Кочегарские хроники

– А как же. По инструкции деда. На вкус чем-то еловым и сладким отдаёт и вроде с градусами.

– А голова прошла? – интересуется Лёша.

– Потому и рассказываю, что прошла. Не сразу, естественно, пару минут поболела и перестала.

– А у корешков твоих?

– У них не болела. Он потом объяснил, что им для профилактики давал. Обычное дело говорит, – очищение.

– Разными дозами?

– Ну да. Сашка тоже удивился, мол, чего это всем по-разному налил. А дед только посмеялся, но сказал почему.

– Ну и? – Лёшка наливает ещё по пятьдесят грамм.

– Потому что мы все, разные!..

– Ты хочешь сказать, что тебе надо наливать побольше?!

– Да нет, – смеюсь, – до меня позже дошло. Ведь одному, чтобы напиться, в смысле – утолить жажду, надо сделать четыре глотка, например, чая, а мне двух бокалов мало будет…

Иван задумчиво водит пальцем по краешку стакана и говорит мысль, достойную уст самого Великого Кочегара:

– Как мало мы о себе знаем.

– И я о том же. Сашка у него про другое спросил; он любитель вопросиков с подковыркой. «Почему разным людям делают прививки от болезней одинаковыми дозами?» Тот наклоняется к нам и тихо отвечает: «Это просто преступление». И улыбается…

– Это где ты говоришь? – спрашивает Иван.

– Глубинка. Периферия… – Наливаю «кочегарского» чая. – После этого свидеться больше не довелось, но, что характерно, ни разу не угорел за последнее время.

Лёшка советует:

– Сплюнь и постучи по дереву.

– Да, ладно – отмахиваюсь я.

Потом мы ещё пару раз закидываемся в топку и доводим веники до их нормального послебанного состояния. Когда тела начинают дышать порами кожи, мы идём мыться. А на столе, между прочим, остаётся на донышке в большой, учитывая, что есть ещё и маленькая. Пить уже никому не хочется. Разве что Лёшке, но он человек компанейский и не станет употреблять водку в гордом одиночестве, говоря по-кочегарски: «сам на сам».

Безжалостно выливая остатки в дренаж*, мы убираем пустую бутылку под фундамент котла (там негласный склад стеклянной посуды) на случай, если кому-то не хватит до желаемой суммы. Полную Лёшка уносит в кабинет на будущее, не забыв предложить, её откупорить. Иван смеётся и спрашивает:

– Какой смысл тогда было выливать остатки?

Лёша отвечает что-то о бессмысленности жизни и порядка. А я посмеиваюсь про себя: никто не сомневался, что он не остановится на достигнутых вершинах.

– А, может, всё-таки… – смотрит он на нас, стоя на лестнице.

– Лёша! Хочешь – пей, мы подождём. Какие проблемы?

Но Лёша уходит и чувствуется: настроение у него слегка портится.

За проходной, пожав друг другу руки, мы расходимся в разных направлениях.

ИЗ РАЗМЫШЛЕНИЙ А. КОМИССАРОВА

Сейчас уже нельзя сказать точно, была ли та парилка отправной точкой в моём путешествии по миропониманию или всё случилось, когда родители зачали меня. Своего первого похода к вратам парной я не помню, а все остальные столь же экзотические, как парилка в деаэраторе*, в палатке на берегу реки…

Не осталось у меня такой яркой и детализированной картины. Только череда объединённых воспоминаний. Может так устроена человеческая память – отбирать и ставить изначально то, что помогает ей анализировать будущее. Или же мне свойственно проскальзывать сквозь события, наполняться их флюидами и, спустя промежуток времени, на волне эмоций и переживаний осмысливать содеянное.

«Всё это так, – подтверждает внутренний Голос, – но вспомни беседу тет-а-тет с Великим Кочегаром, мудрым и просветлённым. Разве не он напомнил тебе, что свойство людей теряться в необычайно широкой полосе событий, является просто их естественной реакцией защиты. Мир необъятен и просторен, а ты, как представитель людского рода, не являешься исключением. Ты тоже в какой-то мере пугаешься этой необъятности, хотя и чувствуешь, что она – твой, может быть, единственный приют».

«Это не решает моих проблем и противоречий», – отвечаю я, но Голос, посмеиваясь, уходит.

Пока его высказывание остаётся свежим – спешу зафиксировать на бумаге. Где-нибудь пригодится, если не потеряется среди подобных записей.

