Кочегарские хроники

Кстати, о бабах. Может, тебе, Антоха, жениться, а? Найти какую-нибудь одинокую блондинистую по объявленьицу…

– Антоха! Комиссаров?!

Поднимаю угрюмую физиономию и что я вижу, господа?

Дима, Димочка, Диман. Точно, сегодня самый мерзкий день во всём моем несуразном житии, коль сей субъект Российской Федерации вновь появился в поле моего зрения. Самые большие несчастья, происходившие со мной, неразрывно связаны с ним. Диман вообще невезучий и всех, кто рядом с ним, автоматически постигает то же самое. А на вид паинька-мальчик, симпатичный, с усиками.

Лет семь назад, когда он устроился к нам и попал ко мне в вахту, ему было лет двадцать пять. Дело наше молодое, сработались быстро. У меня в ту пору джемперок моднявый был, просто отпад. Диман на него глаз положил. «Дай, – просит, – к подруге на день рождения сходить». Антоха добрый, Антоха отдал. И забыл ведь, что пропуск (а по тем временам за его потерю первый отдел, то есть местное отделение КГБ, сношало нещадно со всеми вытекающими последствиями) в кармане оставил. И что вы думаете? На обратной дороге домой его раздели до трусов и забрали все документы. На вахту Диман пришёл в каком-то драном комбинезоне, отобранном у мирно спящего бомжа. Уж не знаю, что он там, на проходной, наплёл, чтобы пропустили, но явился. Утрата стоила мне многих моральных затрат, аж больничный брать пришлось.

Ладно, прошло и забылось. Пропуска новые выписали, джемпер другой купил. Однако Диму выгоняют из общаги: завалился пьяный к барышням-девственницам, приставал, но получил мощный отпор. Решив отомстить, заблевал тринадцать метров их жилой площади. Пожалел братка, пригласил к себе на месяцок, пока комнату не снимет. Первые два дня его не слышно – не видно было. А потом… Я на недельку в Псков уезжал – приобщиться к культуре. Он за это время завёл дружков у пивного ларька, вместе с ними выпил дома всё, что горит, продал всё, что можно продать, а остальное кто-то вынес, пока компашка валялась в отрубе.

Ух, как я зол был. Димкиных корешей за ноги из квартиры выносил, а его, если не исправится, пообещал выселить. Он, очухавшись, оценил степень урона, и кое-что даже вернул с зарплаты. Да и я оттаял потихоньку. Не век же на него зуб точить.

Димка после этого случая плотно за ум взялся. Пить завязал, халтуру где-то нашёл, с девчонкой серьёзной познакомился. От меня, естественно, съехал – комнату снял. Здесь стало спиртное из магазинов пропадать, а у него матушка с отчимом приторговывали втихаря зелёным змием. На него давно рукой махнули: мол, чего с дурака взять. Однако дело разрасталось, ширилось, торговля бойко шла. Они его к себе в долю взяли. И за каких-то два месяца он полностью забил гардероб импортными шмотками от носков до кожаного плаща, завёл две сберегательные книжки, десяток подруг и личного венеролога.

Представляете размах по тем временам?

Объявился у меня весь с иголочки, трезвый, одеколоном французским пахнет. Посидели, чайку погоняли, старое вспомнили. И Диман выдаёт напоследок такой перл:

– Хочу – говорит – машину покупать. Надо дело увеличивать. От родичей отделился, ищу себе компаньона. Пойдёшь?

– Да ты чего, – смеюсь, – ошизел? Это же криминал чистейшей воды. Я этих зон за семнадцать лет жизни на севере насмотрелся, а ты мне туда дорогу мостишь… Нет, не хочу.

Диман щурится, дымит «Честерфилдом».

– Там всё схвачено, – сообщает. – Ежемесячно отстёгиваю, чтобы лишний раз не трогали.

