Приливы и отливы. Книга вторая. Гильза

– 0, Томо! 0, Новица! Где вы, где? – которые подтверждают наличие жизни в селе.

Одни, как Миладин, несут вязанки с прутьями, другие стараются напитать кукурузу водой, третьи пытаются у вторых украсть воду и свернуть её на свои борозды, четвёртые бродят по чужим лугам в надежде найти что-нибудь из того, что каратели разворотили, передвинули на другое место и теперь уже непонятно чьё это. Но все запуганы, идут босиком на цыпочках, медленно и неслышно и от этого у всех навязываются мысли об одиночестве и опасности. Замолкают и эти едва слышные голоса, и шорохи, когда итальянская стража сверху от Орловой скалы или Рашевого гумна, разгоняя собственный страх, выпускает отдельные пулемётные очереди.

Принеся вязанку и убедившись, что яма у него нетронута, Миладин вздохнул с чувством облегчения, довольный выполненной работой. Завтра начнёт строить избушку, если в течение этой ночи перенесёт прутья, которые нарубил. Так решил и поэтому снова пошёл в ивняк. Пока он незагруженный спускался к реке, обдумывал, как же строить свою халупу. Столбы зароет глубоко, чтобы любой ветер не смог избушку опрокинуть или снести. Затем всё переплетёт прутьями и обмажет глиной. Внутри сделает перегородку чтобы образовались две комнатушки: одна, меньшая для Вукашина, а вторая для него и Марии.

На рассвете, когда все вязанки перенёс и сложил в кучу, опять уселся немного передохнуть, облокотился спиной на нагромождения прутьев, запрокинул голову назад и засмотрелся в небесную синеву. Побледневшая луна "столкнулась" с облачком, "побарахталась" в нём и исчезла во мгле.

–Дождь будет, – подумал, побежал за мотыгой и лопатой, а затем к яме, чтобы разгрести землю и вытащить зерно. – Если дождь зальёт кукурузу и будет она лежать в мокрой земле, то она набухнет и прорастёт, – сообразил. К тому же чего ему лежать? Ведь если приляжет, то тут же заснёт. А, заснув снова его, обуяют страшные сны. Обратил он внимание и на то, что небольшое облачко, которое только что "проглатило луну, уже не одиноко. Над Проклетиями нагромождаются тёмные Дождевые облака. Замаскированные под бесчисленные стада, волокутся по небесным выгонам тяжёлые вымени с водой.

Миладин подошёл к яме и спешно начал отбрасывать землю. Инструмент и постельные принадлежности откладывает в сторону, не беда, если и намокнут. Когда лопатой задел за мешки с зерном, опустился на колени и руками начал их отгребать. Два мешка оказались неповреждёнными, он их быстро вытащил из ямы и стряхнул от земли. Остальные мешки повреждены, зерно рассыпалось и смешалось с землёй, хотя и кучками. Если быть осторожным, то и его можно аккуратно выбрать. Разложил он на земле две подстилки: на одну горстями выкладывает помесь кукурузы и земли, в которой преобладает зерно, а на другую ту, где больше земли. Закончив и это, снова посмотрел на небо. Уже более чем на половину оно затянуто тяжёлыми мрачными тучами. Одна за другой три крупных капли попали ему на лицо. Растёр он их

пальцами словно давил комаров или мошкару и почувствовав влагу решил выбранное зерно срочно перенести к развалинам дома, и там его накрыть постельным бельём, и этим, насколько окажется возможным, предохранить от влаги.

IV

Осень на Враняке наступила стремительно. Иней покрыл пастбища, трава пожухла и почернела, с деревьев осыпались листья, которые неутомимый ветер разносил и накапливал по котловинам, у загонов и изгородей. Собаки почувствовали дыхание приближающейся зимы и они, под завывание холодных ветров, лают целыми ночами. Овцы жалобно блеют, а коровы тянут шеи в сторону "зубастого" солнца и мычат, словно подсказывают пастухам, что пришло время спускаться в Баневицу, где ещё есть не прихваченная изморозью трава. Из села поступили наказы, что со спуском нечего медлить и баневичане начали упаковывать вещи для возврата в деревню.

