красивой. Поэтому решил, хотя и понимая что делает это с опозданием, больше не оставлять ее одну. Увидев её теперь, показалась она ему ещё вполне привлекательной. Сохранилось в ее еще стройной фигуре, румяных щеках, да и в голосе, что-то от той прежней девичьей красы.

–Может она, если вдруг со Здравко непоправимое случится, ещё и мальчика мне родить, – подумал про себя.

Как только оказались одни, обнял он её горячо с безумным желанием наверстать всё пропущенное. В её глазах навернулись слёзы, те нежные и тёплые, которые всегда возникали у неё в тех случаях:, когда женская радость, смешивалась с печалью и страхом материнским.

–Как ты, Мария, похудела! Не заболела ли? -

–Да нет, здорова я. А похудела из-за забот. – Нарочно не упомянула она о Здравко и Тане, о сожженных доме и загоне на Враняке, чтобы не помрачить возникшие моменты счастья. Только спросила:

–Что случилось с тобой, что ты под старость в неистово пришёл?-

Про себя же рада была, что он так себя ведёт и что хочет наверстать то, что безвозвратно упущено. И она в последнее время часто думала о их совместной жизни. Молодость проходит, а она при муже почти что в одиночестве была, будто вдова уже. Серчала на него и слёзы на глаза наворачивались каждый раз когда, вглядываясь в зеркало, обнаруживала новую седину в волосах. Чтобы немного казнить его за это, сказала:

–Постарел ты. Раньше, надо было так поступать.-

Отдаваясь и лёжа в его объятиях, в памяти возникали обрывки всей её прежней жизни: сначала босоногое детство на лугах Баневицы; потом Иво – её первая платоническая любовь; затем неожиданное замужество и Миладин после свадьбы. Вспомнила, как вошёл он в новую комнату, лёг к ней в постель; молча овладел ею, а на следующий день оседлал коня и уехал куда-то. А воспоминания всё продолжали одолевать: родильные муки в новой комнате; голос Миладина – "нет в новорожденной ни капли нашей крови", затем мысли о Здравко, о том как она просила у Господа, пока носила дитя в утробе, чтобы родился мальчик и сколько усилий вложила в то, чтобы его вырастить. Всё время он чем-то болел: то кашель, то воспаление лёгких, то ангина, то чирей, то какие-то другие детские болезни с высокой температурой. Дол бог, выходила его и вот теперь новое зло настигло его. Подкралась к ней мысль, что уже случилось то, самое плохое и ужасное, что Миладин знает об этом, но не говорит ей. Испугался, что род его угаснет и хочет ребёнка ей заделать. Весь при этом напрягся, целует ее, дрожит и бормочет что-то невразумительное и полубезумное.

–Не позволь, Мария, сатане род наш уничтожить и жизнь загубить, чтобы весь век свой в печали и тоске мы просуществовали.-

Она Миладина обнимает, а в мыслях другое: где рожать будет, если забеременеет? И как вырастит дитя, если Миладин погибнет, что может случиться, а Вукашин умрёт, что неизбежно? В этом обмазанном глиной курятнике, без куска хлеба, за душой и всего необходимого? Родить ребёнка, чтобы затем он на ее руках, с голоду помер? Не хочет она этого – не время сейчас. Но и сказать это Миладину не может. Да и не послушает он её. Неистовствует, ну так пусть и делает, что надумал, а там что бог даст. От судьбы не уйдёшь. Человеку на роду написано мучиться пока жив. Ведь и Миладину не легко! Какие муки перетерпел, пока это место для ночлега соорудил? А встретил её счастливый, что всё же кровом над головой и куском хлеба обеспечил. Жизнь же без детей бессодержательна. Вукашин без Миладина уже давно бы помер. Умрут без времени и они, если останутся без Здравко. Ну так пусть и родит, если бог даст и она забеременеет.

Вукашина в доме не было. Пошел он по селу поглядеть на сожженные дома и посмотреть кто как обустроился. Начал он снизу, от Вучьяка и по привычке, как прежде на семейные славы8, начал подниматься по лугам от двора ко двору заходя на каждое пожарище перекинуться несколькими словами с домохозяином. И так продолжалось пока не дошёл до двора Милеты. Знал он, что его вчера арестовали, а домашние ещё не вернулись с Враняка. Всё же громко крикнул издалека:

–Есть кто-нибудь?-

Два человека, разглядеть которых он не успел, с небольшими свёртками наворованного выскочили из недостроенной халупы и метнулись вниз по саду.