И тогда я понял, что его игра идёт козырными картами. «Ни фига себе – думаю – поднялся парень». А он предложил: «Давай по-другому сделаем. Будешь у меня в охране – по ночам всякое случается – и пятьдесят процентов у тебя в кармане. Ну, будешь там помогать, принести – отнести по мелочи…»

Предложение, конечно, заманчивое. Тем более, уже с полгода собирал деньги на заказную концертную гитару. А здесь за месяц можно две купить, и кое-что в голову отложить из опыта, так сказать, жизни ночного города.

Так начался первый запой длиной на три месяца. Великий Кочегар по этому поводу говорил, что запоев у людей не бывает, потому что человек, попробовав однажды вкус просветления, всю последующую жизнь стремится к нему. И здесь я с ним согласен.

По стечению обстоятельств, в то лето с вахты меня не сняли на ремонт, как это обычно бывает с молодёжью, а перекинули в другую котельную вторым. Милое дело. Ответственности почти нет, нагрузка маленькая*, начальство в отпуске. Иной раз отпросишься у старшого – чего вдвоём у котла торчать в выходные – и на «пьяный угол», работать.

На самом деле, подобных углов в каждом районе пруд пруди. Но наш (приятно сказать «наш», ощущая себя частицей чего-то) являлся ещё и клубом пьяниц. Нет, что вы, пьяницей себя естественно, никто не считал. Ну что такое бутылка – две в день, в общей сложности. Разминка, тонус, создание приемлемого настроения. Ой, кого там только не встретишь! Каратистов, картёжников-профессионалов, модельеров, аспирантов с универом за плечами… Про такие скромные персоны, как оператор котельной или водитель троллейбуса я промолчу.

Расклад торговли вполне обычный, приемлемый всеми подобными структурами. Работают парами или тройками, поочерёдно предоставляя другим парам-тройкам «скидывать» товар. Все толкутся в четырёх местах, в основном у углов домов, на тротуаре. У каждого по бутылке в рукаве и две за пазухой. По мере опустошения кто-то бегает к ближайшему складу – квартире или комнате.

А теперь о самой продукции. Где можно доставать спиртное в то время, когда везде за ним стоят километровые очереди и, заметьте, далеко не в каждом магазине? Оказывается, существует целая система, куда входят и продавцы госторговли, и грузчики, и водители. Но суть не в этом.

Обыватели «пьяного угла» разделены на две социальные группы. Одна – кто занимается этим для того, чтобы заниматься. Здесь бытует и острое общение, и выяснение физических преимуществ, и любовные интриги с совершенно неожиданными финалами, и ещё много чего такого, что может послужить сюжетом к длинному телесериалу.

Вторая группа – те, кто исключительно обогащается. Люди из неё малоразговорчивы, трезвы, франтоваты и наглы. Время от времени кое-кто из второй группы попадает в первую, но ни разу не заметил, чтобы было наоборот. Теперь можно представить, в какую среду я попал и каким моральным и физическим испытаниям подвергался в течение 92 дней.

Поначалу моё лицо хотели бить просто за то, что оно чужое и не покрыто синюшными пятнами – верным признаком частого употребления алкоголя. Когда первый круг знакомства прошёл (а это ни много ни мало сорок две бутылки водки и двадцать четыре креплёного вина по ноль семь), я получил разрешение обеих групп на право беспрепятственного нахождения на точке в любое время суток и при любой погоде. Но так как старший компаньон являлся на тот момент трезвенником, а я нет, то одна из сторон убеждала, что работать с трезвым компаньоном несерьёзно, мол, пора отделяться. А другая решительно отвергала поучения первой. Я же старался быть лояльным ко всем мнениям, но пил по-чёрному. В итоге дело дошло до того, что Диман работал в одиночку, а я на «наши» деньги имел всё, что хотел, и целыми днями и ночами валялся в снятой им комнате в отрубе. Такой психологической нагрузки он, конечно, не выдержал, и мы стали валяться вместе, пропивая всё, что можно, но уже из Димкиных вещей.

