Полная версия
Кочегарские хроники
Игорь Васильев, Андрей Семёнов
Кочегарские хроники
«Не смешите нас кризисом»
Из разговоров на лоджии.
Предыстория
Не сомневайся, о, трезвомыслящий читатель, в достоверности событий, описанных ниже. Будучи знакомы с Антоном Борисовичем Комиссаровым лично, мы, глядя друг другу в глаза, заверяем: он никогда не врёт… По крайней мере, половина рассказанного – чистая правда… Небольшие пятнышки на этом светлом полотне истины – не в счёт.
А если и после наших искренних слов тебя не покинули сомнения, то остаётся признать, что, возможно, ты и прав. Во всём, кроме одного. Это происходило раньше, имеет место сейчас и, сменив имена, города и время, будет свершаться в дальнейшем. Невзирая на наше к этому отношение. И даже твоё, любимый и уважаемый читатель.
Ведь ты наверняка сейчас кем-то любим? По крайней мере, уважаем? Если и в этом не уверен, поступи так, как делаем мы. Прими на двоих семьсот грамм просветительного напитка, после чего добавь на своё усмотрение и, взяв собутыльника за грудки, грозно вопроси: «Ты меня уважаешь?» Ответ развеет все сомнения, что вечно терзают трезвые души и обезвоженный разум.
Именно так собирались поступить и мы, когда в последний раз виделись с Антоном. Не догадываясь о том, что встреча прощальная, мы обрадовались ему не вполне искренне. Да и не обрадовались вообще. А как бы ты повёл себя, о, многотерпимый читатель, когда стол любовно сервирован на последние деньги. Где присутствовали: баночка кильки в томате, огурчики маринованные, маленькие, но вполне крепкие, полбуханки чёрного хлеба, который и есть можно и занюхивать им неплохо, да мелконарезанное сало, не очень солёное, но мягкое. А спирт, в меру разбавленный, только-только вынут из холодильника, и скромная часть его разлита по рюмочкам, к которым ты протянул дрожащую руку. Как вдруг раздаётся звонок и в дверном проёме показывается писатель с рукописью (и ТОЛЬКО с рукописью!) «наисвежайшего шедевра отечественной литературы, мастерски написанного с ноября по май».
Мы вздохнули.
Какой автор не назовёт последнее детище, рождённое в творческих муках – шедевром? А вдумчивый критик признает сию глупость при условии, что нет у них взаимных финансовых претензий? Тебе, привередливый читатель, это известно лучше, чем нам.
Антон же, не обращая внимания на взгляды, не всегда одобрительные, шутил, требовал чаю, не забывая самостоятельно наполнять рюмку благородным спиртом, который стремительно не прибавлялся. А в середине очередной байки прервался, окинул задумчивым взглядом наши небритые лица, молча оделся и вышел. Он всегда был таким. Приходил не званным, уходил, не прощаясь – «джентельмен аглицкий, с берегов туманного Мухозвонска».
* * *Спирт ещё оставался. Мы заварили чай и, обсудив несколько мелких вопросов, прикоснулись к оставленному Антоном «шедевру».
По очереди, листок за листком, мы прочитали его и прервались под стук колёс первого трамвая.
Что сказать? Мы не критики. Нам просто понравилось, и мы не сразу заметили записку, выпавшую из рукописи. Приводим её дословно.
«Мужики!
Между нами была шутливая договорённость: «обрабатывать» труды друг друга и в законченном варианте публиковать под своими именами. Однажды я воспользовался этим правом и, в свою очередь, предлагаю «Хроники». Сможете из них что-нибудь выжать – пожалуйста. Успехов в работе!
АнтонР.S. Может быть, это была наша последняя встреча, я не знаю. Но не теряю надежды встретиться ГДЕ-НИБУДЬ снова!»
«Что ж, – сказали мы, – это заслуживает внимания».
И взялись за работу.