Поповичи же были в нерешительности из-за распространенных оккупантами объявлений, в которых, наряду с Воином Чёровичем, Радивоем Огненовичем и другими организаторами восстания, был объявлен розыск и на Тану Попович. Понимали они и раньше, что ей возврат в село заказан и что оккупанты её разыскивают, но лишь с появлением этих объявлений в семью вновь вкралась прежняя довостанческая нервозность. Вукашин и Мария почувствовали, что это продолжение старого семейного несчастия и поэтому снова начали смотреть на Тану искоса и серчать на нее. Тана во всём виновата, это она своими придурковатыми и необдуманными поступками бросила чёрное пятно на их славное имя. Довела она семью до края пропасти и вот теперь снова стала поперёк пути извлечения Здравко из бездны погибели. Оккупанты её разыскивают и коли об этом объявили то, пока она не сдастся, у головы Здравко будет маячить петля. Напрямую они ей об этом не говорят, но и Мария, и тем более Деда, всегда ищут и находят повод, чтобы в чём-нибудь её укорить и этим окольным путём излить на неё хоть часть истинного повода своей злости.

То ей говорят: ты девушка и не тоже тебе у изгородей с парнями перешептываться; то: хватит этих всматриваний в зеркало и прихорашиваний, брат твой в тюрьме, лучше бы о нём подумала.

Слыша такие слова Тана лишь вздрогнет, побледнеет и, зная что это незаслуженные придирки, чтобы не ответить грубостью, впрягается в какое-нибудь трудоёмкое дело пока злость у неё не пройдёт. А потом всё же выскажется:

–Должна же я, мама, привести свои вещи и себя в порядок. Ведь не могу же я в землянку к парням голой придти.-

И хотя они уже раньше договорились, еще до ухода Миладина в Баневицу, что Тана останется на Враняке и перезимует в землянке вместе с партизанами, Вукашин и Мария, слыша из её уст слова о землянке и парнях в ней, воспринимали это как некий её новый вызов, новую попытку бросить тень на их семейное имя. Ничего их семье ее пребывание в землянке не может принести, кроме внебрачного ребёнка и нового позора. Девушка, и вдруг в одном землянке с парнями! Заранее известно, что из этого получится! Вчера с оккупантами, сегодня с партизанами, а завтра бог его знает с кем ещё спутается. И что хуже всего невозможно ничего предпринять против этого её нового падения. Скатывание по уклону, которое они раньше пытались остановить, получило размах и теперь его уже не затормозить.

Перед расставанием, когда уже были уложены вещи и Вукашин пошёл за скотом, Мария решила на прощание всё же сказать дочери несколько слов.

–Не легко это, конечно, – начала она подбирая интонацию голоса и вставая в позу классной воспитательницы, – жить девушке в одной землянке среди стольких парней. Бог наказан тебя красивой родиться, а красавицы видные и уважаемые пока они ничьи. Запомни то, что я тебе сейчас скажу: если сумеешь держать себя от всех на расстоянии, так что каждый может надеяться, но никто пользоваться, все будут тебя любить и уважать и, даст бог, удачно перезимуешь. Конечно, в народе будут говорить, что ты со всеми переспала, но ложь долго не продержится, вскоре правда восторжествует и разговоры прекратятся, а всё забудется. Воздержание для горячей крови, а наша, такова, конечно, не легко даётся. Но если кому-нибудь подашься, то не надейся, что это можно будет скрыть. Все остальные узнают и тебя возненавидят, пакостить будут во всем, чтобы тебе отомстить за то, что ты выбрала не их и этим унизила их мужское достоинство.

–Понимаю это, мама, не ребенок уже, – сказала Тана чтобы её утешить, хотя все материнские нравоучения пропускала мимо ушей, а слова "одна среди стольких парней", которые Мария произносила как угрозу, щекотали ее сознание и разжигали в душе затаённую надежду, что среди стольких парней она сможет найти хоть что-нибудь из пока неосуществленного девичьего счастья. Кроме того эти слова разжигали в её сердце и новое чувство, а именно сознание, что она единственная девушка во всей округе объявленная в розыск, что имя её оккупанты внесли в чёрный список вместе с именами самых видных людей всего края и что она первая девушка, подавшаяся в партизаны.