–Стойте, сукины сыны! Заплатите вы мне за это!-

Взгляд Вукашина скользнул вниз но ниве Милеты и там, среди стеблей кукурузы, увидел как мелькнули ещё несколько тёмных теней. Схватил он увесистый камень, размахнулся и кинул в том направлении.

–Кто такие?-

Вместо ответа лишь зашуршали засохшие листья, а тёмные тени кинулись вниз по откосу словно куча, барсуков, утаскивающих в свои норы наворованные початки кукурузы.

–Так бы завтра и наше грабили, случись что со мной и Миладином. Да и со всеми! Как только на соседа обрушится несчастье – грабь его не дожидаясь пока завтра твой черёд придёт. Так всегда было и будет пока войны бушуют и жизни людские зависят от украденной овцы и десятка початков кукурузы. Жалко ему стало Милеты. – Правда это что он самодур, всегда стремится выдвинуться, но вот такое никогда бы не совершил. Правда и то, что все люди, где-то глубоко по существу, одинаковы, но человек, уважающий себя, на погань решается труднее. Милета в этом отношении значительно лучше многих.-

X

В этот день, когда последние стада хозяевами покинули Враняк, принёс Косто Огненевич партизанам на Стражарницу тягостную весть:

–Собирал Светозар Пантич в пятницу после обеда большой сбор народа у Орловой скалы. Тем кто запишется в четнике9 обещал муку, сахар и макароны. А кто откажется – грозил ссылкой в лагеря.-

–Ну и что народ решил? – спросил Миодраг.

–Пока ничего. Но уже заранее известно: у кого нет за душой ни горсти муки и нечем детей кормить, то наверняка, запишутся.-

–Светозар за горсть муки даст вам итальянское оружие и погонит против своих же братьев его применять.-

–Он этого не скрывает. Но оружие на то и оружие; что его в любую сторону повернуть можно. Оно и в вас, партизан, выстрелить может, но так же может и в немцев или итальянцев. -

–А знаешь ли ты, дядя Косто, что Светозар изменник? 0н арестовывал в городе честных людей, тех, которых затем итальянцы расстреляли. Его руки погрязли в братской крови.-

–А он и про тебя, Миодраг, тоже самое говорит будто ты предатель. Слух распространил, что ты вовсе не удрал, а тебя итальянцы отпустили. Говорит: "Знают оккупанты что делают. Своего шпиона хотят иметь в лесу среди восставших." -

Миодраг лишь слегка улыбнулся. Эти слова показались ему до смешного глупыми. Значит решил сержант ему подлянку подкинуть. Но оглядевшись и увидя, что никто вокруг не поддержал его улыбки, подкралась к нему страшная мысль: неужели народ в эту клевету поверить может? Может, а почему бы и нет? Ведь спасся он случайно, убежал при просто невероятных стечениях обстоятельств, и сам собой напрашивается вопрос – как? Почему другие не сбежали, ведь условия для всех были равными? Почему он и их не позвал бежать? И где свидетели, которые бы могли рассказать все подробности? А раз их нет, то его правда ничуть не надёжнее вранья сержанта.

–И ты веришь ему, дядя? – спросил Миодраг.

–Я то могу и верить и не верить. Но в народе об этом говорят и есть такие, кто ему поверил. А почему могу и объяснить: убежал ты оттуда, откуда не убегают и этим как бы бросил тень на тех, кто остался и героически смерть принял. Ты меня понимаешь? Ты кинулся бежать, а другие – нет! Почему? Чья смелость больше: твоя или их? Если твоё бегство за подвиг принять, то их действия за малодушие сойти могут и их смерть подлежит забвению, как любая другая трусость. Это во-первых!-

–А во-вторых?-

–А во-вторых: ты среди них был наподобие капитана корабля. И как это случилось, что ты один спасся во время кораблекрушения? Капитан и как заяц от охотников улизнул! Вот и соображай: кому слава, а кому позор! Матросам, которых морская пучина проглотила или капитану, который как крыса один смылся с корабля. У нас о мертвых, погибших героически за свободу отечества, никогда плохое не говорят, а о тех, кто свою задницу спасал, не принято песни сочинять и под гусли их петь. У многих есть и другие причины больше верить сержанту, чем тебе, – продолжил Косто.