Я выхожу на лоджию. Закуриваю. Спешу насладиться панорамой вечернего Города. Это не тяга почувствовать себя частицей, принадлежащей к яркому, огромному, движущемуся и мигающему. Это – необъяснимая тоска, полученная в наследство. Тоска, которую ты вынужден нести на себе, как крест, от которого не избавиться.

И, когда приходит это состояние, – внутренняя чистота и летучесть образов-мыслей, которыми можно с лёгкостью управлять, – надо заваривать чай, садиться за стол, оставляя один-единственный светильник, и писать. Уноситься в мир, тобой создаваемый, где путь вьётся под ногами просто и незаметно, а даже самые мерзкие и отвратительные герои являются частью тебя…

Но здесь раздаётся телефонный звонок.

Хроника № 2

«Выброшу этот телефон, к чёртовой матери!» – твёрдо решаю не подходить к аппарату. Пластмассовый ублюдок звонит уже в семнадцатый раз. Надо же! Не лень кому-то. Как только запас терпения истощается и ноги напряглись, чтобы подняться, – звонки тут же прекратились. Поскольку всё равно собирался вставать, выдёргиваю вилку из розетки и облегчённо возвращаюсь к столу – продолжать работать.

Вообще, телефонные звонки – это особый вид нервирования человеческой цивилизации, хотя при некоторых обстоятельствах оказывают лечебный эффект.

Как-то выпало нам с Иваном семь вахт стоять на Южной площадке (это я сейчас точно говорю, что семь, а тогда думалось – весь сезон вместе оттарабаним). Разговорились о том о сём и, как бы невзначай, сошлись на этих самых звонках.

– Вот, – рассказываю, – случай забавный был. На Динабурге старшим стоял…

– Главное – упомянуть про старшинство. – Иван поднимает палец вверх.

– …Не перебивай, – как бы обижаюсь я. – Часа в два ночи звонит телефон. Кто? Чего? Прикидываю и никак в толк не возьму, но трубку снимаю. А в ней такой жизнерадостный мужской баритон: «Привет, боцман!..»

Иван пьёт чай и после моих слов успевает им поперхнуться. Я терпеливо выжидаю, пока он прокашляется, высморкается и продолжаю:

– Оборудование у нас, сам знаешь, корабельное: пол палубой зовут, а туалет – гальюном. В общем, стараясь попасть в тон, отвечаю: «Привет, старина». После трёхсекундной паузы следует вопрос: «Как ты там, скучаешь?..» Ёлки-палки, конечно, скучаю и спать к тому же хочу! Потому отвечаю: «Ага…» На сей раз пауза больше. «Так, приезжай, – в трубке звучит, – у меня здесь девочки». Раз дело принимает такой оборот, я всякие-разные варианты прокручиваю и перебираю, но отгадать, кто звонит, никак не могу. Спрашиваю: «Куда приезжать-то?..»

Иван громко смеётся. На шум выбегает аппаратчица – у нас, знаете ли, кто долго проработал, ориентируются по слуху, потому что, когда всё работает нормально, то стоит однообразный гул, а коль что-то случается, то всякие шумы вплетаются в общую картину. Вышла, постояла, покрутила пальцем у виска и ушла.

Иван пожал плечами, но смеяться перестал. Пока.

– На том конце провода окончательно созрели для вопроса: «Куда я попал?» И задали. «В котельную, – отвечаю, – куда же ещё». На том всё и закончилось…

Иван разочарованно разводит руками.

– Что же ты, надо было поактивней…

– Какой там! Спать я хотел…

Минуты две сосредоточенно смотрим на водоуказательные колонки*, задрав головы.

– У меня интересней прикол был – говорит Иван. – Кстати, ситуация аналогичная. Представь: глубокая ночь. Я, умудоханный за день всякими-разными делами, спокойно опочиваю в собственной постели… Телефонный звонок. – Он входит в описание ситуации и начинает представление театра одного актёра, где вполне сносно может изобразить себя, постель, телефон, звонок. – Первый я, естественно, не слышу. На второй слабо реагирую, на третий – открываю глаза, на четвёртый…

– Иван, – молю я, – финал, давай финал.