С работы я бы полетел с двумя тройками на горбу. Положение спас отпуск. Его-то как раз праздновали грандиозно, на все отпускные. Очнувшись после глубокого похмельного сна, я всё же отважился взглянуть в зеркало…

До сих пор без внутреннего содрогания не могу вспоминать этот эпизод. Даже примерно невозможно описать что я там увидел, но понял одно: пора рвать когти, иначе жизнь закончится в комнате с белыми стенами и потолком, где ты будешь сидеть на коне белой горячки.

В первый рабочий день после отпуска я уже уверенно себя чувствовал несмотря на боли в печёнке. Это не мешало, а скорее напоминало, из чего хватило сил вылезти. Диман загудел на двадцать один день и был уволен. Правда, начальство сделало жест доброй воли, позволив написать заявление по собственному желанию, но это я узнал от Лёшки. С Димкой наши пути разошлись навсегда, предполагал я до нынешнего момента.

Диман обнимал за талии двух очаровашек лет двадцати вполне приятной внешности. Обе имели длинные ноги, прикрытые в самом-самом начале. «Подругам обеспечено воспаление придатков», – вторая, посетившая меня мысль.

– Ты чего здесь делаешь? – Диман отпускает девиц и присаживается рядом со мной – наглядное пособие для программы «Как живут в стране» – волосато-небритый, джинсово-мято-хмурый. И кожано-холено-золотобраслетно-жизнерадостный.

Я смотрю, как барышни садятся. Одна – блондинка – около меня, вторая – брюнетка – возле Димы, и лениво отвечаю:

– Мечтаю о женитьбе.

Не могу же я вот так взять и рассказать о моих э… проблемах.

Дима весело ржёт. Смех у него не изменился, так и остался идиотским. Просмеявшись, достаёт гаванскую сигару, откусывает кончик и выплёвывает его в урну. Попадает.

– Не поверишь, – Диман прикуривает, – Наталка на тебя пальцем показала и сказала: «Я его хочу». А ты у нас, оказывается, о женитьбе мечтаешь… Ха-ха!..

Поворачиваюсь в сторону Наталки. Она спокойно берёт мою руку в свою, мягкую и прохладную, с отличным маникюром подносит к финской куртке на синтепоне и прикладывает к сердцу, под левую грудь. Чувствую её истомную тяжесть и частое сердцебиение. У меня, похоже, уже такое же.

– Нравится? – смотрит она, хлопая невероятно пушистыми ресницами.

Диман просто в восторге от её вопроса и моей реакции. Он хлопает ладонями по своим коленкам, обтянутым «левайсами» за сто баков и комментирует:

– Предлагаю закинуться в мою фатеру и закатить междусобойчик с изысканными песнями лауреата Международного конкурса в Сан-Ремо господина Антона Комиссарова. Как? Звучит? То-то же! Ну, давай, давай, обнимай свою любимую половину и пошли, поехали, полетели истреблять гнусное настроение, навеянное промозглой Городской погодой!..

Первые полчаса, проведённые в его новой вишнёвой «девятке», я немел, задаваясь привычным, почти родным в последние два месяца, вопросом: «Интересно, чего же тогда я могу сделать и достичь?! Уж Дима-Димочка-Диман, разгильдяй по жизни, и тот катается на машине весь в золоте и с прицепом баб?!»

После шока курю, вникаю в шумы автомагнитолы и спрашиваю:

– Как же, Димка, всё произошло? Скинь с души бремя, похвастайся.

Не нужно быть знатоком человеческой психики. Ждал он этого вопросика, ой как ждал.

– Не торопись, ты. Всему своё время. Будет разговор. Отдышись, проникнись атмосферой… Ах, хороша Наталка, посмотри-ка! Так бы и скушал…

Весь мир сегодня перевернулся или я выпал в какое-то параллельное подпространство. Но это мои слова! Я ему об этом всегда твердил!