Землянку она себе представляла в виде "комнаты", обширное подземное помещение с очагом посередине, столом у очага и скамейками вокруг него, а жизнь в землянке как какие-то бесконечные посиделки, на которых рассказывают про интересные приключения и поют песни, поэтому никогда там никем не овладевает чувство одиночества. Готовилась она к такой жизни тщательно, с хорошими мыслями и чувствами, почти так же, как баневичкие девушки готовятся к замужеству; чинила она и стирала платья, укладывала их в красивую, узорчатую, домотканую суму, думала о том, во что одеться в день перехода с Враняка в землянку и какие платья будет одевать потом, когда будет готовить еду, пойдёт гулять или даже на какие-нибудь боевые задания вместе с парнями. Думала и о том как и где будет переодеваться и спать; обо всём и всякой всячине и в каждой мысли проявлялось желание быть красивой и привлекательной, чтобы все на неё с удовольствием смотрели и любили. А про себя решила, что никому, по крайней мере, в начале, не будет давать предпочтения. Всех будет любить как братьев и со всеми будет одинакова в общении. И можно сказать, что судьбой она была довольна и даже счастлива, пока была одна и не видела обеспокоенного лица матери и не слышала её горькие слова упрёка:

–Не прихорашивайся, Тана! Брат твой в тюрьме в ожидании момента, когда ему петлю на шею оденут.-

V

А внизу, в Баневице, после раздумий о строительстве нового жилья, Миладин решил перегородить сожжённый дом на две половины. В одной части, после того как заделает оконные проёмы, поместит скот, а в другой оборудует помещение для хранения зерна, сена, инструмента и всего остального. Эти старые, обгорелые стены послужат ему как укрепление для обороны от многих местных напастей, которые будут возникать, как только по селу начнёт свирепствовать голод. Хибару для членов семьи он построит у входа в это укрепление, и она будет у него как сторожевой пост, чтобы никто ничего у него не мог украсть. В мыслях он быстро всё обмозговал, но в действительности дело делалось медленно, так что порою ему казалось, что он часами топчется на одном месте словно лентяй, который никак не может решить за что в первую очередь следует взяться. 0дин он здесь и боится оставить без присмотра зерно и инструменту надо бы сходить в лес и нарубить колья. Казалось ему, что чьи-то голодные глаза всё время за ним следят, ждут пока он куда-нибудь отлучится и тогда они заскочат в развалины и всё у него разграбят. Направляясь куда-нибудь, он постоянно оглядывался, а когда ему казалось, что удалился он от сгоревшего дома, слишком далеко, бежал назад как можно быстрее. Крестьяне целыми днями бродят по лугам и всё что находят тащат на свои пепелища. Каратели взламывали заборы, раскидывали по лугам и дворам посуду и постельные принадлежности, так что никто с полной определённостью не мог сказать найденная миска или ложка его или нет, тем более, что в Баневице миски и гончарная посуда, подстилки и покрывала у всех одинаковы. И со временем Миладин и сам засомневался действительно ли обилие у него инструмента: топор с новой рукояткой, два серпа, мотыги, лопаты и всё остальное и ранее принадлежало ему или он всё это где-то подобрал в ту ночь, когда он спустился в село и бродил вокруг пустующих пепелищ. Да ежели всё это и действительно его, то не справедливо всему этому лежать без употребления, когда в селе нет ни единой косы, чтобы хоть охапку сена скоту на зиму накосить.

Все кто к нему заходят и так, словно случайно, заглядывают в развалины дома, видят там какую-то кучу накрытую и замаскированную старым тряпьём, среди них и той накидкой, которую он из наноса реки вытащил. Невольно у всех возникают мысли, а нет ли в этой куче и чего-нибудь из их домашних вещей.

