Кочегарские хроники

Облюбовав скамейку посередине аллеи, мы умиротворённо наполняли свои лёгкие табачным дымом, не забывая, естественно, о желудке, который в произвольной последовательности впитывал нарезанную колбаску, кусочки хлеба, рыбу холодного копчения и, конечно же, водочку.

Редкие прохожие относились к подобной картинке с пониманием, а некоторые и с явной симпатией, так как многие в этом районе знали, что сегодня «день адмиралтейца», то есть получка. И после трудового, наполненного суетой и физической работой, дня нормальные мужики имеют полное моральное право расслабиться и опрокинуть стаканчик какого-нибудь благородного напитка.

– Лёша, наливай поменьше. Я такими дозами не привык, – в третий раз попросил я и в несколько глотков опустошил стаканчик.

– Хорошо. В следующий раз поменьше будет, – снова согласился со мной Лёшка и налил Сане.

Шурик лёгким движением руки, почти мановением, поднёс стаканчик к губам, резко перевернул его и вернул.

Я часто слышал фразу «и ни один мускул не дрогнул на его лице», но постичь всю её глубину и содержательность мне помогли именно такие профессионалы (в самом хорошем смысле этого слова) пития. Я специально пробовал пить холодный чай перед зеркалом – никакого эффекта. И кадык двигается, и подбородок провисает, и щёки растягиваются. А здесь даже веки не шевельнулись, – взгляд как был прикован к Николе, так и остался. Грамм девяносто за раз.

– Санек, ты хоть вкус чувствуешь, когда пьёшь?

– А как же, – растягивая гласные, отвечает Шура и, протянув ладонь (раза в полтора больше моей), выбирает бутерброд потолще. – Приятная водочка.

– Ты её как воду…

– Ну, с моим-то опытом…

Надо признать, что опыт у него действительно богатый. Саша, как почти всё старшее поколение кочегаров, пришёл на котельный участок с флота, где честно отходил десять лет: сначала матросом, а потом «сундуком». Воспитанный на «шиле», одеколоне и браге из пожарных огнетушителей, он имел полное право считаться специалистом в этом немаловажном для русского человека занятии.

Санек, как опытный скалолаз, медленно, но верно доходил до своих высот, и казалось, что делает это только ради одного – из-за облаков выглянуть на уже далёкий, живущий собственной жизнью, океан. Взглянуть, улыбнуться своим мыслям и вернуться к нам, сухопутным.

Лёха же, пройдя три года срочной и вернувшись высоким, спортивного вида старшиной второй статьи, в совершенстве изучив машинное отделение крейсера «Жгучий», не смог с таким успехом постичь премудрость застолья и поэтому достигал финишной черты со скоростью спринтера. Говорят, что когда он не был мастером, то не пил вообще. Бегал на заводских спартакиадах, ходил на лыжах марафон и тягал штангу… Всё это в далёком прошлом, и я, зная своего мастера уже много-много лет, редко вижу его не пьяным или не с похмелья.

– Интересно, есть Бог или нет? – созерцание куполов настроило Саньку на определённые размышления.

– Нет! – Лёшка, поддав, становился не в меру категоричным, когда дело касалось потустороннего, работы и женщин. – Экстрасенсы есть, колдуны есть. Бога – нет.

– А зачем тебе-то это, Санек? – Я тоже смотрел на купола.

– Как зачем? Грешу я или не грешу? Чего душа моя хочет, что мечется, как прокажённая? Если нет Бога, то и её, курвы, тоже нет. Значит, со всеми остальными я как-нибудь разберусь. А если есть… – он замолчал.

– Ладно, мужики, давайте по – последней и по домам, – Алексей протянул мне стакан.

– Лёшка, я же просил поменьше! – Вздохнул я. – Не пью я по столько, ёлки-палки!

– Как скажешь. – Не стал спорить Лёша. – В другой раз поменьше будет.

– Куда торопиться – это, Санек не насчёт «по – последней», а относительно «по домам». – Антоха, сгоняй за мэтром.

– Сейчас зажую только.

– А зачем церкви тогда, если Бога нет? – Саню не оставляла мысль «разобраться в себе» но, что ответил Лёшка я расслышать не успел.

Ларьки, в которых продавались четвертинки, поллитровки и мэтры, надёжно расположились на площадке за Новоникольским мостом, перекинувшим своё тело через Крюков канал, куда я и направился лёгкой покачивающейся походкой.

