Кочегарские хроники

– Не понял? – здесь действительно для меня всё стало превращаться в кашу.

– Ты представь, что наш сегодняшний разговор – последний в жизни. И мы больше никогда не увидимся.

Морщу лоб, напрягаюсь, но – тщетно. Не совладать пока с потоком её информации. Пустые слова.

– Улыбки, жесты, эмоции, вино в стакане – всё это никогда больше не повторится.

– Но в жизни и так никогда ничего не повторяется!

– Ошибаешься, мальчик, – говорит она и я действительно чувствую себя скулящим кутёнком. – Всё движется по кругу, пока мы не преодолеем эти препятствия.

Господи! Как она права! Чтобы мы не перебирали в своих жалких умозаключениях и спорах, сколько бы ни потели, доказывая правоту, всё равно остаётся один путь – действие.

Наблюдая за переменами моего лица, Настя ненавязчиво спрашивает:

– Дошло?

– Ага, – говорю я, – немного.

– И когда к любой вещи или человеку начнёшь относиться именно таким образом… – она специально замолкает, предоставляя возможность самому закончить мысль.

Но я молчу. Борюсь с вихрем взбудораженных чувств. И рад последовать её предложению, но что-то подсказывает, что, пока решение не принято, можно сомневаться, пробовать и ошибаться. Пытаться самому постигнуть то, что для неё просто и очевидно. Потому и молчу.

* * *

Возвращаясь к нашей классификации, отмечу случай почти канонически комедийной ситуации.

Только мы успокоились после бурных высказываний по поводу заключительной части, едва стрелки настенных часов пересекли отметку три, в котельную вбегает возбуждённый пожарный в чине старшего лейтенанта.

– Так! – орёт он с входа. – Здесь пожар! – тыкает пальцем в две пустые двухсотлитровые бочки из-под машинного масла.

И убегает. Не успев опомниться, имеем возможность лицезреть другого, уже при доспехах и каске.

– Где пожар?! – спрашивает и тянет за собой… шланг!

Одновременно показываем. Я пытаюсь протереть глаза, – может галлюцинация? Но нарисовались ещё четыре бойца со шлангами и огнетушителями и стали импровизированно бороться с пожаром. Вновь появляется лейтенант, смотрит на часы, хмурится.

– Всё! – кричит тот, что с огнетушителем.

Командир фиксирует время, строит ребят перед котлом и начинает вставлять пистоны по всем правилам военной науки – с оскорблениями, угрозами и матами. Потом все быстро сматываются.

Очнувшись, мы замечаем, что всё произошло за пять минут. Но осмысление ситуации пришло позже, где-то через час. Посмеялись от души, как в бесплатном цирке.

* * *

…Вернувшись из повествования, поглядываю на будильник, – четыре часа непрерывного писания. Иду в туалет и попутно включаю телефон: теперь можно. Не успеваю как следует сосредоточиться, раздаётся телефонный звонок.

– Пока не обаблюсь – не подойду, – говорю вслух и завершаю начатое.

Звонит Иван.

– Привет, старина. Никак опять пишешь?

– Ага…

– К тебе можно подъехать?

– Валяй.

– Сейчас буду…

Убираю письменные причиндалы, освобождая стол – понадобится. Ванька-плут пустым никогда не приезжает. «А, надо ли мне это?» – мелькает в голове вопрос, но тут же исчезает среди таких же быстрых и простых. Обычных.

Как здесь не вспомнить слова Великого Кочегара о «невозможности управлять ситуацией, будучи не просветлённым».

Хроника № 3

Поле клеёнчатой скатерти на обеденном столе представляло жалкое зрелище.

Хотелось снова закрыть глаза и провалиться в космическую бездонность похмельного сна, но мочевой пузырь требовал немедленного опустошения. Поелозив несколько минут по покрывалу, заменявшему простынь с тех давних пор, как та, посеревшая от бесконечно долгого употребления, была засунута в корзину для грязного белья, я медленно поднялся и, пошатываясь, побрёл к туалету.