Добавлять и перерабатывать нам пришлось по минимуму. И вашему вниманию всё предстаёт почти таким же, как и нам.
Читай, читатель, наслаждайся, если найдёшь чем. Плюйся, если найдёшь где, а мы пошли пить чай с водочкой, полностью уверенные, что ГДЕ-НИБУДЬ обязательно встретимся с Антохой.
* * *Откуда взялась водочка? Этот вопрос сразу всплывает в твоём возмущённом разуме, всё подмечающий и зрящий в самый корень проблемы, наш невидимый, но всё видящий критик. А мы разве не сказали? Между сто двадцать четвёртой и сто двадцать пятой страницей рукописи лежала прекрасная закладка с водяными знаками. Благодаря ей рассвет казался не таким серым, а предстоящий день – по-настоящему добрым и ласковым. Хотя бы в этом согласись с нами, уважаемый…
История
Я одинок. Это не попытка выжать слезу сочувствия из ваших глаз, – мужественных или прекрасных. Не стремление познакомиться с жалостливой библиотекаршей, чтоб скоротать ночь. Просто – я одинок. Давно и, надеюсь, надолго.
Меня это устраивает.
Людей, которые трудятся в котельной, – тоже, потому что можно поменяться сменами, а то и вовсе не прийти: я добрый, роптать не стану…
И я пишу. С тоски, с вдохновения, от голода, со смеха… С похмелья опять же. В подобном состоянии полёт фантазии достигает очень высоких сфер!
Однажды барышня, что случайно заночевала у меня, спросила:
– Вот ты, Комиссаров, человек неглупый. Кое в чём разбираешься. И послушать тебя интересно, и вообще… – она изнеженно потянулась. – Скажи-ка, гений пустых бутылок, отчего не сходишь в магазин и не купишь пол-литра бархатного пива?
В это время я сосредоточенно пишу, пытаясь проигнорировать вопрос. Но белокурая искусительница не унимается.
– Почему ты, вольнодумец кочегарской братии, не зальёшь пожар в страждущих душах – твоей и моей?
Последняя ниточка великих мыслей ускользает и мне приходится отвечать.
– Потому госпожа обнажённость, что я считаю недостойным оскорблять полёт мыслей с похмелья ничтожными дозами пива. Лучше заварила бы чайку и устроила танец живота. Меня это на романтический лад настраивает.
Госпожа демонстративно фыркает и одевается.
– Извращенец! – бросает она в моё опухшее лицо и уходит, хлопнув дверью.
Я завариваю чай, выкуриваю папироску и, нить былых рассуждений возвращается ко мне.
Я пишу «Кочегарские хроники». «Почему – спросите вы – «кочегарские» и тем более «хроники»?»
А почему нет? Имею полное право.
– Конечно же, Антоша, кто в этом сомневается, – отвечает мне внутренний Голос и добавляет: при условии, что у тебя есть талант.
– А он у меня есть? – любопытствую я.
Внутренний Голос молчит – знак согласия.
– Ну что же, – наконец откликается он, – наверно, стоящее название. Взять хотя бы кочегарских хроников-людей. Есть всякие: уличные, домашние, дворовые. А у тебя конкретно и с достоинством – кочегарские. Красиво. Или «хроники», в смысле «новеллы» – вообще замечательно. Главное – как у великих писателей старины…
Голос удаляется – он не хочет мешать; знаю его, подлеца, его хитрости известны наперёд.
Вторая папироса, свежий чай, дело уверенно движется вперёд. До чего же приятно заполнять своими каракулями девственный лист бумаги. Уноситься к своим героям, открывать дверь в неизвестное и – о, проклятье – возвращаться в обычную суету. Глупо смотреть на надоевшие обои, с трудом понимая, что делаешь здесь, в этом захолустье, на самом краю Галактики?!
