Похищение во благо

Теперь перспектива фестиваля пугала меня ещё сильнее. После громких слов Аркаэля о «сокрушительной влюблённости» ненависть сестры выйдет на новый уровень. Она либо опустится до открытого презрения, либо — что куда опаснее и вероятнее — затаится в тени, выплетая новую сеть, чтобы любой ценой переманить этого мужчину на свою сторону. К любой её выходке, от мелкой пакости до публичного скандала, мне следовало подготовиться заранее.

Глава 21. Рассвет в чужой кофте

15 октября

Я очнулась от сна задолго до того, как Мари успела бы войти в спальню и развеять остатки ночи своим мягким голосом и неизменным ароматом лаванды. Сон больше не шёл — внутри, в самой глубине груди, билось странное, неуловимое волнение, похожее на робкое дыхание ветра перед большой бурей.

Босиком я вышла на балкон. Осень встретила меня колкой прохладой, мгновенно обвив плечи свежим, щекочущим дыханием. Над горизонтом лениво потягивалось солнце, окрашивая небо в акварельные оттенки розы и густого янтаря.

— Неужели уже выспалась? — раздался сверху голос, неожиданно тёплый и чуть хриплый от недавнего сна.

Я вскинула голову. На балконе этажом выше, небрежно облокотившись на каменные перила, замер Каэль. В утреннем полумраке его глаза тлели, точно два неугасающих уголька. Я лишь безмолвно кивнула, завороженная этим зрелищем.

— Спущусь к тебе?

— Да, конечно — сорвалось с моих губ, но я не успела договорить.

Одним движением он перемахнул через ограждение и бесшумно приземлился на мои плиты. Я невольно отшатнулась — настолько стремительным и властным было его появление.

— А я наивно полагала, что вы, как истинный джентльмен, воспользуетесь дверью и лестницей, — я постаралась придать голосу ироничный тон, хотя сердце пропустило удар.

— Так быстрее, — просто бросил он, сокращая расстояние между нами.

Его взгляд, внимательный и изучающий, скользнул по моей фигуре, и в рубиновой глубине зрачков промелькнуло недовольство.

— Не боишься слечь с лихорадкой? Погода больше не располагает к прогулкам в одной ночной сорочке.

— Можешь не беспокоиться, я не из болезненных, — ответила я, заставив себя улыбнуться.

— Лишним не будет, — отрезал он, снимая свою кофту.

Тяжёлая ткань, сохранившая жар его тела и едва уловимый терпкий аромат, легла мне на плечи, мгновенно согревая искусанную холодом кожу. Каэль не отстранился — он замер в опасной близости, вглядываясь в моё лицо так, словно искал в нём ответы на свои невысказанные вопросы.

— И позволь полюбопытствовать, дорогая жена Когда же ты, наконец, перестанешь мне «выкать»? Ты ведь сама согласилась стать моим другом, но всё ещё путаешься в словах, словно боишься переступить невидимую черту.

Я отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает жар, вовсе не связанный с его кофтой.

— Прости — выдохнула я в рассветную тишину. — Это оказалось сложнее, чем я думала. Я правда стараюсь. Просто дай мне немного времени и я привыкну.

— Буду ждать, — кивнул он, и в его голосе проскользнула мягкость. — Спустимся в столовую? Выпьем чаю?

— С удовольствием. Только пообещай: мы воспользуемся лестницей, а не станем испытывать судьбу, перелетая через перила.

— Как пожелаешь, — усмехнулся Аркаэль, но в глубине его глаз на мгновение вспыхнуло озорное, почти мальчишеское пламя.

Мы направились вниз по широким ступеням, туда, где дом ещё хранил ночную прохладу и полумрак. В столовой он сам взялся за дело. Его движения были выверенными и точными, почти медитативными: то, как он согревал чайник, как тонкой струйкой лилась вода, заставляя сухие листья раскрываться и отдавать аромат, завораживало.

Какое-то время мы оставались вдвоём. В этой уютной, звенящей тишине рассвета, наполненной лишь паром от чашек и теплом его кофты, наброшенной на мои плечи. Но магия одиночества была недолгой. Один за другим просыпались слуги, где-то в глубине коридоров хлопнула дверь, послышались приглушенные голоса, а воздух наполнился аппетитными запахами готовящегося завтрака. Дом окончательно ожил, сбрасывая оцепенение.

Но, несмотря на суету пробуждающегося поместья, мне все равно казалось, что это утро — хрупкое, прозрачное и честное — до сих пор принадлежит только нам двоим.