Новый день начался, господа.

Прижавшись головой к трубе, соединяющей сливной бачок с унитазом, я сосредоточенно, никуда не торопясь, внёс свой личный вклад в содержимое канализации и, застегнувшись, направился к ванне. Побрызгав на помятую физиономию водой, в глубоком раздумье вернулся в комнату и с робкой надеждой снова взглянул на клеёнку. На смену робости пришла уверенность.

Ни тарелка, ни пятна, ни остатки соуса, свисавшие со стула отвратительными бурыми каплями, никуда не исчезли. И убирать их придётся именно мне. «Зачем всё это…» – в который раз промелькнуло в голове.

«Ну, зачем всё это мне?» – хаотичный круговорот боли, потрескиваний и сдавливаний вновь оформился в знакомую фразу. Я потянулся к тарелке. Рука проскользнула над ней и обхватила тоненькую ножку стоя́щей поблизости рюмочки. Её донышко покрывала до боли знакомая жидкость, которая могла быть либо водой, либо…

Внимательно оглядев стол, я обнаружил ещё три сосуда с чем-то прозрачным, один из которых был такой же рюмкой, но наполненной до половины, а два остальных – гранёные стаканы, где отсвечивалось нечто.

Не торопясь, боясь спугнуть момент просветления, я осторожно стал вспоминать вчерашний вечер.

Мы были вдвоём с Иваном, который, наглядно подтверждая открытие, посапывал на матрасе, изредка подёргивая правой ногой. Наверняка ему снилась погоня. Пили мы вроде из рюмок, а из стаканов, получается, запивали. Я потянулся к гранёному. Принюхался. Нет! Это не вода… Запах слабый, еле уловимый, но ведь это понятно. За ночь она, конечно же, выдохлась! Но в стакане была родная мать всех страждущих по утрам, желанная и приносящая облегчение – «Русская водка». Водочка. Водонька…

Более не раздумывая, я слил всё в один стакан и опрокинул в жаждущее нутро. Аффект, как говаривал мой первый старший, не заставил себя ждать. Благотворительное тепло понеслось вместе с кровью по телу, размягчая окостенелость мышц, изгоняя заиндевелость из суставов, наполняя пульсирующие точки головы ясностью и облегчением лучше любого шиацу.

– Ты мне не оставил, случайно, капельку? – голос Ивана, почему-то с хрипотцой и неприятным посвистыванием, сформировался в замысловатую фигуру в виде фиги и растворился в прокуренном воздухе квартиры.

– Оставил, – расслабленно изрёк я и, слегка подумав, добавил – капельку.

– Дай, пожалуйста.

– Вставай и возьми. Надо в квартире прибраться. Сегодня Глюк придёт с какими-то москвичами.

– Всех в ж… – глубокомысленно произнёс Иван и перевернулся на другой бок. Но через минуту сел, с сожалением посмотрел на стакан и выдохнул. – Головка бо – бо…

– А денежки тю-тю. Вставай, они опохмелят. Только пожрать приготовить надо…

– Макароны сварим. – Иван на четвереньках дополз до стола и, грустно улыбнувшись, осмотрел содержимое стакана. – Н-да… – он сунул руку под стул и достал пустую бутылку с её законными сорока каплями. Другую поднял со скамейки, но в ней даже бултыхалось. Сосредоточенно пыхтя и морщась, Иван выжал из них всё, до последней капли и, перекрестясь, проглотил нацеженное.

«Буддисты пьют до полного просветления» – любил поговаривать старый, умудрённый опытом и годами Великий Кочегар. Он был по-настоящему посвященным в смысл нашего Бытия, обычно недоступный взгляду нормального человека. И если бы Эдуард Шюре родился лет на сто позже, то обязательно включил бы в свою книгу этого талантливого Учителя, который всегда находил возможность помочь страждущим и обиженным мудростью слова, таинством взгляда или историей из собственной жизни.