– Ты что на работе, что в писании, будто наркоман, – говорят мои коллеги – кочегары. Хотя, выражаясь официальным языком, мы – операторы котельных установок.
– А вы, – улыбаясь, отвечаю им, – вы разве не наркоманы вашей душной прожжённой жизни?
– Не-а, – вяло возражают они, – мы расслабляемся.
– Ага, – киваю я, – каждый день, от получки до аванса и от аванса до получки. А когда же, позвольте спросить, напрягаетесь?!
Коллеги некоторое время уязвлённо молчат, выпивают по полстакана и отвечают:
– Всё равно ты – наркоман.
Я прикуриваю от их сигарет и, пуская струю дыма, говорю: «Я свободен от всего этого, господа. Могу писать, а могу не писать. А вы, достойные хранители и наследники древней профессии, способны непринуждённо отказаться от огненной воды, совершить переворот в судьбе и мировоззрении?!»
Коллеги молчат. Пьют. Подтверждают: «Да, Антоха, ты прав. Давай за это!..»
Я выпиваю и пишу. Пишу, пока не затекает рука и не слипаются от усталости глаза…
Глядя со стороны, можно сказать, что я могу творить только на бумаге. Это не совсем верно.
Вон видите, в углу за старым сервантом, стоит моя самая непревзойдённая прелестница о шести струнах. Ни одна из ночевавших в моей клетушке барышень не может дать такого наслаждения, что дарит потрескавшаяся, с истёртыми ладами гитара. О, как ревниво смотрят на неё хранительницы человеческого рода, когда ко мне приходит вдохновение и я, отринув плотское, прижимаю мою единственную подругу к сердцу. Трогаю струны и изливаю из души самое сокровенное.
Иногда это проходит быстро, а временами затягивается на часы. Тогда соседи, эти безжалостные гонители искусства, стучат о батарею и нецензурно ругаются… Я прощаю их. Что моя тоска, коли их новый «Панасоник» с кинескопом 60 см по диагонали является главным и основным передатчиком великой сути жизни.
Временами, когда очень холодно и нет денег на хлеб, я пью несладкий чай, читая книги. Это, пожалуй, вторая после гитары ценность, которой могли бы разжиться воры в моей квартирке. Но они книг, почему-то не читают. Во всяком случае, за три раза, что они наведывались в моё отсутствие, не взяли ни одной. А зря. Здесь есть хорошие издания Есенина, Цветаевой, прекрасные высказывания Конфуция и Шри Ауробиндо, тома великих просветителей человечества – Гессе, Ричарда Баха, Густава Майринка, Мейстера, Экхарта. Словом, всё то, что мне помогает, даёт силы и энергию. Поддерживает в трудные минуты неуёмной вибрирующей жизни.
Иногда депрессия и страх сковывают своими клещами моё хрупкое, утончённое естество, и ко мне приходит внутренний Голос. Мы общаемся, как брат с братом. Наши задушевные беседы давным-давно стали основой для творчества.
* * *Как-то раз, в одну из таких бесед-рассуждений, я спросил:
– Ты, невидимый и великий праведник, приходишь, советуешь и уходишь. Всё у тебя получается правильно, я бы даже сказал, искренне. Неужели ты на самом деле такой?
– Разумеется, – отвечает он уверенным тоном.
– И никогда не бывает скучно? – Уточнил я на свою голову.
– Мне бывает печально, не более. Каждый выбирает свой путь. Свернуть с него – значит, крупно и бесповоротно проиграть.
– Проиграть можно в том случае, – отвечаю, а у самого в голове кутерьма, мысли вразброд, что даже неприятно немного, – если хоть раз в своей жизни сыграл.
– А с кем мне играть кроме тебя? Да и неинтересно… – Голос призадумался. Мне даже показалось, что он ушёл. – Ты знаешь, а давай.
– Что? – Это был самый глупый вопрос. Вот почему я тогда не промолчал?