Не знаю почему, но настроение в эти минуты у меня было прескверное. Может быть, вопрос, заданный Саней совершенно не ко времени и не к месту, нарушил внутреннее спокойствие, только-только навеянное осенью. Или осознание того, что я совершенно не нужен здесь, в компании чужих мне людей, с которыми, если и связывает что-то – это необходимость отрабатывать добровольно-принудительную повинность за проходной.

А, может быть, чувствовалось, что желание расслабиться и испытать новое и приятное, скорее всего, опять закончится головной болью. В такие мгновения я страстно жаждал войти в храм, упасть на колени перед иконой Божьей Матери и, размазывая по щекам слезы, пожаловаться ей на всю свою жизнь. Но, будучи пьяным, сделать этого не мог по каким-то моральным соображениям, а трезвому эта мысль казалась неискренней. Сразу вспоминался разговор с одним «голубым» музыкантом, некоторое время певшим в церковном хоре.

– Знаешь, – нежно ворковал он, куря на лоджии и стыдливо глядя в мои глаза, – сейчас столько геев среди священнослужителей. Эта профессия входит в тройку лидирующих, вместе с врачами и учителями.

– А как же танцоры балета?

– Ну… Это – элита.

– Тебе что, предложения делали в храме?

– Нет, но я в таких вопросах психолог. Голубых сразу видно… – и смущённо улыбался.

Очень хочется думать, что психолог из него никудышный, но всё равно неприятно…

Зажав под мышкой бутылку «Фанты» и прижимая свободной рукой литр «России», уютно спрятавшейся в кармане плаща, я возвращался к своим собутыльникам. Они ожидали на прежнем месте, но что-то в их позах заставило насторожиться. «Поругались, что ли?» – подумал я.

Саня, краешком глаза заметив моё появление, постучал ладонью по скамейке и прижал палец к губам. «Садись быстро, только тихо», – расшифровал я.

– Что случилось?

Лёха кивком головы указал на зажатую между двумя толстыми тополями скамейку.

– Что делает, подлец, а? – возмущённо произнёс он.

Проследив за их взглядами, я обнаружил сухощавого мужика лет сорока в клетчатой расстёгнутой рубашке. Посмотрев ниже, я обнаружил также, что он расстегнул не только рубашку, но и свои видавшие виды джинсы и, спустив их ниже колен, сверкая волосатой задницей, чем испохабил всю прелесть осеннего пейзажа, вьюном вертелся вокруг лежавшей на скамейке дамы неопределённого возраста. Признаться, подобное порождало во мне не очень приятные воспоминания.

– Ты только ушёл, как он эту… – Лёша запнулся, – приволок и всё старается примоститься поудобнее.

– И что?

– Пока не выходит. И сзади пробует, и спереди, стервец…

Мужчина, не обращая внимания на робкие потуги своей подруги, избежать определённого процесса, пристроился сзади и стал дёргаться. Сашка плюнул.

– Давай, Антоха, наливай. Нечего на эту мразь пялиться.

Лёша по-хозяйски отобрал бутылку и, изредка бросая взгляд на скамейку с совокупляющимися, налил в стакан.

Мужичек тем временем издал победный возглас и, не обращая внимания на свою партнёршу, стал одеваться. Вид он имел удовлетворённый и, можно сказать, счастливый. Подняв с пожухлой травы куртку пепельно-бурого цвета, он застегнулся. Бросая по сторонам взгляды, вышел на середину аллеи, держа курс прямо к нам.

– Если что-нибудь скажет, то я его… – Саня опрокинул в рот содержимое стаканчика.

– Шурик, только покультурнее, хорошо?

Шурик что-то пробормотал.

– Му-зы-ки, – этот кобель ещё и буквы не выговаривал, – дайте закурить. Так хоцется, аз всё тело цесется.

– Пшёл, гад, отсюда, – Саша был сама вежливость. – Ты, козлина, хоть видишь, где бл…м занимаешься?

– Ты сто? – «козлина» оторопел.

– Я тебе сейчас покажу – «сто».

Саня, не вставая со скамейки, умудрился развернуть его левой рукой, а правой ногой придать ускорение по тому самому месту, что недавно сверкало на фоне куполов.

– Ах так, да?! Ну я вам сейчас…

– Пшёл, я сказал!