Он любил наблюдать моменты, когда человек, будучи какое-то время назад никем и ничем на этой Земле, озарялся внутренним светом самоосознания и самоосмысления. Когда он на глазах разрывал паутину отчуждения от нашего мира и являлся на свет прежним, знакомым и… просветлённым. О, эти волшебные минуты достойны кисти выдающегося художника и пера гениального поэта. «Рождение Человека… снова и снова» – так бы называлось полотно, запечатлевающее Ивана в последние минуты его, возникшей из пепла похмелья, жизни. Феникс! Пегас, взлетевший на Парнас. Философ, своим взором кричащий: «Аз есмь!»

Но волшебство длится только мгновение, после чего приходится опускаться на землю.

– Макарон нет, но есть картошка.

– В мундире? – с надеждой в голосе спросил Иван и икнул.

– Глюк мне уже два года про «в мундире с майонезом» вспоминает. И матом ругается. Так что почистим и пожарим. Ты что предпочитаешь – готовить или убираться?

Иван бросил молниеносный взгляд по сторонам и выдохнул:

– Г…отовить.

– Картошка на лоджии, нож на кухне – вперёд…

Прихватив с собой чайник, Иван грустно поплёлся на кухню, а я, решительно подняв с пола маленькую тряпочку, которой обычно вытираю стол, с видом человека, потерявшего в этой жизни почти всё, принялся наводить порядок.

Клеёнка приняла приемлемый вид, пепел вместе с томатным соусом уныло упокоились в ведре, тарелка с вилками сиротливо приютились в раковине.

В дверь позвонили.

Лентяй Ванька, безмятежно пыхтящий сигареткой, поглядывая на пять или шесть вычищенных картошин, проворно схватил ножик и принялся за работу. Открывать дверь пришлось мне.

На пороге, таинственно улыбаясь и держа в правой руке подозрительный пакет, стоял Глюк.

– Водки принёс? – сразу спросил я.

Улыбка исчезла под Глюковыми усами.

– Нет, – сердито ответил он, неодобрительно прищурившись. – Опять всю ночь пили?

– А, когда вчера звонил, не понял, что ли?.. Иди за водкой. – Я стал закрывать дверь.

Но чем-чем, а здоровьем этого человека Бог не обидел. Он дёрнул дверь на себя, отчего я сам оказался на пороге и, по-хамски оттолкнув меня плечом, ворвался в квартиру.

Первым делом Глюк забежал на кухню и, увидев Ивана, сосредоточенно ковыряющего ножом в картошке, одобрительно крякнул. Потом, не выпуская из рук пакета, влетел в комнату, осмотрелся, и улыбка снова засияла на его мерзком лице.

– Всё не так плохо, как я думал. – Пакет он не собирался выпускать из рук. Зная Гришку (так почему-то назвали его родители) уже лет восемь, я сделал определённые выводы.

– Что у тебя в пакетике? – вкрадчивым голосом спросил я, не забыв, естественно, закрыть дверь.

– Что, что – грибы!

– Ух ты, – раздался из кухни голос Ивана. – Откуда?

– На рынке купил.

– Что?! – Иван появился в коридоре. – Мы, конечно, понимаем, что ты на всё способен, но покупать грибы…

– Мужики, сейчас ребята придут серьёзные, деловые. Все спортсмены. Хотят немного расслабиться. Их кормить надо, дурьи бошки. Чем грибы плохи?

Мы с Ванькой переглянулись.

– А, что? Я сам видел, как на рынке грибы продавали. Должен же их кто-то покупать… – но, уловив тоску в моих глазах, Иван сразу всё понял и погрустнел. – Глюк, ты что, к нам бандитов пригласил?

– Да какие они бандиты! Студенты, подрабатывают в одной фирме…

– Нам только подрабатывающих студентов не хватает. В общем, так. Звони своим качкам и говори, что веселье отменяется. Мы умерли. – Я выбросил тряпку в мусорное ведро. Оттуда что-то посыпалось.