–Что это у тебя там под тряпьём, не покойника ли там скрываешь? – спрашивают, словно в шутку.

Не может Миладин из-за обуявших его забот и ночью спать. Да и как тут заснёшь, если никто в селе не спит? Вся баневичкая котловина превращена в одну сплошную комнату, в которой слышен каждый шорох и видно всё, далее если на той стороне Вучьяка кто-то высекает огонь огнивом и прикуривает козью ножку. А ежели сон его временами и сморит, то тут же во сне начинают его одолевать какие-то букашки, кузнечики, муравьи и другие ползучие твари, которые, когда стемнеет, расползаются и разгуливают под покрывалом, словно это уже и не его постель. Мыши заполонили развалины как только они остыли от пожара, воруют у него зерно, пищат, словно сорятся при разделе ворованного – не могут разделить между собой награбленное. И как только спустится сверху от Орловой скалы и зарумянится зоря, тут же нагрянут из окрестных дубрав вороны, гадки, сойки – слетаются стаями и склёвывают кукуруз у, орехи в саду у Шучё, каркают и не боятся ни расставленных пугал, ни бесполезных выкриков: хей, хей. Почувствовали, видимо, что никто в них не будет стрелять, видели, наверное, как баневичане сдавали оружие.

Ночью снится Миладину начатое строительство и выглядит оно красиво. Это двухэтажное здание с просторными комнатами, узорами у окон, с большим погребом, заполненным бочками и кадушками. А на яву это лишь сплетённая из прутьев хибара. По утру, когда приносит и начинает месить глину, а затем мазать стены, всё пространство вокруг в грязи, словно это свинарник. Кроме того, одолел его Милета своими подыгравками. Строит он на возвышении свою куполообразную хижину, видно ему всё сверху, рубит колья топором и кричит ему:

–О Миладин! Что ты там строишь: телятник или курятник?-

Надсмехаются над ним и другие селяне, хотя халупы строят ещё хуже, чем у него. А Миладин плетёт двойное плетение, пространства между сплетённым заполняет соломой, чтобы лучше тепло сохранялось. Затем плетение облепляет с обеих сторон глиной. Когда закончит строительство, то строение побелит известью. Но вопреки всему халупа не смотрится, какая-то она корявая и невзрачная. Пожалуй, лучше было бы если бы и он, как Милета, хижину куполообразной строил. В таком строении можно над очагом мясо повесить на копчение, шлаг при необходимости установить. Это исконный в этом краю вид постройки, так гайдуки и пастухи строят. Такая хижина более видная и долговечная, считается чем-то средним между жильём в пещере и каменным зданием.

Баневичане с Миладаном переговариваются как бы шутя, но в этих шутках просматривается и злорадство. Несколько десятилетий дом-башня Поповичей стоял словно крепость и, как красивая женщина, привлекая к себе взоры всех прохожих. Только эта башня сохранялась в памяти чужаков. Только о ней вспоминали, о ней говорили, словно других строений в селе и не было. А теперь её уже нет. Пожары сравняли всех. Те, у которых дома были хуже всех – теперь шутят больше всех.

А Миладин в этих разговорах улавливает и другое: чекичане наслаждаются не столько разрушением дома-башни, сколько несчастием из-за Здравко и возможного прекращения рода Поповичей.

VI

Хотя о переходе Таны на зимование в землянку на Стражарнице было всё заранее решено. Деда и Мария с этим согласились и Тана к переходу была готова, а из Баневицы поступил наказ Миладина чтобы она держалась Данилы Лукича и Радивоя Огненовича, спуск Поповичи в село отложили ещё на один день.

– Давайте ещё один день проведём вместе, переночуем здесь, а завтра спозаранку, не колеблясь, как проснёшься, так и уходи не дожидаясь нашего провода, – сказал Деда и Тана согласилась. Затем все оживились и разговорились, словно расставание отложили в необозримую даль.