– Ага. – Он прихлёбывает из своей кружки. – Ты меня заставляешь второй раз выходить из образа… Снимаю трубку. Нежный, непорочный девичий голос спрашивает: «Можно говорить?» Я спросонок, не разобрав, что к чему, даю согласие. И здесь начинается. «Вы знаете, – рассказывает, – у меня большие неприятности. От меня ушёл парень, с которым я дружила, и теперь весь смысл жизни улетучился… Я, наверное, покончу жизнь самоубийством…» Представляешь?! Сон, конечно, говоря её словами, улетучился и в порыве души отвечаю: мол, не сто́ит спешить делать скоропалительные выводы; это не конец света и, ни в коем разе, не конец жизни… И вдруг меня осеняет: «Куда звоните? – уточняюсь. Как куда, – девушка удивляется, – в ночную службу доверия. А это квартира, – на автомате сообщаю ей». И всё. Короткие гудки…

– Есть продолжение? – спрашиваю я, потому что такие истории с ним почти никогда не заканчиваются так резко.

– Ага, – кивает Иван. – На следующий день стал вычислять этот самый телефон службы доверия.

– Ну?

– Что, ну? Одна последняя цифра в наших номерах не совпадает, а на станции механики забывают спиртом контакты смазывать. Вот и попадают ко мне. – Он закуривает и продолжает. – Здесь индус какой-то звонил на днях, жаловался, что кушать плохо стал…

Это надо было слышать, каким тоном произносилось «кушать»! Я так сразу на пол лёг от смеха; минут пять успокоиться не мог.

– Ну… Ну!.. Финал!!!

– Чего финал. Говорю: «Вы не туда попали, но у меня, в принципе, время есть, можно пообщаться».

– И согласился?

– А как же. Проблему решили за полчаса.

– Да-а… – выдыхаю я, а на память приходит ещё один звонок. – Дело было там же, в прошлом сезоне, по-моему. Только присел на горшок (а-ля Генуя), настроился. Дело, сам понимаешь, несуетное и требует спокойствия… Телефонный звонок. Как тут не издать вопль огорчения?! Ладно, иду, поднимаю трубку. Медовый женский голос здоровается и тут же переходит к сути дела: «Это номер?» Мои мысли заняты немного другим, но соображают: если есть телефон, значит, есть и номер, правильно? «Да» – говорю. Голос в замешательстве. «Ну, – подбадриваю я, – сообщайте. Я по поводу… массажа, – сообщает. Не понимаю, конечно, какого, но хочу понять, – ну? Можно приходить?..» Быстренько рисую картину в воображении: прекрасная обладательница голоса делает мне массаж. Таиландский. Поскольку такой разворот меня устраивает, то отвечаю: «Конечно». Голос тихо уточняет: «Презервативы с собой брать или у вас есть?..» Сдался, старик, честное слово сдался. «Извиняйте, госпожа массажистка, так вот и так, ошиблись вы номером». А она настаивать не стала и канула куда-то в телефонные провода…

Иван молчит. Может, фантазирует или дорисовывает в мозгах то, что я не успел, а потом, очнувшись, спрашивает:

– И дальше?

– Что дальше? – удивляюсь, ведь тема закрыта.

– Кайф восстановил?

– Слушай, точно! – и быстро лезу в стол за газетой.

– Да там есть, – машет рукой Иван.

Я удаляюсь на второй этаж – восстанавливать за прошлый раз.

Вот так, с шутками и прибаутками стоим ночную смену.

* * *

Время перевалило за три часа ночи. Мы пытаемся спровадить друг друга спать. Однако оба дома выспались и сидим, как филины по разные стороны стола, таращимся в книги, пытаясь извлечь крупицы мудрости.

Официально читать у нас не разрешается. Старший мастер предупреждает постоянно: «Поймаю – урежу в зарплате». Ловил, конечно. Он мастак ставить капканы подобного рода. Но и мы не лыком шиты. Ночью можно без подстраховки: дежурный – свой человек – не заложит. А днём всё делается до гениального просто. Длинная суровая нитка привязывается за верх входной двери. Причём на Центре и Юге по две входных двери, соответственно, и ниток столько же. Пропускается через что-нибудь высокое и ложится на книгу между страниц, на край привязывается клочок бумаги. Дверь открывается, бумажка на нитке вылетает из книги, и ты знаешь, что кто-то уже в пути. Может быть, с мыслью о капкане для тебя. Спокойно убираешь книгу (журнал) в стол и делаешь умный вид.

Одно время звонком на Юге служил пёс Фокс. Здесь можно было даже схватиться за какой-нибудь клапан и усердно пытаться стронуть его. Бывало и такое…

– Надоело читать! – орёт Иван и, захлопнув «Конана» Говарда, вскакивает.