– Сыграем. – Просто ответил он. – Поменяемся с тобой местами…
– Давай, – легкомысленно улыбнулся я и…
Пролог
Дело было так…
Я тогда на главных* котлах работал вторым номером в котельной на территории секретного предприятия. Шум невыносимый, жарко, влажно. Прямо субтропики. Старшой спит (впрочем, кочегары* редко спят, обычно – отдыхают) в мужской раздевалке. Аппаратчица покинула нас с полчаса назад – ушла в гости в другую котельную и скоро не появится.
А я молодой, спать хочу, ибо предыдущую ночь вообще не смыкал глаз. Котла и прилегающих к нему причиндалов, называемых «вспомогательными механизмами»*, не знаю, поэтому ещё и страшно. Старшому – то что? Пришёл, окинул цепким взглядом мои кудри и пошёл допивать то, что не допил перед проходной. Минут через двадцать возвращается и смотрит лукаво:
– Если что, котёл остановить сможешь?
«Если что» – это масса всевозможных случаев, узаконенных инструкцией, когда необходимо действовать очень-очень быстро, порою – в темноте. А, поскольку я человек здесь, можно сказать, новейший, то стараюсь отвечать честно.
– Нет.
Его, естественно, искренность моя не устраивает, и он возражает.
– Да, чего ты мне здесь лепишь?! – и смеётся. – Или объяснить?
Он добрый, потому что знает: между фильтров* стоит заветная беленькая, с помощью которой он может за пять минут объяснить, как останавливаются не только наши, но и все котлы в мире.
Мгновенно решив, что лучше – слушать объяснения или бороться со сном, я выбираю второе. Удовлетворённый, он плавно удаляется, а я сижу, тупо уставившись на колонки с водой*, попиваю чаек и пытаюсь решить жизненно важную проблему: когда необходимо действовать очень-очень быстро, что делать? Спасать старшого и оборудование или же бежать куда-нибудь без оглядки? Балансирую между сном и явью, поддерживаемый чаем и инстинктом самосохранения.
Вдруг заходит в котельную мужичок лет сорока пяти в спецовке дежурного мастера* с газеткой в руках, садится рядом и пристально смотрит в глаза. Они у него бездонно-серые, мягкие и, что главное, трезвые.
Вообще-то, вход к нам разрешён только десяти – пятнадцати лицам, да и то «в сопровождении и с разрешения». А ночью круг посетителей сужается до трёх. Но я знаю об этом понаслышке, и сердцебиение учащается.
– Вы – дежурный мастер? – тихо спрашиваю.
Вошедший мотает головой.
Пульс интенсивно увеличивается. Если не дежурный, тогда кто? Инспектор? Диверсант?? О, необузданное воображение!
Незнакомец приходит на помощь – наклоняется к уху и шепчет:
– Я ангел, дурачок ты эдакий. Не надо меня бояться.
– Ага, – не верю я, а страх перерастает в ужас. – Не бывает ангелов с газеткой. Я знаю.
Он опять шепчет:
– А какие они бывают, Антошенька, ангелы-то?
– Они большие и с крыльями. – Я храбрюсь, пытаясь показать с какими именно.
Ангел улыбается мне и становится таким, как я сказал.
– Лучше? – спрашивает он.
Я, вжимаясь в стул, соглашаюсь. Хотя никогда не видел живого ангела.
А он опять рядом со мной и треплет по плечу.
– Ты совсем душу в пятки загнал.
Я справляюсь с ужасом и глубоко вздыхаю.
– Да нет, не испугался я, просто необычно это…
– Конечно, – ангел смеётся и разворачивает газету. – Это тебе.
– Спасибо, – говорю, – попозже почитаю.
И здесь, смятенный и кроткий, спрашиваю:
– Но ведь не затем же ты явился, чтобы газеты раздавать?