Иван кивнул.

– Старики, у них водка есть.

– Ну и что, – менее решительно произнёс я.

– И они хорошие. Обещал я, что посидим в уютной квартирке, с отличными ребятами познакомлю, потом расслабимся под гитару… – подхалимски затараторил он, а сам, подлец, подосиновики на стол выкладывает, зелень, яйца и со дна пакета запотевшие бутылки пива «Балтика N 3».

Глядя на всё это просветлёнными глазами, на которые опять начал наползать предательский туман, мы поняли, что надо выходить из положения, не роняя собственного достоинства. Положение спас Иван.

– Твои гости, тебе и готовить. – Гордо подняв головы, мы ушли на лоджию, оставив Глюка наедине с картошкой и принесёнными им же продуктами.

Пиво, правда, пришлось прихватить с собой…

Кто может понять время? Кто в состоянии осмыслить это отвратительное тиканье настенных часов, когда собственный организм, а вместе с ним мысли и чувства начинают осознавать зависимость от несуразной монотонности нелепого звука: «тик-так?»

Маленькая стрелочка подползала к цифре «четыре», когда трель телефонного звонка взбудоражила запахи, исторгаемые кухней. Глюк, несомый своей знаменитой «идеей фикс», вылетел в коридор, оторвав наш взгляд от созерцания опорожненных бутылок, и, рывком подняв трубку, воскликнул: «Алле!» Побубнив минуты три-четыре, изредка вскрикивая своим тоном «ясно, хорошо, понятно», Гришка вошёл в комнату и развёл руки.

Успев натянуть маски абсолютного равнодушия, мы с Иваном рассматривали трещинку на потолке.

– Так, старики. Две новости – одна хорошая, другая плохая. С какой…

– С любой! – мы перебили любящего потрепаться Глюка.

– Москвичи не придут. Каких-то барышень сняли в фирме и те пригласили их к себе.

– А, плохая какая? – я достал «беломорину».

– Это и была плохая. А хорошая… Картошка с грибами готова. Я здесь на всякий случай прихватил… – из внутреннего кармана своего плаща, валяющегося на стуле, паршивец Глюк извлекает свою (и нашу, конечно же, нашу!) фляжку, видом коей не раз радовал наши сердца.

– Водка?

– Она.

– Литр? – всё ещё не веря, уточнил я.

– Семьсот пятьдесят.

– Так чего же ты раньше!.. – Иван аж запнулся. – Смотрел, как люди страдают…

– Знаю я вас. Вылакали бы всё, а москвичей послали…

– В ж…! – лаконично закончил грубиян Ванька. – Антоха, давай рюмки…

Клеёнчатая скатерть, ласкающая взор своей чистотой, умилённо выглядывала из-под тарелки с животрепещущими желтками на фоне благородных белков. Но ещё более приятно смотрелась полная сковорода картошки с сочными подосиновиками, обильно усыпанными зеленью и молотым душистым перцем. И ни в какое сравнение с ними не шли, переливающиеся незатейливым узором, три хрустальные рюмочки, до половины наполненные… ну, вы сами знаете чем.

Молча мы подняли каждый свою, молча осушили их до дна и, также не произнеся ни слова, занюхали слегка почерствевшими кусочками хлеба. Гриша положил руку с часами на стол, отмерив ровно шестнадцать секунд, налил нам с Иваном по половинке, а себе полную. Поймав мой взгляд, он серьёзно сказал:

– Мне вас догнать надо. А то сейчас улетите и, между нами встанет барьер непонимания.

Мы понимающе кивнули.

Очень скоро мы стали ощущать Единство гармонии внутри самих себя. Мир вместе с тиканьем часов, трамваями и людьми начал своё существование обособленно. Когда свежезаваренный чай наполнил кружки и его тепло добавилось к калориям водоньки, мы полностью расслабились, начиная подходить ко второй стадии просветления.