– Чайник поставь, свеженького заварим, – предлагаю я.

– Да сколько можно… – возмущается Иван, но просьбу выполняет.

По норме. Два чайника за смену и три раза обязательно купеческого, кочегарского.

Иван садится снова.

– Пойти отлить, что ли? – сомневается он, посматривая на уровень воды в деаэраторе, и, надумав, уходит.

Может быть, и не было надобности упоминать о столь интимном желании вслух, чтобы не коробить воображение читающего; в конце концов, у каждого свои представления о том, как надо собираться в отхожее место. Но, позволяя себе столь простое изложение, замечу – необходимо чётко представить себе выражение и мимику Ивана до того, вовремя и после. Обычно – это суета вначале и успокоенность затем. На сей раз Иван нарисовался в проходе с расстёгнутыми штанами… Его никак нельзя назвать успокоенным. Что-то загадочное и тайное вытягивало лицевые мышцы. Я всерьёз обеспокоился: не наделал ли в спешке в штаны? А что, случалось и такое (не с Иваном, правда).

– Ты чего? – спрашиваю я, а в груди появляется холодок страха.

– Где я?!! – орёт он, застёгивая штаны.

«Всё, – думаю, – начитался парень книг и в клинч вошёл».

– Ты чего? – снова спрашиваю, а самого в пот бросает. Надо же, какие перемены за одну вахту – от хохота до ужаса.

– Где я, понимаешь, где я!

И тут потихоньку начинает доходить. Из-за гула и свиста над головой (пять метров выше и РОУ*) слово «идея» слышится как «где я», а нужная для понятия интонация теряется в шуме.

– Какая? – облегчённо вздыхаю я.

Иван не отвечает. Он заваривает чай, наливает, сластит и, прежде чем начать рассказывать, долго-долго смотрит в глаза.

– В каких ситуациях тебя достают телефонные звонки?

– В смысле? – пытаюсь понять, куда он клонит.

– Попробуй собрать ситуации, когда они раздавались, и выведи формулу.

– Ничего не понимаю… Чего ты хочешь?! – раздражаюсь я от собственного бессилия.

– Ладно, – он откидывается на спинку стула и уже медленнее продолжает. – Просто один случай вспомнил… С месяц назад… Решил я попробовать практику медитации и, часа в два ночи, уселся перед зеркалом, уставился на воображаемую точку посередине лба и попытался замкнуть на пустоту поток собственных мыслей, почти по чань-буддизму. Может, час сидел, может, больше – неизвестно. В такие моменты время не ощущается. Неожиданно раздаётся звонок в дверь, знаешь, хлёстко так, я бы сказал – необычно. Срываюсь, открываю – стоит девица лет семнадцати, расфуфыренная, накрашенная и пьяная. Улыбается во весь рот, в руках сигарета.

– Позовите Серёжу, пожалуйста.

– Нет здесь никаких Сереж, – возмущаюсь и пытаюсь дверь закрыть, а она выставляет ногу и снова: «Пожалуйста, он очень нужен…» Повторяю ей терпеливо, что такой здесь не проживает. А она, как заведённая, позовите да позовите. Короче, дошло до того, что распахиваю дверь настежь, и говорю: «Смотри, найдёшь – десять тысяч дам». Что ты думаешь? По-идиотски рассмеялась, сказала: «Ну, ладно». И убежала…

– Продолжение есть? – интересуюсь я, пытаясь усмотреть в этом что-то связанное с телефонными звонками.

– Есть. Этажом выше какой-то бутлегер живёт. Серёжа. Хотела, наверное, его, но попала ко мне.

Некоторое время оба молчим.

– И что за идея тебя посетила?

– Идея в том, что в наших случаях это происходило в самые неподходящие моменты, – заключает Иван и начинает расхаживать, почти бегать перед котлом; взад-вперёд.

Моментально, словно улей тронули, ко мне приходит масса историй, когда тот или иной человек иногда и вовсе случайный, основательно портил настроение.

Здесь появляется аппаратчица с капроновыми бидончиками – взять пробы котловой воды на предмет щёлочности* и очищенной на жёсткость*.

– Вы чего разорались? – недовольно спрашивает она и, естественно, не дождавшись ответа, проходит к фильтрам.

Иван показывает ей вслед язык и разводит руками: что я говорил?..