Пришло и это "завтра", быстрее, чем ожидали. Тана рано встала, оделась, поцеловала их ещё спящих, сперва Деда, потом Марию, таких молчаливых и безжизненных словно они мёртвые, расплакалась и, рыдая, пошла от Враняка. От всего этого и они проснулись и встали, чтобы Тану проводить. Марии Тана показалась маленькой, сгорбленной и несчастной – уходящей в незнакомый, чужой мир, вынужденная жить в пещере как умершая Елица, непременно беременная внебрачным ребёнком и стремящаяся эту беременность досрочно прервать, а если не удастся, то рожденное недоношенное дитя, скрываясь от всех, закапывать в овраге.

– Этот уход для Таны как бы свадьбой приходится, – сказала Мария с грустью.

Перед заходом в лес Тана остановилась и повернулась. Видела она их как стоят у сгоревших загонов неподвижные и чернеющиеся как два обгорелых пня. Махнула она им рукой, потом свёртком и снова рукой, а они так и стояли не двигаясь. Затем и ей навязалась мысль о замужестве. Девушки в Баневице покидают очий дом только единожды, а покинув его и уйдя из дома – возврата туда уж больше нет. Что-то в связи с этим вчера ей и Вукашин сказал:

–Что до сего дня было, то на этом и закончилось: родили тебя и вырастили здоровую, красивую и умную. А теперь действуй сама: как считаешь, что для тебя лучше. Чтобы не сделала – всё твое: зло сама переносить будешь, а добро с кем-то делить.-

Как заранее договорились, Данило её ожидал на поляне повыше Враняка. Обнял он её молча и она почувствовала, как пальцы у него задрожали от страстного желания.-

–Моя ты, моя, – прошептал он едва слышно. Она не ответила, хотя ей и не понравилось такое присваивание сразу в начале новой жизни.

Они пошли. Солнце только показалось и первыми утренними лучами залило длинную, скалистую косу, которая протянулась от Враняка до Стражарницы с обеих сторон обросшей захиревшим лесом. У крупных камней, раскиданных по выгонам, вытянулись тёмные тени похожие на всадников, поэтому в её мыслях снова возникло сравнение со свадьбой, той, несуществующей, которая ей снилась, а переживалась как действительность. И ей чудилось, что собрались во дворе перед старой башней девушки и парни в ожидании свадебной процессии, которая под гиканье и стрельбу, скачет по долинам. В этом ожидании молодёжь состязается в пении, девичьи песни радостные и нежные, а песни парней надменные и бессодержательные, наподобие рёву быков на выпасах.

Должно быть там, в конце косы, должен находится её новый дом: каменная башня с двумя дверьми на которых жёлтые ручки. Она так мечтала, чтобы в доме жениха все двери были с жёлтыми латунными ручками. На момент она отвлеклась от действительности и присутствия Данилы и предалась надприродному звучанию необыкновенной мелодии, исполненной обещаниями новой, безусловно, лучшей и более красивой жизни. Возникшая радость угасла, когда они прошли косу и зашли в лес, тот, настоящий осенний, с прогнившими пнями у тропинки, пахнущий грибами и перегнившей листвой. Тропинка спустилась к ручейку, обвела их вокруг нескольких елей и вывела на лесную лужайку, обросшую кустарником.

–Это твой новый дом, – сказал Данило, указав на вход в землянку. Тана вспомнила про двери с жёлтыми ручками и улыбнулась собственными беспочвенным мечтам.

Вошли. В помещении отдавало запахами картошки я истлевшей соломы. Данило нагнулся, поворошил огонь, в очаге и искры, оторвавшиеся от углей, осветила на миг помещение и тут же угасли. Тана успела увидеть длинную, как окоп, мрачную землянку со скамейками по бокам, с винтовками прислоненными к бревнам и мокрыми чёрными накидками, развешанными как пугала вокруг очага.

–Где твои друзья? – спросила его.

–Видимо ушли на задание, – ответил Данило продолжая раздувать огонь. Она видела его лицо. Освещённое язычками пламени, оно показалось ей загадочным и не очень красивым. Что-то он задумал, это она сразу поняла. Специально он подгадал, чтобы они оказались одни, когда её приведет.