– Ребята, а чего мы вообще пьём? – ни с того ни с сего ляпнул Иван. Ему всегда приходят несуразные мысли в самый ответственный момент.

– Не хочешь – не пей, – глубокомысленно изрёк Глюк наливая.

– Да нет, ты не понял. Ясно, когда человек хочет выпить и делает это, – Иван опрокинул стопочку себе в рот, насадил на вилку кусок яичницы, – он нормальный любитель – пьяница…

Мы с Гришей протестующе закачали головами. На такую несусветную чушь даже жалко было тратить слова.

– …Также понятно, – не обращая внимания на нас, продолжал Иван, – когда человек хотел бы не пить, но без этого уже не может. Он – алкоголик. Но вот когда он не хочет пить, может не пить, но всё равно набирается по самую макушку… Вот чего мне непонятно…

– Ты о ком говоришь-то? – я на мгновение замер, обдумывая достойный ответ.

– О себе, конечно. Да и о вас тоже.

Гриша уже улыбался во весь рот.

– Буддисты пьют до полного просветления. Так, давайте просветлять «Россию»! – он снова налил.

– Подожди, Гриша. Слова Великого Кочегара можно трактовать по-всякому. Этой фразой он хотел сказать нечто совсем иное, чем сейчас ты.

– Откуда ты знаешь, что именно я сказал? – Глюк очень любил поспорить. Очевидно, последние Ванькины слова задели его мятежную струнку.

– Так объясни.

– Сейчас. Давай сначала бахнем.

Мы выпили.

Гриша выдержал паузу, сосредоточенно закусывая. Потом, откинувшись на спинку стула и положив ногу на ногу, начал рассуждать сам с собой. В такие минуты (мы это знали) перебивать его было совершенно бесполезно: он всё равно не услышит.

– Чтобы понять смысл данного изречения, надо смотреть в корень. Три основные слова, как-то: буддисты, пьют, просветление. Какое из них главное? Для нас, поскольку мы всё-таки православные, – он строго окинул взглядом собеседников, то есть нас, – наиболее важным является слово «просветление». Через эту гадость, – он тряхнул фляжку, и в ней что-то радостно бултыхнулось – стараемся найти путь, который выведет из лабиринта мерзостей, обыденности, рутины и ежедневной волокиты, кою мы должны выполнить. Может быть, даже ненавидя её, но обязаны. В то же время, мы – индивидуальности и, кроме как внутри себя, нигде не находим подтверждения своего величия…

Идя по улице, мы видим сотни похожих на нас созданий, но собственный мозг претендует только на личную связь с Высшими силами, управляющими Вселенной. Есть множество способов попытаться разрушить взаимосвязь с, так называемой, толпой. Это – гордыня, тщеславие, – когда ты стараешься поставить себя выше остальных за счёт денег, известности или просто совершенно необоснованно. Это одни из величайших грехов христианства!.. А, по-моему, так просто болезнь типа паранойи…

Можно заниматься коллекционированием, собиранием чего-либо, упиваться тем, что у тебя есть то, чего нет ни у кого или, по крайней мере, ни у кого из твоего ближайшего окружения. Это – самообман, отмазка для души, ибо ты являешься потребителем чужого, не способным создать своё… Бессмысленный путь выделения из толпы! Но… Если ни на что другое не способен… Можно создавать свои «произведения» искусства, но и этот путь очень скользкий, так как обычно ведёт к той же гордыне. Если, конечно, созидающий не обладает способностью просто любоваться Гармонией, а не похваляться ею. Истинных Созидателей не так много. Мы, – он указал пальцем на себя, – обычные люди. Думая о них, мы либо ставим барьер – «нам это не дано» и «каждому своё», либо…

– Гриша, Гриша! – Иван захлопал в ладоши, привлекая к себе внимание. – Давай конкретно и по существу. Сформулируй, почему мы пьём и как через неё, – Иван указал на фляжку, – мы достигаем просветления?