– Посмотри, ты, какая девка! – тычет он в ногу перстнем с брюликом на два карата.

Чего смотреть, я её и так мысленно поимел всюду, куда можно.

Квартира у него, конечно, соответствует. Всё последних моделей и модификаций – от вешалки в прихожей до ангелочков на обоях в спальне. Диман, как заправский домохозяин и вообще – «новый русский», быстренько отсылает барышень на кухню, а сам водит меня по комнатам, тыкает в пульты управления всяких там телевизоров, видеомагнитофонов, музыкальных центров, попутно щебечет об удачных сделках с инофирмами; аж целых два контракта заключил. Впрочем, мне это ни о чём не говорит, и я, обессилев от изобилия и роскоши, просто заявляю:

– Диман, давай короче. Тащи бутылку и два стакана – будем разгоняться, а то пожар… – многозначительно провожу рукой по горлу.

Диман застывает, говорит «айн момент» и распахивает дверцу бара.

Чего там только нет! Мартини трёх видов, шампанского – пяти, виски – четырёх, коньяки, ликёры «Мари Бризар» и «Айриш Мист». И водонька! Он кивает головой, показывая на стеклянную, разноцветную батарею: что?

– Сто грамм «Мари Бризар», сто грамм сливок, пятьдесят – апельсинового сока и семьдесят пять – водоньки. Ликёр мятный, водка русская. Всё смешать, лимон с сахаром на блюдечке. С золотой каёмочкой. Слабо?

«Ну – думаю – ошарашил. Ни в жизнь ему не справиться с моим заказом». Ничего подобного. Диман зовёт Люсю и в точности повторяет всё, что я сказал, а себе просит большой стакан клубничного сока.

Через десять минут, сидя на мягких креслах, посасываем трубочки в виде фунта стерлингов и говорим.

– …И на чёрта мне сдалась такая жизнь?! – это он о нашей работе. – С утра встал, бегом на полусогнутых за проходную. Вечером домой, жрать готовить, к телевизору на два часа и спать…

– Всё не так уж плохо, – возражаю я. – Бывают и другие интересы.

– Да брось ты, – Диман хмурится. – Газеты читаешь?

– Нет, – отвечаю.

– Ну, радио, телевизор там… Вот и представь, как я раскрутился на всё, – он обводит руками ковры и мебель, – это.

– А конкретнее? – мне хочется знать, чего стоит его благосостояние.

Диман ржёт.

– Ладно, скажу. Теперь уже можно. – Он молчит, а потом указывает на мой хрустальный бокал, который у меня в руках. – Всё очень просто, как говорит Макаревич. Спирт на заводе оптом, ларёк с «крышей», подвал для производства, тара по объявлению, а вода водопроводная…

– И как долго?

Диман поднимает палец вверх.

– Один год. За это время знакомства, подкупы, узнавание лазеек и… вполне официальный бизнес, как видишь.

– А душа, Дима, мораль, наконец… – коктейль потихоньку начинал своё дело.

– А ты, когда на углу бормотухой торговал, душу чувствовал? – его глаза за стёклами очков в золотой оправе стали ледяными.

– Да! Чёрт тебя раздери!.. Я согласился тогда из-за того, что хотел жизнь узнать со всех её необъятных сторон, понимаешь?! Это только ты думал, что я за барышом гонюсь…

Наши разгорающиеся прения прервали Люся и Наталка. Грациозно, словно лебеди, они внесли два больших овальных блюда. На одном находилась чёрная и красная икра в одинаковых розетках, ломти белого хлеба с фигурными кусочками масла, оливки и маслины, кета и горбуша (уж это могу отличить с закрытыми глазами), русский сервелат и швейцарская салями, голландский сыр. А также полуторалитровая «Столичной» с запотевшими боками, окружённая тонкими гранёнными стопками. На втором дымилась картошка, присыпанная петрушкой, сельдереем и грецкими орехами, утка, спрятанная среди яблок, помидоры, сметана и майонез. И посуда – тарелки, вилки, ножи.