Мужичек, возмущённо подпрыгивая, побежал к ларькам.

– Всё-таки нет Бога, видно. – Санек накрыл пятернёй хвостик рыбы, – если каждая мразь может подрезать твоей душе крылья, когда она только-только взлететь хочет.

– Не обращай внимания, Шура, – я принял от Лёши стаканчик. – Это же фантик. Это – нормально… Бабу жалко, замёрзнет… Может сходить, посмотреть?

– Не вздумай. Замёрзнет – оденется. Ты пей давай…

– Чего вы так рассердились, ребята? – пережёвывая колбасу, я задумчиво вглядывался в пустой стакан. – А может, им негде. Сколько сейчас бомжей…

– Да при чём здесь «негде»? – Саня поморщился. – Пусть они хоть на деревьях е…! Но я сейчас похороны Великого Кочегара вспомнил: как он там теперь, наверху? А здесь этот…

– Этот? – Лёха остекленевшими глазами всматривался в подходивших к нам потёртого и небритого вида личностей. Предводительствовал данным отрядом «специального назначения» в количестве четырёх бойцов недавний знакомый.

Надо заметить, что по мере приближения к нашему застолью, темп и справедливый гнев их стихал, поскольку одно дело, как я понимаю, услышать: «да их всего трое», а другое – лицезреть совершенно спокойных мужиков, двое из которых почти квадратные и имеют не меньше центнера живой плоти.

– Вот этот меня обидел, – было указано на Саню.

– Ты ещё здесь? – Шурик поднялся. – Я же сказал: пшёл отсюда, – и увесистым пинком, правда, левой ноги, подтвердил своё желание не вступать в диспуты с кем бы то ни было.

– Не, вы видели?! Он меня опять пнул, а, музыки!

– Ты это… зачем человека обижаешь? – мужики, держась на почтительной дистанции, сделали попытку прояснить ситуацию.

Саня прищурился.

– Ещё вопросы?

Этот вполне приличный диалог совершенно испортил Лёшка. Слегка покачиваясь, совершая одному ему понятные движения руками так, что можно было принять его либо за тяжелобольного из «жёлтого дома», либо за начинающего кунг-фуиста из «школы пьяницы», он сделал несколько шагов навстречу оторопевшим борцам за справедливость и, сжав кулак, грозно изрёк:

– Сейчас морду бить буду!

Больше всего я не люблю, когда выяснения отношений переходят в изучение слабых физиологических мест в противнике путём надавливаний с различной физической силой. Поэтому, быстро вскочив (относительно быстро, разумеется), я вклинился между ними.

– Спокойно, ребята, спокойно. Это ваш друг? – я указал на обиженного.

– Да нет, вообще-то, – мужики, видя такой поворот дела, пошли на попятную. – Но человек хороший. Участковым врачом работает…

– Значит, будем бить морду! – Лёша, похоже, слегка зациклился, что означало несомненную близость его финишной черты.

– А зачем вы тогда пришли?.. А! Он пообещал что-нибудь, да? – Внезапно догадался я.

– Литр, – грустно подтвердил самый низенький и вздохнул.

– Ну и хорошо. Здоровьем своим вы уже рискнули, так что я думаю, вполне заслужили некоторое количество микстуры… сорокоградусной. А поскольку он, – я кивнул в сторону нанимателя, – врач, тем более хороший мужик, то он вам сейчас выпишет. И будем считать, что инцидент исчерпан, ладушки?

На их физиономиях моментально отпечаталась неимоверная усталость и твёрдая уверенность в том, что с доктором они сумеют договориться. Похоже, что это понял и сам потерпевший, ибо, в ответ на жаждущие взгляды, он кивнул, скорчив гримасу неимоверного страдания.

– Только бабу с собой заберите, – вставил своё хозяйское слово Шура.

– А то…

– Давайте, давайте, ребята. С Богом, – Перебил я Лёшика, и мы снова остались втроём.

Испытывая лёгкое возбуждение и приятную удовлетворённость от выполненной миролюбивой миссии, чтобы полностью разрядить обстановку, я предложил бахнуть (по чуть-чуть, Санек, не торопясь) и закусить. Лёша, посоловевшими глазами долго и упорно всматриваясь в моё лицо, соизволил кивнуть и почему-то склонился к другому краю скамейки. Услышав характерные звуки, сопровождающие известные внутренние позывы, которые можно назвать лёгким очищением, мы с Саней поняли, что Алексей наконец-то дошёл до своей стадии освобождения от фантомов.