– Верно, – подтверждает ангел, читая в моём горячем взоре следующий вопрос. – Писать ты, Антон, будешь. Много, по возможности правдиво. Познавать в то же время, и познаёшь, если… – ангел замолкает.
– Что?! Что?!! Скажи мне, посланник!..
Но никого рядом нет.
Я лихорадочно роюсь в столе, отыскиваю стопку тетрадных листов, выдёргиваю из вахтенного журнала* замусоленную ручку, замираю, немея от захлестнувших мыслей. Мимолётным взглядом, параллельно с вихрем снизошедшего с небес откровения, читаю первую попавшуюся на глаза фразу из газеты:
«…Всё, что он напишет, может, будет мудростью, но ему самому этого не суждено понять никогда…»
Вот тут-то ручка и воссоединилась с бумагой.
Хроника № 1
– Антоха! Поддай вот сюда, где на кирпичах сажи поменьше!.. Да нет!.. Дай я сам…
Лёшка выхватил алюминиевую кружку из моих рук и, зачерпнув из старого оцинкованного ведра, плеснул на правую сторону топки. Вода, мгновенно превращаясь в пар, ускользнула вверх, увлекаемая естественной тягой, и только какая-то её часть достигла нас. Но этого было вполне достаточно, чтобы бисеринки пота обильно выступили по всему телу.
– О-о-х! Дошло!.. – Лёха сунул кружку обратно и, задрав вверх подбородок, окаймлённый знаменитой на весь котельный участок «шотландской» бородой, стал яростно нахлёстывать грудь свежим дубовым веником. – А… Ах!.. Ах!.. Ох!.. Хорошо!..
Иван прищуренными глазами (36-вольтовая лампочка, конечно же, не могла осветить всю топку) смотрел и покачивал головой. Мазохизмом человек занимается, разве же можно себя так истязать!
Я же, покрякивая от волн горячего воздуха, настигающих с каждым взмахом веника, поворачивался то одним, то другим боком, осознавая, что парилка в топке котла не такое уж необычное дело.
Идея сауны в котельной присутствовала всегда, поскольку любой мужской разговор, так или иначе, касался этой темы. Несколько раз предпринимались вполне настойчивые попытки к её воплощению, но на второй стадии, когда от слов приступают к делу, начальство ставило барьеры: то пожарные могут за это поиметь, то вышестоящее начальство, потому что не предупредили, в плане этого нет, инструкцией не предусмотрено. И так далее и тому подобное.
Идею похоронили, инициативу застопорили, а зачинщиков – Комиссарова и Лойку – бросили на аварийные ремонтные работы в Центральную котельную. Работа не то чтобы тяжёлая, но жаркая – полетела трубка*. Не буду вдаваться в процесс необходимых действий – ни к чему. Но как к ним приступить, если кучу железа, что называется паровым котлом и выдающим этого пара по 50 тонн в час, остановили сто двадцать минут назад?!
Вот и сидим за столом, чешем головы, размышляя, а нужно ли нам это всё, включая и сверхурочные, что обещали вроде как по двойному тарифу…
Сверху с «командного» этажа, спускается Лёша – «младший помощник старшего дворника» – мастер. Должность вроде бы ничего, но, как говорится, снизу ругают, а сверху давят.
– Чего сидим?
По тону и вопросу становится ясно: он с нами, в смысле – поработать. Ценные указания раздать, руки испачкать. Судя по блеску в глазах, сегодня ещё и в котёл полезет – как пить дать. Или выпить?
Иван красноречиво разводит руками – горячо.
– А топку чего не открываете?
Вопрос предполагает ответ. Встаём, сдёргиваем люк, скручиваем десять гаек, снимаем крышку.
– Готово, начальник.
Лёша разматывает переноску и осторожно заглядывает в зияющий квадрат семьдесят на семьдесят сантиметров.
– Да… Жарковато. Хоть парилку устраивай… – его слова наполовину унеслись в топку, но другая-то часть осталась снаружи!