– О чём спор? – мягко спросила Люся, переставляя содержимое на стол.

Диман гладит её по заднице и, моментально сменив выражение лица, отвечает:

– Да всё нормально. Давно не виделись, а здесь появилась возможность завершить старый диалог.

– Может, не будем ворошить старое? – Наталка расположила утку в центре. – Давайте просто отдохнём.

– Женщина всегда мудра, – заключает Диман и откупоривает бутылку.

Первый тост покатил за хозяина, как полагается в гостях и вообще в культурном обществе. Второй – за гостей, как принято там же. Третий – за женщин, потому что они, в конце концов, готовили закусь и вроде как ждали, что это будет замечено. Следующие два разогрели атмосферу до дружелюбной. Наталка пересела ко мне поближе и время от времени прижималась бедром. А я пялился на розовые кружевные трусики Люси, которые она непринуждённо демонстрировала, бросая томные недвусмысленные взгляды.

Диман почти не пил; его стопарь был едва пригублен. Сняв очки, он расфокусированным взглядом следил за моей мимикой, когда я рассказывал истории о братьях-кочегарах, и странно улыбался. Потом он что-то шепнул Люсе, и она вышла в смежную комнату. Не акцентируя внимания на подобных мелочах, я продолжал смаковать подробности и вдруг увидел, как Диман и Наталка заинтригованно смотрят поверх моей головы. Оборвав фразу на полуслове, медленно поворачиваюсь. И, как вы думаете, что же я там увидел, господа? Голая Люська прикрывалась двенадцатиструнной чёрной лакированной гитарой фирмы «Ибанес» с узким закруглённым грифом.

– Ха! – истошно заорал Диман. – Вот тебя и поймали, Антоха! Бери, пользуйся, играй, мать твою, выворачивай грешные души наизнанку!

Гитара перекочевала ко мне, а Люська – к Диману. При этом она раздвинула ноги, на мгновение, для вкуса. Ну, как можно петь о чём-то возвышенном?

Подстроив инструмент (можете себе представить, как звучит отличная гитара в умелых руках?), я всё же слабал. Такую балладу вточил на двадцать две минуты. О, да! Это неописуемо, господа.

Под последний аккорд плакали все четверо; Диман и Люська обнявшись. Наталка, опрокинувшись на спинку дивана. А я, словно гордый орёл, сам с собой. Оттого что стало грустно. Бывает, здесь ничего не поделаешь.

Димка молча встал, пошарил рукой под столиком, вытащил капсулу из-под сигары. Отвинтил пробку и сыпанул на руку белого порошка. Заткнул одну ноздрю, а другой со свистом втянул в себя крахмальную кучку, зажался, и минуты две сидел, не шевелясь.

– Всё, девчонки, давайте в ванну, – он убрал капсулу на место.

Наталка и Люся удалились.

– Давно на этом сидишь? – спросил я, отставляя гитару.

Давно. – Ответил Диман, надевая очки и становясь серьёзным. – Знатная штучка. Вот такие дела, Антоха… Ты, в общем, на меня не смотри, – Диман подходит к телевизору, включает его, видеомагнитофон и достаёт кассету, – развлекайся с Наталкой. А будет скучно – заходи к нам, – сверкнув очками уходит в спальню и, закрывает за собой дверь.

Вскоре туда же, шелестя махровым халатом, проплывает Люся, мельком взглянув на экран телевизора; там западная плейбойша обрабатывает двух волосатых суперменов. Наливаю себе водки на три пальца и залпом опрокидываю внутрь: «Пусть, – думаю, – мне будет хуже».

– Нельзя так много пить, Антоша, – говорит Наталка, подсаживаясь ко мне. – Можно желудок сжечь и печень посадить.