– Хорошо, – Глюк снова налил по полстопочки. Разумеется, нам. – Попробую сформулировать… Все мы накапливаем отрицательную энергию, общаясь с такими же гомосапиенсами. Она обладает цветом, а лучше сказать, светом. Та, что давит на нас, – тёмная, чёрная, а которая ласкает – светлая, чистая. Водка является провокатором, который позволяет, даже сейчас, изливать из себя ненужную, тёмную энергию и просветляться. Возвращаться к первородному состоянию. Если ты не хочешь пить, – можешь не пить. Но если пьёшь, то душа твоя уже почувствовала просветление, очищение от лишних эмоций. Она боится трезвого возвращения в этот мир, ибо он наполнен фантомами. Водка – это катализатор, позволяющий чувствовать себя свободным от их паутинок. Это ничуть не хуже, чем побочный эффект, разрушающий, как говорят врачи, твоё тело.

– И кошелёк тоже, – добавил я, почти соглашаясь с Глюком.

– Кстати, мужики, а как у нас с финансами? Во фляжке уже почти ничего не осталось, – Иван задумчиво смотрел на Гришу.

– Деньги есть, но идти тебе, – Глюк полез в карман.

– Тогда давай на две, чтобы лишний раз не бегать.

– Последнее отбираешь, – Глюк вытащил помятые бумажки. – На, на сколько хватит.

– Я в «двадцать четыре часа», быстренько… – и Иван, схватив деньги, пошёл обуваться.

Я тем временем взял чайник и отправился на кухню.

По улице, не обращая внимания на серые фигурки людей, уныло передвигающихся в разные стороны, стелился туман. Пухлые тучи скрыли дородными телесами низкое небо, сгущая промозглые сумерки. Белые ночи канули в уже позабытое прошлое. По всему чувствовалось, что отопительный сезон вот-вот обрушится на неподготовленные к нему трубопроводы, батареи и ЖЭКи. Ничего не менялось в этом подлунном мире. Я не знаю хорошо это или плохо. Явь, как всегда, проигрывала в споре с Навью. Но это их противостояние, в котором мы, как сказал Глюк, всего лишь обычные люди. Обыденные.

Раскуривая «беломорину», я стоял у окна, размышляя на подобные, совершенно несущественные, темы, когда Гриша, соскучившийся без слушателей, пришёл на кухню.

– Ты речь заранее заготовил или так… – папироска почему-то постоянно гасла – кто-то вспоминал.

– Не знаю, – Гриша задумался. – Были кое-какие наброски, хотя сейчас не смогу повторить… Прозвучала речь-то?

– Да. Я чуть не уснул… Дома как у тебя?

– Дома? – Гриша погрустнел. – Дома по-прежнему. Жена пилит, тёща пилит. Веришь – нет, но я к гитаре уже месяц не прикасался… Надо третью работу искать.

– Зачем? – Задумчиво спросил я.

– Деньги… – ответил он.

– Тебе что, денег мало? – Вопрос был риторическим.

– Разве их бывает много? – Он вздохнул. – А на то, что нам платят сейчас, не то что семью – собаку не прокормить.

– Не знаю, Гриша, ты семейный, у тебя свои заморочки…

В дверь позвонили. Ванька, как всегда, не додумался взять ключи. Слава Богу, у Глюка реакция на все звонки молниеносная. Он сразу бросился открывать.

– Полтора литра водки и бутылка пива, – с порога выпалил Иван. – На большее денег не хватило.

– Есенинский коктейль? – Спросил я, потирая руки.

– Зачем продукт портить? – Глюк по-хозяйски отобрал бутылки. – Пивом запивать будем.

Мы согласились.

– Слушай, Гриша, – Ивану на улице, видно, пришла умная «мысля», – я почти всё понял в твоей теории, кроме одного…

– Ты хоть ботинки сначала сними, за стол сядь, а потом философствуй, – Гриша широким жестом пригласил нас в мою комнату. – Смотри, промок весь.