После свидания в Бабьей дыре. Тана ожидала эту новую встречу с Данилой в желании получить ответ на её просьбу быть ему сестрой и до конца войны не вести себя иначе. А если он этого не захочет, то проверить саму себя в состоянии ли она выполнить обещание, данное недавно Деду и Марии. Или снова, когда останутся наедине, все её намерения сами по себе изменятся, как менялись столько раз при встречах с Антуном. Знала она, что не следует ей быть и грубой, чтобы не уязвить его мужское достоинство. Ведь должен её кто-то защищать, если это понадобится. Поэтому сейчас всё зависело от него, захочет ли он выполнить её просьбу.

–Захочет, если любит меня, – так она думала.

Пламя разгорелось. Данило поднялся и направился к Тане уверенными шагами, стремительно и непоколебимо, решивши добиться того, что ему, как он считал, уже давно принадлежит. Она пятилась назад, пока сзади её было свободное пространство. Затем остановилась, задрожала и залилась слезами.

–Не надо это! Не надо! Если я для тебя хоть что-нибудь значу. Не надо, если хоть немного меня любишь, – шептала, она всхлипывая.

Не помогали её просьбы. Данило обнимая её судорожно, до боли, целовал её лицо, глаза, губы. Её солёные, а для него сладкие слезы, вместо сострадания разжигали в нём страстное желание,

–Моя ты! Хочу, чтобы знала это! Больше тебя не отдам никому, ни на долю секунды! Не отдам ни твоего взгляда, ни улыбки, ни волос, хочу чтобы ты знала! – шептал он интуитивно, чтобы успокоить её, сокрушить бессмысленное сопротивление, которое, ему казалось, является обыкновенным притворством – обыденный приём поведения каждой особи женского пола. Все они, от суки до кобылы, отнекиваются вначале пока не разожгут страсть в противоположном поле. А ему этот розжиг ни к чему – вот уже несколько лет, как он чувствует себя мужчиной, весь горит от желания обладать ею.

–Хочу, чтобы знала, – шепчет он бессмысленно, потеряв рассудок. А Тане именно этот бессмысленный шёпот внушает уверенность, что он действительно любит её. Любит её, любит, не может без нее, поэтому он такой. И ей далее приятно, что он с ума сходит. Может это и к лучшему. Зачем сопротивляться, когда по всему миру бушует пожар войны и никто не знает, что ждёт их уже в следующем дне. Никто! Так для кого себя беречь?

Может, это их последние деньки? И Данило это почувствовал! Так пусть будет так, как он надумал. И всё же она в нерешительности. Наряду с решением отдаться, в памяти у неё Деда, Мария, да и Миладин. Они вроде здесь, вблизи и она слышит их голоса:

–Не позволь, Тана, честь свою замарать! Пусть каждый надеется, а никто не пользуется!-

И она опять начинает сопротивляться, вырывается из объятий и просит:

–Не надо, это, не надо, мой Данило, милый мой! Ты же обещал быть мне братом пока для нашего народа зло не минует!-

И слёзы у неё потекли сильнее. Те, девичьи, и горькие и сладкие одновременно, как натура молодая, как сама, жизнь.

VII

Как накануне какого-то тяжелого заболевания, когда ослабленный организм ещё сопротивляется натиску заразы, а жертва чувствует обманчивый прилив сил и бодрости духа, так и в жизни Таны возникли несколько счастливых дней. Партизаны искренне обрадовались ее приходу и приняли её в свое общество как сестру.

–Хорошо, что пришла и эту землянку своей красотой украсила, – говорят. Не скрывают ни старые симпатии, ни возникающие мужские желания, которые появляются с вечера, когда она полураздетая залезала в постель, или на рассвете, когда она, ещё тёплая, с растрёпанными волосами, вставала разжечь огонь и приготовить всем завтрак. Но всё это в шуточку обращалось.