Она говорит, а с воздухом к моему носу приносятся немыслимые ароматы парфюмерии, аж до мурашек пробирает.

– Ты чем занимаешься? – спрашивает Наталка.

– Закусываю, – отправляю в рот маслину.

Она смеётся.

– Я не сейчас имею в виду, а вообще, – по жизни.

– Антропогнозией, физиогнозией, космогнозией и теогнозией, – это мой обычный ответ для не очень знакомых людей.

– Это в свободное от работы время? – никак не реагирует Наталка. Ей, похоже, до лампочки, чем я занимаюсь.

– Это вообще во время всего.

– А на гитаре давно играешь?

– Лет сто. Может, и больше. С каждым годом всё труднее считать становится – склероз, – показываю себе на макушку.

Здесь она рассмеялась надолго.

– А с тобой легко, – успокоившись и став необычайно строгой, говорит она. – Сейчас редко таких людей встретишь…

И после этого я растаял; не зря всё утро в голове вертелись сумасбродные мысли. Будто кони-скакуны понесли из меня всё наболевшее и тяготившее; и про одиночество своё рассказал, и про неудачи творческие, и коллег-пьяниц упомянул, кризис душевный, и на жизнь опостылевшую пожаловался, как на духу. Долго трепался, аж осип. И что же вижу? Сидит себе голая Наталка, ногой болтает, взгляд далёкий и туманный в порнографию Димкину вперился. И самое главное – не усмотрел на каком месте она меня слушать перестала. Наливаю на два пальца, чтобы по норме, выпиваю, и вместе с жжением в пищеводе находит некое такое подозреньице.

– А ты, – спрашиваю, потому что хочу развеять это самое подозреньице, – чем занимаешься?

Она прямо не ответила. Помялась сначала, для порядка, но желание клиента, как нам известно, закон.

– …Раньше таких, как я называли гетерами.

– Это – проститутка, что ли? – Выпалил я.

Наталка вроде как обиделась, но быстро отошла.

– Проститутка – это когда сунул, вынул, заплатил и пошёл. А я должна твои бредни выслушать, жрать приготовить, да после всего этого ещё и ножки раздвинуть, – она сгримасничала и налила себе водки. На три пальца минимум.

– Ясно, – говорю, – теперь всё ясно.

Вламываюсь в спальню. Диман лежит на кровати, раскинув волосатые тощие ноги, а над ним склонилась Люська.

– Диман, что за дела?

Оба отрываются от наслаждения. Диману надо отдать должное – не дёрнулся, не вскочил, лишь приоткрыл глаза.

– Люсенька, не отвлекайся, – и кладёт ей руку на шею. – Чего ты орёшь, как ненормальный, всё наслаждение сгонишь…

– Да наплевать на твой наслаждение! Ты считаешь, что я за деньги буду?!

– Ой, Антоха, если тебя это волнует, то за всё уже заплачено. Иди и занимайся любовью, не гневи Наталку. Она с третьего раза согласилась с тобой спать. Иди…

– Это и за мои песни заплачено, и за слёзы?! – разгораюсь я.

– Да брось ты… – Диман снова закрывает глаза. – Жалко тебе, что ли?

– Ну и сволочь же ты! – Говорю и чувствую, что грязно и подло обманут. Что-то нечистое с самого начала было во всём, какая-то фальшивинка, огрешинка.

Плюнуть бы на всё это да позабавиться как следует, но что-то взыграло во мне, взбеленилось супротив холеного блага и красивых тел. И ушёл, хлопнув дверью напоследок так, что в парадной стёкла звякнули.

Посидел на деревянной скамейке, покурил Димкиных сигарет. И нет, чтобы успокоиться, так словно бес попутал или кто там у них, вернулся «блудный сын», раздавать авансы пришёл.