– Это ерунда. Наливай.

Через минуту мы опять подняли рюмки.

– Так вот, – Ивану не терпелось поделиться своими умозаключениями. – По твоей теории получается, что водка защищает от постороннего воздействия, как бы замуровывает. Почему же люди стесняются пить в одиночку и всегда ищут напарника, собеседника. Не стыкуется.

– Всё хорошо стыкуется, – Гриша принял любимую позу. – Когда ты защищён от нежелательного воздействия, душа расцветает, находит возможность стряхнуть прилипшую грязь. Всё накопленное надо куда-то выхлестнуть. Куда, если ты один?! Когда трое и все защищены – замурованы, – Глюк покраснел, усы порыжели и чувствовалось, что говорит действительно от души, – мы можем поделиться наболевшим без вреда друг для друга! Кому интересно, что я живу не так, как хочу? Комнату купить не могу – финансы не позволяют, а с тёщей в одной квартире… Эх! Зеркалу мне это рассказывать? Там мои глаза отражаются, что я их не видел, что ли? Друзей привести нельзя, выпить нельзя, курить нельзя…

– Даже на кухне нельзя? – Спросил Ванька, удивлённо посмотрев на Глюка.

– На кухне! В туалете запрещает. – Гришка сокрушённо махнул рукой. – На балкон выхожу. А дружок есть. Его жена на чёрный ход выгоняет – запаха табачного не переносит!..

– На лестницу?!

– Да.

Мы с Иваном грустно замолчали. Конечно, и у нас есть некоторые трудности, но, когда для того, чтобы покурить, нужно одеваться и куда-то выходить, это… это…

– Ребята, давайте сегодня просто наберёмся, а? – Гриша посмотрел нам по очереди в глаза. – Без философии, без заумностей. Расслабимся. – И он налил по полной.

Конечно же, мы набрались. Мы расслабленно возлежали на полу и орали песни под расстроенную гитару. Мы добрались до полного просветления благодаря старой закваске, и зияющие пустоты в памяти украсили смутные очертания этого вечера.

Боже мой! Почему на следующее утро, едва я проснулся и увидел лежащую на полу сковородку и перевёрнутый стул, первой мыслью, промелькнувшей в измождённом мозгу, было: «Ну, зачем всё это?..»

Хроника № 4

Осень… Не за горами начало сезона и масса свободного времени, которое на первых порах не успеваешь забивать делами. Хотя какие там дела. Дом – работа, работа-дом, а в перерывах (в последнее время и без таковых) – пьянки, базары, шатания по городу…

Иду по парку, пинаю жёлто-красные листья и размышляю. Куда иду – не знаю. Тоска, неустроенность, безденежье, пустота – время от времени подобное наваливалось, но безболезненно и само собой отходило, теряясь в жизненном потоке. А сегодня совсем невмоготу. Чёрт! Чего я достиг в этом осоловелом существовании?! Дебильной работы, где в пятьдесят лет, не успев выйти на пенсию, загнёшься от алкоголизма или по пьянке вывалишься с пайол вниз! Доморощенных измышлений, которые любой, пусть не очень уважаемый (хотя таких не встречал), журнал спустит в общественном туалете не читая. Чего?!!

Вот так и иду, психуя, раздражаясь непонятно на кого и за что. Хотя, в принципе, всё ясно – мир не хочет понимать тебя. Старая история. Достаю из кармана сигареты. Они закончились. Ну, всё против меня! Сел на скамейку, запахнул поплотнее куртку – ветрено. Сижу, жду «у моря погоды». Нажраться, что ли? С тоски. Не получится – денег нет, а занимать гордость не позволяет. Вот, попробуй понять после всего этого загадочного русского человека. А вы дайте ему денег, водки и бабу приведите посисястей. Он за это не только свои загадки расскажет, но и ваши в два счёта решит, когда протрезвеет.