Иван медленно поднимает брови вверх, и не быть мне на этом месте, если у Архимеда было другое выражение лица!
– Эврика!
Поскольку я знаю Ивана уже лет семь, то буквально предугадываю его следующие слова:
– Веничек бы хорошо…
Лёша оборачивается и, растягивая лицо в улыбке, говорит:
– Вы это бросьте, мужики. Работать надо, ра-бо-тать, – по слогам, чтобы все лишние концепции сразу отпали.
Но тема возникла и мало-помалу уплотнялась; не без усилий Ивана и моих, конечно.
– А у меня там, в кармане, кое-что бренчит. Могу сбегать… – издалека начинаю я, хотя пить совсем не хочется, но вот после…
Ванечка более конкретен и прямолинеен.
– Алексей Геннадьевич, какие проблемы? Быстро-быстро делаем работу, паримся с веничком, освежаемся в душе… – он уже парится в мыслях и потому начинает смаковать отдельные моменты. – А в посадке дубки молодые растут, и Антоха не поленится сбе́гать. Представляешь, из топки – и по рюмашечке, по ма-а-ленькой, для поднятия тонуса…
Лёшка внимательно смотрит на нас и, усаживаясь на любимого начальственного конька, твёрдо отдаёт приказы.
– Так, Антоха, давай на проходную. Иван, постели в топке что-нибудь, водички набери, а я пошёл за вениками…
По этой части он спец. Сразу чувствуется деревенская закалка. Смастерит десяток на любой вкус – от маленького и упругого до большого и мягкого, как пуховое одеяло – за час, глазом моргнуть не успеешь.
Возвращаюсь – они уже коллектора* вскрыли.
– Чего так долго? – шутливо вопрошает Иван и подмигивает, незаметно указывая на Лёшку.
Пропускаю вопрос мимо.
– У меня засада получилась, рассказать?
Лёша меняется в лице.
– На проходной зацепили?
– Да нет, – улыбаюсь я, – на две не хватило. Пришлось взять одну большую, – достаю из правого рукава, – и одну маленькую, – из левого.
– Ты что, – Лёша рассматривает этикетку, – напиться сюда пришёл?
Иван тянет губы и кивает – много. Я закуриваю.
– А зачем всё пить-то? Надо так, чтобы обязательно оставалось…
Вот услышал бы кто-нибудь из старшего поколения кочегаров – засмеял бы. Где это видано, чтобы с 750 граммов водки три мужика напились?!
– Давай, поехали, – отдаёт распоряжение Лёшка.
И мы даём, в смысле – работаем.
Поскольку впереди вырисовывалась приятная перспектива, то, разумно распределив обязанности (здесь же нет лишних глаз и ушей, потому можно было напрячь Лёшку потягать прижимные* крышки), мы к шести вечера закончили ударно трудиться и приступили к отдыху.
Обе двери – на замок, иначе что может подумать случайно вошедший (или вошедшая) глядя, как три голых мужика, постанывая, лезут в топку? Причём просто так туда не попасть – надо надеть ватник. В противном случае можно здорово обжечь плечи. Ватнику, естественно, лет десять от роду, и вид у него… На негров ещё не похожи, но уже не бледнолицые. Кочегары, одним словом.
– Мужики, я всё… – Лёшка суёт веник Ивану и, напялив ватник, на карачках выползает из топки.
– Чайник поставь, – говорю его заднице и жестом прошу у Ивана веник.
Из всех сведений, что приходили ко мне от разных людей относительно того, как париться, я выделил несколько, на мой взгляд, подходящих.
Если паришься больной, но без сильного кашля и насморка, то веник ни в коем разе нельзя замачивать – он должен забрать из тела пот, намокнуть, размякнуть и отдать лечебные масла. Выздоровление гарантировано.