Наталка по-прежнему сидела на диване, разглядывая почти пустую бутылку «Столичной». На меня даже не посмотрела. Молча подойдя, я расстегнул штаны, спустил до колена и, как это говорится в Камасутре: «партнёрша на локтях и коленях, а партнёр, стоя сзади», сделал своё дело.

Наталка не сопротивлялась; лишь тихо постанывала, причитая пьяным плаксивым речитативом: «Ну и падлы же вы, мужики, козлы противные… Ну и падлы… Ну и козлы…». А потом, чтобы хоть как-то подавить противную, липкую гадливость к себе и к миру, который олицетворял Диман, с размаху саданул «Ибанесом» о стенку – только щепки полетели. Кинул остатки в дверь спальни и теперь уже окончательно ушёл, скрипя зубами до боли в дёснах.

Прав был Великий Кочегар, говоря, что если находишься не в ладу сам с собой, то не найдёшь его нигде: ни в друзьях, ни на работе, ни в женщинах. «Они лишь временно будут помогать тебе и только до тех пор, пока сами балансируют на грани равновесия. А потом, сорвавшись, перестанут понимать тебя. Не ты первый, не ты последний».

Всю дорогу до дома пройдя пешком, я тщательно пытался успокоиться, как-то оправдаться в собственных глазах и почти протрезвел. Всё бы хорошо, но, зайдя в квартиру, первое что увидел – лужа на полу, в которую медленно капало с потолка. Исполнившись решимости кого-нибудь отправить на тот, как представляется, лучший свет, я взлетел по лестничному пролёту к квартире, расположенной надо мной. Дверь туда болталась сквозняком. Возможно, это удержало меня от кровопролития, потому что, беспрепятственно проникнув на чужую территорию, я подумал: залезли воры и второпях кое-что опрокинули. Но увидел, однако, следующую картину.

Посередине комнаты располагалась старая оцинкованная ванна, доверху наполненная водой и забитая пол-литровыми бутылками. Рядом стояла шеренга литровых полных. Этикетки говорили, что это спирт «Онежский» и «Роял». Несколько бутылок было опрокинуто. Далее валялись пластиковые пятилитровые канистры, неровные стопки этикеток от водки, картонный ящик с крышками-бескозырками и, похоже, две закатывающие машинки – прямо производство по розливу алкогольных напитков. В углу, на полутораспальной тахте без ножек возлегали двое; кто именно мужчины или женщины, разобрать не удалось, но нога в дырявом носке одного (или одной?) из них упиралась в опрокинутую канистру, из которой ещё сочилось. Быстро подняв её, я на всякий случай заглянул в ванну – там тоже были одни пустые бутылки. Незамедлительно рванулся к себе, не забыв захлопнуть чужую дверь – пусть отдыхают спокойно. И только подойдя поближе к образовавшейся луже, наконец-то понял, что капало с потолка. Подставив банку, благо далеко ходить не надо, я поимел грамм так четыреста чистейшего халявного спирта, причём прошедшего очистку через известняковый фильтр.

Убирая остатки потопа, во мне уже смаковал пиршество Некто, которого до сегодняшнего дня я не знал. После контрастного душа он пил чай со спиртом на лоджии и плакал, натурально, навзрыд, сморкаясь и всхлипывая. А я, уничтоженный и попранный, затаившись, наблюдал, понимая, что это одно и то же существо, которое все привыкли звать Антоном. Переправив четверть имеющегося спирта в организм, я выключился прямо на плиточном полу, зациклившись на мысли, что скоро получка и неплохо бы сходить с ребятами в баню.

Хроника № 5

Солнце, играя на позолоченных куполах Никольской церкви, ласкало небосвод своими лучами, но уже не грело. Опавшие листья багряными осколками дополняли палитру поздней осени и навевали лёгкую меланхолию. Ветерок, проскользнув между оголённых ветвей гордых деревьев, расшевелил несколько оранжевых куч, собранных накануне дворниками, и подхватив наиболее понравившиеся листья, бросил их в канал.