– Так, этому больше не наливаем, – Саня протянул стаканчик мне.

– Как это?! – Лёша поднялся и, вытирая губы, удивлённо посмотрел на Шурика. – Я в порядке.

– Тогда нальём. Антоха, знаешь за что Пушкина убили?

Я знал. Выпив и закурив (закуски почему-то совсем не осталось), мы сосредоточенно всматривались в сгущающиеся сумерки. Каждый думал о своём.

– Всё… – Лёшка попытался подняться. – По последней и домой.

– По последней, так по последней, – Саня разлил. – Антоха, давай… Эй! Ты пить будешь или…

Надвигающаяся темнота всё больше и больше манила моё тело в головокружительную карусель. Очутившись в ней, я, стоя одной ногой на голубом с белёсыми прожилками шарике, балансировал в абсолютном вакууме. Мимо, размахивая ножами, проходили небритые женщины, дружно крутя дынеподобными ягодицами, и выкрикивали отвратительные, пошлые лозунги о величии матриархата. За ними, печатая шаг, топали длиннохвостые медведицы с алюминиевыми ковшиками в зубастых пастях. Стройные, мускулистые охотники разбегались, побросав свои арбалеты…

Устав от этой фантасмагории, я взлетел вверх и, сделав несколько сальто-мортале, избегая столкновений с осклизлыми звёздами, сметая своим дыханием планеты, улетел за несколько мегапарсеков. Не стучась, ворвался в фешенебельный коттедж, уютно расположенный где-то в потаённом уголке Галактики. Великий Кочегар, как всегда, попивал водочку. Правда, в одиночестве.

– Как дела, Антоша? – Ласково спросил он. – Выпьешь пятьдесят грамм?

– Прости, Великий, – я засмущался. – Я бросил.

– Как бросил? – Великий удивился. – Наверное, у тебя большие неприятности? Давай, рассказывай.

– А что рассказывать… Устал я, Великий… Очень устал. Плохо мне…

– Отчего же ты так устал, Антошечка? – Кочегар наклонился и достал из-под огромного кактуса трёхлитровую банку с маринованными бананами. – Может, выпьешь всё-таки?..

– Не могу. Завязал.

– Раз завязал – ступай с миром, Антон Борисович. Непьющим у меня делать нечего, – и отвернулся.

Страшные, заросшие рыжей шерстью лапы подхватили моё тело и под сатанинский хохот выбросили из коттеджа, предварительно раскрутив и пощипав. Падая в ужасную пустоту, я почувствовал, что становлюсь всё меньше и меньше, меньше и меньше…

Первое, что я увидел, открыв глаза, была наволочка, из-под которой выглядывало сиротливое пёрышко. Окутывающая подушку, белая и чистая, она возлежала на чуть ли не накрахмаленной простыне, на которой, раскинув руки, расположилось моё тело. Подняв голову, я узрел длинный ряд лежанок, на коих спали, ворочались и сидели совершенно незнакомые мне люди.

– Э…э… Где это?.. – услышал я себя со стороны.

– Всё нормально, Антоха, – голос показался мне знакомым, – мы в вытрезвоне.

Я сел.

– Санек? – сказать, что я ничего не понимал – ничего не сказать. – Как в вытрезвоне?

– Да, как обычно, – Шура сидел по-турецки на рвотного цвета одеяле. – Подъехали, вышли и сментили. Я не хотел, вообще-то, но понимаешь, дубинки такие, – Санек потёр бок, – убедительные. Вас под ручки, меня под задницу и с комфортом сюда.

– А Лёшка где? – ситуация начала проясняться и в памяти промелькнули улыбающиеся физиономии, коридор и ещё что-то.

– Дрыхнет, – Саня указал влево через пять кроватей от себя. Я узрел знаменитые Лешкины семейники в красный цветочек.

– И что теперь будет? – впервые оказавшись в таком знаменитом учреждении, я даже слегка протрезвел. – Домой-то отпустят или на пятнадцать суток?

– Сейчас на пятнашку не берут, – коренастенький мужчина с лёгкой сединой в волосах и татуировкой пантеры на плече улыбнулся. – Деньги при вас были?