Когда болезнь засела глубоко и организм вот-вот начнёт поднимать температуру, – здесь желательно обходиться сауной и ледяным бассейном. Причём, если позволяет сердце, количество «заходов» можно не ограничивать.
А вот здоровая баня (начиная с того, что собираться надо исключительно самому) включает в себя парилку с тремя видами веников (особо искушённые приплюсовывают ещё и четвёртый), массаж с элементами мануальной терапии, горячий чай, холодный квас (последнее, как убеждали меня знатоки на «Фонарях», легко заменяется красным несладким вином), бассейн и хорошее общество.
Кто-то хочет возразить?
– Э… Але, – причёсанный (когда успел?) Лёшка заглядывает в сауно-русскую «парилку по-кочегарски». – Пошли, я чаю с жасмином заварил.
Иван достаёт из ведра новый веник и, тряхнув им на кладку, жмурится, жадно вдыхая ртом.
– Чай – это хорошо. А, насчёт, к чаю?
Лёша улыбается.
– Вам как, больше того – или этого?
– И того и другого. – Я протискиваюсь в лаз и бегу в душ на второй этаж.
Струя ледяной воды вонзается в плечи, покалывающей дрожью пробегает по всему телу, выскакивая у пяток. Сердце делает сто пятьдесят ударов, кровь кипит в венах. Приходится спускаться на полусогнутых. Мимо пробегает что-то красно-бурое и горячее; Иван – догадываюсь я.
– Также запариться можно. – Лёша улыбается, отчего его влажные усы топорщатся, как у кота. – Давай. – Он протягивает пятьдесят грамм.
Это, конечно, не холодный квас, но минут через десять я начинаю понимать, что если из моей жизни вычеркнуть состояние подобной лёгкости, чистоты и отрешённости, то какая же это, на фиг, жизнь получится?!
Возвращается Иван. Его карие глаза излучают удивительную ясность, будто это совершенно другой человек. И я себя спрашиваю: неужели и со мной после парилки происходят такие перемены? Но ответить на вопрос не успеваю – Лёша разливает в дежурные стаканы и говорит что-то о нашем нудистском виде. Есть у него такое в крови – отметить относительно длины причинного места или волосяного покрова там же. Я непроизвольно улыбаюсь и выпиваю, закусывая шоколадной конфеткой. Разговор входит в спокойное русло, ненавязчиво изгибаясь от темы к теме, захватывая разные стороны нашей жизни.
Послебанные разговоры – это особая тема, которой стоит уделять внимание, как сказал бы Великий Кочегар. Я, безусловно, согласен с ним.
– …Мы тут однажды парились с дедком одним, – вспоминаю, – живописный мужик… Прежде чем подняться на полок, обязательно перекрестит всех, а потом себя. Раза три подряд, совершенно случайно, мы встречались…
– «Мы» – это в смысле ты?
– Да, нет, – отмахиваюсь я – вы этих ребят не знаете. Попарились. Всё, как полагается. Чаёк достали, сидим – пьём. Вдруг он подходит, присаживается рядом и пристально так смотрит на меня. Даже не по себе стало – кто знает, что у него на уме…
– Ну-ну, – вставляет Лёша.
Иван улыбается.
– Вот тебе и «ну-ну»! Посмотрел и говорит: ты, сынок, угорел. Скоро голова у тебя болеть станет, можешь сознание потерять. Дело, конечно, твоё, но я бы посоветовал настоечки попробовать, у меня с собой припасено… Настоечки, думаю, так настоечки. С чайком тоже неплохо. Уходит и возвращается с бутылкой. Обычная зелёная поллитровка из-под «Русской», но в ней что-то бурое и густое. Открыл, прищурился, налил всем троим, но каждому по-разному. Кстати, мне, почему-то, больше всех досталось. «Пейте – говорит – но маленькими глоточками, не отрываясь». Я, может, не стал бы пить-то, желания большого не было, но здесь голова как раз и разболелась…
– Выпил? – спрашивает Иван.