А я вспоминаю, как однажды ехал в трамвае на работу и про себя разговаривал с героями «Свечи перед запертой дверью». Слышу, бабулька поливает меня чуть ли не матом. Я, такой-сякой-молодой, место не хочу уступать. Встаю, извиняюсь. Унижен и растоптан, конечно, но креплюсь. И, как вы думаете, что вижу? Двойное сиденье сзади меня свободно! Народу в трамвае человек десять, никак не больше. Это ладно незнакомый человек, старый. Может, у неё не все дома. Здесь покруче история происходила.

По весне, аккурат перед Великим постом, посетила мою голову интересная мысль: не попоститься дней эдак двадцать – тридцать? Попробовать, так сказать, себя испытать.

Готовился целую неделю: халвы накупил, сухарей насушил, какие консервы мясные были в доме – съел, даже с получки решил на литр мёда потратиться. В последнюю ночь курить перестал и все оставшиеся пачки выбросил, чтобы не искушали.

С утра пораньше всё и началось.

Сначала приехали знакомые, которые у меня вообще никогда не были. Повод, естественно, имелся солидный – в гости, познакомиться поближе. Литр они выпили, это я ещё стерпел, но, когда достали второй и наехали так конкретно (не выпьешь – обидишь), то пришлось показать ребятам порог. Ушли.

Почистил картошечки, отварил, заправил подсолнечным маслом и только ложку ко рту… Нарисовался Гришка пьяный в смерть. Пробубнив что-то вроде: «прости, браток» и «жена выгнала», вырубился прямо в коридоре. Ладно, и это съел. Перетащил э… туловище в комнату, уложил. Пока возился – картошка остыла. Слопал холодную. Настроение, сами понимаете, где. Ничего, сел на кухне читать.

Телефонный звонок…

Неохотно снимаю трубку. Звонит Марина – старая подруга (в смысле давнишняя). Хочет меня лицезреть. Говорит, что проблемы с одним молодым человеком (половые, скорее всего), посоветоваться надо.

– Хорошо, – соглашаюсь, – приезжай, но имей в виду, что я на посту и поэтому ничего такого.

– Ладно, – смеётся, – не буду. Только не на посту, а пощусь…

Ей до меня с час добираться: барышня предпочитает передвигаться исключительно наземным транспортом; в метро её гипервентиляция мучит. На проделки рогатого ссылается, мол, его царство. Хотел к её приезду марафет дома навести. Хотел…

Завалились ребята – раньше в одной команде вместе играли. Этим бесполезно объяснять, постишься ты или нет – всё едино. Надымили в полный рост. Потом Маринка подоспела, раскрутила братков на литр. Потом Гришка оклематься соизволил. К вечеру гудеж стоял корабельный. И эта грешная масса так допекла, что, осушив стакан, я горячо высказал личное мнение относительно их появления, а потом стал по очереди выяснять отношения. Через два часа они, конечно, ушли, но моё настроение и растоптанный вдребезги пост уже не вернуть…

– Ну и как? – вырывает меня Иван из плена размышлений.

– Интересная штука получается…

– Я здесь кое-что прикинул. – Он стал рассказывать истории из жизненного опыта.

За семь вахт, что стояли вместе с Иваном, мы составили целый трактат о людях, которые появляются в самые неподходящие моменты, и попытались их классифицировать.

В первый разряд занесли незнакомых, чего-то от тебя желающих в бытовом плане: стрелков сигарет и спичек, узнавальщиков времени, адресов, особо разговорчивых и тому подобных.

Во второй попали знакомые, появляющиеся не вовремя, и рабочее начальство, поскольку оно тоже всегда приходит не вовремя.

В третий, как ни странно, пришлось зачислить себя.

Я хоть и серьёзно относился к этому занятию, но первоосновой держал познание людей, ситуаций, жизненных условий – для набора опыта. А вот Иван ко всему подходил основательно и хотел построить на своём открытии философскую работу.

– А ты не думаешь – спросил я, когда писанина была закончена, – что всё это имеет место в трудах психиатра, защитившего диссертацию по маниакальному синдрому с ярко выраженной формой преследования на бытовой почве, а?

Иван смотрит на меня таким взглядом, что мне и вправду, кажется, будто он сумасшедший. Или я «поехал» и всё видится совершенно иным.

– Дурак ты, Антоха, – заключает напарник. – Кто тебе может приклеить ярлык психа, если ты этого не хочешь?

– Логично, – соглашаюсь я, – но ты же приклеил.