–Какие причины?-

–Он сдался вместе со всеми и вернулся в свое село, а ты – нет. Он как бы доказал, что, как и все, был вынужден так поступить. А твои действия как бы всех, кто вернулся в село, позором клеймят. Спрятались вы здесь в норе и обвиняете других в измене, хотя и знаете, что весь народ в горы, в партизаны, не может податься. Ведь есть и такие, кто, рискуя потерять голову, вынуждены были вернуться на свои пепелища: детей кормить и вам, сюда в лес, пищу поставлять. И где здесь геройство, а где трусость? Каждый, кто в состоянии соображать, неминуемо скажет, что легче податься в горы, чем возвращаться в село под нож злодеев. Вот так-то парень ты мой! – закончил Косто.

Напрасно они потом пытались убедить Косто, что он не прав. Ведь верно: не все могли податься в лес, но так же верно и то, что не все могли и сдаться. Так испокон веков было: одни уходили в народные мстители, а другие обрабатывали землю, подстраховывали ушедших и кормили их. Косто же отворачивая от них голову и не желал их слушать. Ни к чему ему это их бля-бля и мля-мля – пустые разговоры о свободе и равноправии. Хватит ему их разглагольствования пока они ещё были гимназистами и набивали свои животы родительскими сливками и сыром.

Разговор этот велся в лесу пониже Стражарницы. Косто даже знать не хотел где находится их землянка. К чему ему это? Если итальянцы его завтра припрут, он не выдержит и укажет это место. А на Враняк он пришел, чтобы встретиться с сыном Радивое и передать ему немного одежды. И видать не упрямничал бы так, если бы было у него что принести как бывало в довоенные годы. Тогда он, принося Радивое "пайки" в Прлевицу, выбирал неспеша из торбы масло, сыр и вяленое мясо, улыбался при этом удовлетворённо и лишь изредка напоминал, что ничто из всего этого само собой не возникает, а всё с превеликим трудом надо произвести. А теперь, коли не было возможности, похвалиться принесённым, а зима уже грядет, смотрел он на покрытые туманом вершины Држалицы, предчувствовал большие несчастия, которые всех ожидают и в злости высказывал горькую истину. Напоследок передал он Радивое небольшую торбу.

–На, возьми, это тебе мать чулки шерстяные сплела, а пищи, нет никакой. Всё у нас сгорело, – сказал не глядя на него.

С уходом Косты, на Враняке закончились пригожие осенние дни. Ветер сдул с деревьев последние листья. Зачастили дожди. Как-то внезапно прекратились мелодии промчавшегося лета. Не слышны ни кукушки в кустах, ни сойки на лесных полянах, ни сверчки на лугах, нигде ничего. Только облезлая лисица иногда прокрадется к опустевшим загонам. Поблекли и те красивые узоры, которые по вечерам и на заре проявлялись по краям горизонта. Солнце целыми днями запрятано в награждениях мрачных облаков. Прекратились и костры на возвышениях у горных пастбищ. Только их костёр на Стражарнице замаячит иногда как одинокий маяк в морской пучине. Только над их землянкой в ясную ночь, когда поднимаются и растворяются в небесной синеве осенние туманы, измывается в небо серенькая струйка дыма. И если оккупанты попытаются их разыскать, то найдут их по этому дыму, по отсвету зажженных сигарет, по следам, которые остаются на земле, раскисшей от осенних дождей.

Невозможно в эту пору года, когда опавшая пожелтевшая листва мягким покрывалом устилает землю; когда от дождей раскисает всё вокруг, скрыть на Враняке признаки наличия живых существ. К тому же всё чаще и чаще подкрадывается к партизанам мысль: зачем им скрываться и от кого? Сила всякого вооружённого движения в его связях с массами. Мысль о том, что они изолировались от всех, преследует их всё чаще. А для людей, которые верят в то, что они борются за счастье всего общества, которые готовы в этой борьбе не задумываясь сложить свои головы, нет большего наказания, чем одиночество и обособленность. Где теперь те незабываемые мартовские дни с их посулами и обещаниями и вера народа в то, что эти обещания осуществятся? Разве в глазах народа угасла та пламенная и неприкрытая любовь к ним, носителям идей национального, и социального освобождения? Пожалуй, что да! Правда, их авторитет и сила освободительного движения во многом зависит от успехов или неудач советов на восточном фронте. А оттуда пока никаких обнадеживающих известий нет. Красная армия всё отступает, хотя и клянутся ленинградские рабочие, что не допустят фашистов в город Ленина. Кто же им поверит, когда уже позволили немцам занять Белоруссию и Украину и дойти до Москвы? Если русские проиграют войну, проиграют её и баневичкие партизаны, выиграют её немцы или англичане и Светозар Пантич вместе с ними. Видимо народ это почувствовал, замкнулся в себя и выжидает – чья возьмёт.