От этих милых взглядов ее желание "принадлежать" всем и в то же время никому окрепло и, как большинства особо красивых женщин, она начала приспосабливаться к такому образу жизни. Она была, счастлива от сознания; что все её любят и в мыслях решила, что замуж вообще выходить не стоит»

–Ну, может когда-нибудь позже, за какого-нибудь хиляка, который будет позволять мне заглядываться на кого мне вздумается и благословлять глазами каждого, кто мне мило улыбнётся. Антонио – это моя ошибка. Данило – тоже. Надменный он и самовлюблённый, как и его отец. В рябину бы меня превратил, ему я нужна лишь чтобы переспать когда откуда-нибудь вернётся. И мужское дитя, чтобы ему родила, землю обрабатывала и за скотом ухаживала. И чтобы было, кого отлупить, когда рассердится: ежели молоко у меня подгорелое или хлеб перепечённый. По любому поводу, как Милета Добрицу или Миладин Марию, палкой или верёвкой. А он будет воевать за свободу отечества, также как и его отец. После войны будет прогуливаться по центральной улице, и позвякивать медалями и орденами. Сохрани меня, господи, от такой жизни. Мария и Деда были правы, когда говорили: "красивые женщины счастливы только пока они ничьи".-

Пугалась она предстоящего будущего не только с Данилой, но и с кем бы то ни было из парней в землянке. Все они ничем не лучше. Они все "обручены" со своими идеями, винтовками и патронташами. Любовь для них что-то попутное без чего можно прожить. Из всех её ухажеров пожалуй лишь Жора являлся тем, кто бы ей подошёл, такое вот приложение к ней, так называемый муж, при котором она бы могла, делать всё что ей вздумается. Но и это вряд ли бы её устроило, лишь мучением бы было. Кому приятно спать в одной кровати с хиляком? Лучше всего, пожалуй, не выходить замуж и жить так, как сейчас. И как бы ей здесь не было трудно, как бы много дел у нее не было: стирка белья и приготовление еды для всех, поддержание чистоты в помещении, всё же здесь ей было намного лучше, чем дома в Баневице. Главное – она не одинока, есть с кем поговорить. К нем все внимательны и доброжелательны, всегда находятся для неё ласковые слова, состязаются в том, кто нарубит дрова или принесет воды. И довольны если могут помочь ей очистить от шелухи картошку и так, попутно, дотронуться, до ее руки или волос. Словно и нет на свете других девушек, все только о ней думают, любят её и целуют в мыслях. А вечером, как только уснут, дневные желания во сне осуществляются. И каким-то, необъяснимым образом это до нее доходит, щекочет душу и по-своему делает счастливой. Разве может быть большего счастья для женщины, чем сознание, что все люди из её среды обитания ее одинаково сильно любят? 0на была бесконечно им признательна за эту их любовь, чувствовала себя должником перед ними и поэтому старалась каждому оказать хоть какую-нибудь услугу. Чинила им носки, стирала бельё, вставала ночью и покрывала одеялом если кто-нибудь случайно раскрылся., согревала им воду и по очереди, одного за другим, погоняла искупаться, пришивала пуговицы на рубашках и пиджаках нарочно прямо на них, как та черноокая итальянка о которой Деда рассказывал, чтобы они почувствовали её дыхание и запах волос. И ни разу за всё это время не возникло желание с кем-либо переспать, более того, больше всего её пугала мысль, что Данило ночью может подкрасться, лечь к ней и этим испортить всё. Эта боязнь усиливалась хмурыми дождливыми вечерами, когда все остальные засыпали, а Данило сидел на краю своей постели обхватив голову ладонями, вздыхал и что-то сосредоточенно обдумывал. В эти мгновения скручивалась она перепугано под одеялом, претворялась спящей, а он вставал, выходил из землянки, а в проходе, как бы нечаянно задевал за неё. Или бы засовывал руку под покрывало, брал её за икру ноги и сжимал изо всех сил, чтобы показать ей как ему тяжело. А она еле сдерживалась, чтобы не закричать. Терпела, плакала, думала о том как поступит, если он всё же залезет под покрывало и была, счастлива, когда он, наконец, ложился в свою постель. Молча, она терпела эти его выходки, но он на, следующий день улыбался загадочно, словно спрашивал: "Знаешь кто тебя вчера, обжимал или тебе это безразлично?"