***

После завтрака я вернулась в свои покои. Мари неспешно, с присущей ей тщательностью, заканчивала сборы, укладывая последние мелочи в дорожные сундуки, а затем принялась и за мой облик. Когда багаж был вынесен, на пороге наконец возник Джимми. Он всё ещё не мог постоянно находиться подле меня — Каэль до сих пор медлил с официальным назначением его моим личным рыцарем. И всё же дракон сдержал слово: он позволил Джимми сопровождать меня повсюду за пределами поместья.

Осознание того, что на фестивале Джимми будет рядом, приносило мне долгожданное успокоение. Мари приветствовала его легким поклоном, на который он ответил коротким, уважительным кивком. Мне искренне нравилось, как быстро они поладили. Поначалу Мари сторонилась его, почти боялась — зная, через какой ад я прошла в доме отца, она видела в каждом выходце из того поместья лишь шпиона. Но моя честная исповедь о нашей многолетней дружбе растопила лёд, и теперь между ними царило молчаливое принятие.

Мы вышли на крыльцо, вполголоса переговариваясь о предстоящей дороге. Колючий осенний ветер бесцеремонно жалил лицо, заставляя меня то и дело ёжиться и плотнее кутаться в меховой воротник. Но даже эта серая хмурая непогода казалась мне упоительной — до тех пор, пока у угольно-чёрной кареты, украшенной гербом Варнов, я не различила статную фигуру мужа.

Каэль стоял неподвижно, буквально прожигая нашу троицу непроницаемым взглядом. Расстояние не позволяло разглядеть выражение его лица, но сама его поза источала властное давление. Было ли это недовольство моей медлительностью или нечто иное, более глубокое и опасное? Впрочем, сейчас меня терзало другое.

Я прикрыла лицо изящным веером, делая вид, что прячу губы от резких порывов ветра, а сама в это время отчаянно шептала Джимми, заклиная его не идти за мной до самой подножки кареты, а сразу направиться к своей лошади. Уговор с Каэлем оставался в силе, но перспектива играть роль «влюблённой дурочки» под пристальным взглядом единственного близкого человека вызывала у меня почти физическое отторжение. До сих пор мне удавалось лавировать: на светских раутах, пока Каэль был занят делами, я оставалась под защитой Джимми. Но теперь муж ждал лично, и спрятаться от его пронзительного взора было некуда.

Джимми медлил. Сначала он просто молчал, вперев ответный взгляд в пламенные глаза дракона, словно и вовсе не слышал моей просьбы. Казалось, он взвешивает шансы и решает, можно ли оставить меня наедине с этим «ящером». Наконец, он едва заметно кивнул, уступая моей настойчивости, и, оставив нас с Мари, направился к сопровождающему отряду.

Остановившись у подножия кареты, Каэль молча протянул мне руку. Его ладонь была горячей, а само прикосновение — хоть и мимолетным, подчёркнуто вежливым — отозвалось под моей кожей коротким электрическим разрядом. Пока я поднималась в салон, Мари, коротко поклонившись, направилась вслед за Джимми к другому экипажу, предназначенному для свиты.

Я поднялась в салон и опустилась на мягкое сиденье напротив мужа. Чтобы скрыть невольное смятение, я тут же прильнула к окну, сосредоточенно разглядывая унылые осенние пейзажи. Серые пятна голых деревьев и пожухлой травы сливались в бесконечную ленту, но я почти не видела их. Я кожей чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, выжидающий. Не было сомнений: он заметил нашу заминку у крыльца и не упустит случая об этом заговорить.

Я оказалась права. Стоило колесам глухо застучать по гравию, как тягучую тишину кареты разрезал его голос:

— Ты ведь не забыла, на каких условиях я позволил Джимми стать твоим рыцарем? — спросил этот белобрысый, не сводя с меня своего пылающего взора.

«Забыть такое трудно. Особенно учитывая, что официально ты его так и не назначил», — едко подумала я, но вслух этот порыв не пустила, благоразумно придержав язык.

— Помню. Разумеется, — отозвалась я, продолжая изучать дорогу за стеклом.

— Напомни-ка мне.

— Если я нахожусь в компании Джимми, а рядом появляетесь — я запнулась, едва заметно поморщившись, — появляешься ты, я обязана вести себя как безумно влюблённая глупышка. Так, словно ты — единственное светило в моём мире.

На последнем слове я всё же заставила себя обернуться и встретилась с ним взглядом.

— Именно так, — Каэль чуть подался вперёд, сокращая и без того тесное пространство между нами. В глубине его глаз заплясали опасные искры. — Но почему же мне кажется, что ты не слишком ревностно исполняешь свою часть договора?