Иван улыбается.

– Но ты же не считаешь себя им.

– Не знаю, – честно признаю́сь я.

ИЗ РАЗГОВОРОВ НА ЛОДЖИИ

Моя лоджия – это феноменальное место в квартире. Её ничтожная квадратура вместила в себя столько бесед, исповедей, споров, декламаций и откровений, что, сковырнув один квадратный миллиметр, можно смело садиться, писать книгу.

Моя лоджия – это перекрёсток всех дорог в квартире. Сюда стремятся с полной головой мыслей, с открытой душой, с новым стихотворением или романом.

Но пора, наконец, извлечь некоторые её тайны из бетонных недр.

По воле случая довелось мне общаться с экстрасенсом (хотя сама она предпочитает называться биоэнергетикой).

Человек я любознательный и разговорчивый, потому вопросов много задаю.

Биоэнергетик – сильная, темноволосая женщина тридцати лет. Раскрыла способности сама, без посторонней помощи. Лечила массу всяких болезней, но объяснить свои действия не могла. На тот момент.

– Настя, – спрашиваю, – как ты реагируешь на человека, который беспардонно прерывает твоё сладкое сновидение? Берёт и нагло трясёт за плечо?

– Это не он, а тёмные силы через него, – тут же отвечает Настя. – Значит, или в моём биополе пробоина, или оно после сеанса недостаточно хорошо очистилось…

– То есть осталась связь с больным? – уточняю я.

– Да.

– А если кто-то спрашивает время, когда ты вскакиваешь на подножку трамвая?

– А… Это – фантики.

– Кто? – изумляюсь я.

– Фантики. Вампиры. Люди, которые не могут жить без энергии другого человека.

– По твоим раскладам людей можно разделить на вампиров и доноров?

Немного подумав, Настя отвечает:

– Вполне.

– И большинство этого не осознаёт?

– Думаю, что нет.

– Ты к кому себя относишь?

– Ни к кому. Если даю энергию, то сознательно, как сейчас. Но если беру, то понимаю для чего. В большинстве случаев, конечно, даю…

В другой раз, благо случай подходящий был, довелось нам вернуться к теме. Сухенькое под рукой имелось. Подогретое, с сахаром. Сидим, попиваем нечто похожее на глинтвейн.

– Как объяснить такой момент: набираю я номер Ивана, желая услышать его голос и поделиться снизошедшей идеей глобального порядка, а попадаю аккурат в тот момент, когда он подносит ко рту столовую ложку свежеприготовленного борща?

Настя улыбается.

– Ты, Комиссаров, одними вопросами сыпешь, а разбираться в них других заставляешь.

– Надо же сравнить.

– Хорошо… Попробую. Имей в виду – это моё личное мнение…

– …Основанное на мнениях других! – заканчиваю я.

– Тьфу ты! – злится Настя. – Ты будешь слушать или подтыривать?

– Всё, всё. – Поднимаю руку. – Я весь превратился в большое ухо.

Она успокаивается, две минуты молчит и после говорит.

– Все люди между собой связаны: кто больше, кто меньше, но все. И за свою недолгую жизнь стараются связи укрепить. Бывает, по прошествии лет, о ком-то и думать забыл, а он напоминает о себе самым неожиданным образом… – Настя замолкает, но я чувствую, что сейчас она расскажет личное и важное. – У меня друг детства был, первая любовь. Мы лет восемь дружили. Всё так искренне, честно было, но… Так получилось, что он после армии на другой женился, я за другого замуж вышла… И тут однажды зашла в магазин за чем-то, – уже не помню зачем… Подходят двое мальчиков и спрашивают, как пройти на Маршала Говорова. Я, конечно, объяснила, показала. И только они отошли – вспоминаю, что фамилия-то у друга – Говоров и, самое интересное, – день рождения у него в этот день был… Время идёт, а узелки-ниточки, которые нас связывали, остались…

– И что же делать?

– Не завязывать, не создавать их…

– Эге, нет! – возражаю. – Поскольку все мы общаемся, этого, мадам, не избежать. По-твоему, получается, надо в леса бежать, отшельником становиться!..

– Глупый ты, – треплет она меня по плечу. – Мы подсознательно хотим этих узелков-ниточек. Когда начинаешь осознавать, что они тебе ни к чему, приходит понимание, как этого избежать. Может, для кого-то уединение в лесу как раз и будет самым нужным и необходимым.