— Отчего же? — я позволила себе лёгкую, почти невесомую улыбку. — Как я могу исполнять её в полной мере, если он до сих пор не признан моим рыцарем официально? Да, ты приставляешь его ко мне, когда я покидаю поместье, но это лишь полумеры. Рыцарь должен быть неотступной тенью своей леди, а не случайным попутчиком.

— Полагаю, нынешнего положения дел вполне достаточно, — отрезал он, и его голос обрел ту вкрадчивую, опасную мягкость, от которой по спине пробегает холодок. — К тому же, неужели ты всерьез думаешь, будто мне не известно, как часто вы проводите время вместе втайне от меня?

Ну ещё бы. Казалось, этот дракон наделён каким-то сверхъестественным чутьем: он видел всё и всех насквозь.

— Не более чем череда совпадений, — парировала я, стараясь сохранить голос ровным, несмотря на предательское ускорение пульса. — У нас старые общие привычки, и порой, чтобы увидеться, нам не нужны тайные знаки. Мы просто сталкиваемся в саду или в тишине библиотеки. А иногда я совершенно случайно прохожу мимо плаца. Полагаю, тебе известно и то, что мне порой любопытно взглянуть на тренировки рыцарей и их мастерство.

Это даже не было ложью в чистом виде. Мы с Джимми не сговаривались — мы просто слишком хорошо знали, где искать друг друга, когда тишина дома становилась невыносимой.

— О, о твоих визитах на плац я наслышан в избытке, — протянул Каэль, и в его голосе послышались вкрадчивые, опасные нотки. — Мои рыцари только о тебе и шепчутся. То их прекрасная госпожа одарит их холодным сладким чаем в разгар зноя, то принесёт корзину свежих пирожных, то с явным, нескрываемым восторгом наблюдает за их спаррингами.

Я невольно хмыкнула. Что правда, то правда — скрывать мою симпатию к гвардейцам было бессмысленно.

— Но речь сейчас вовсе не о твоём милосердии к солдатам, — отрезал он, и его взгляд стал ещё острее. — А о том, что ты с поразительным упорством нашёптывала своему рыцарю, требуя, чтобы он исчез с глаз долой ещё до того, как вы поравняетесь со мной.

«Вот же несносный ящер, — пронеслось в голове, — всё-то он видит, всё-то он слышит». Впрочем, сдаваться без боя я не собиралась.

— Глупости, — бросила я, стараясь придать лицу выражение самого невинного недоумения. — Я лишь напомнила ему, что мой дражайший супруг вполне способен самостоятельно обеспечить мою безопасность как у кареты, так и внутри неё. Он ведь рыцарь, ему положено беспокоиться о таких вещах.

— А как по мне, ты просто искала лазейку, чтобы не выполнять наш уговор, — красные глаза Каэля сверкнули ответным напором, словно в них отразилось пламя. Он подался вперед, заставляя меня невольно вжаться в мягкую спинку сиденья.

— Я выполняю его! — фыркнула я, гордо вскинув подбородок. — Но делаю это по-своему. Так, чтобы это выглядело правдоподобно. Я ведь не обязана, едва завидев тебя, бросаться в твои объятия с восторженным криком «любимый!» и падать в картинный обморок от сияния твоего совершенного лица?

— Разве? — он издевательски приподнял бровь, и на его губах заиграла дерзкая усмешка. — По-моему, именно так и ведут себя безумно влюбленные леди, которые места себе не находят от кружащих голову чувств.

— Только не в моем случае, — я демонстративно закатила глаза. — Джимми слишком хорошо меня знает. Если я вдруг начну кидаться тебе на шею, он в ту же секунду поймет, что это лишь дешевый спектакль.

Каэль прищурился, вглядываясь в меня так, словно пытался прочитать мысли между строк.

— Значит, ты решила, что холодное игнорирование — это тоже высшее проявление любви?

— В каком-то смысле — да, — я уверенно кивнула, закрепляя свою позицию. — Мне кажется логичным, что робость, лёгкое избегание и смущение от одного твоего взгляда выглядят куда естественнее. В моём духе.

Он изящно изогнул бровь, и в этом жесте сквозило опасное превосходство.

— В теории — возможно, так и есть. Но в твоём ли это духе, дорогая супруга? Сбросить с себя платье, лишь бы показать шрамы и избежать пыток; вести себя подчёркнуто дерзко; без тени смущения касаться моего тела и неотрывно, вызывающе смотреть прямо в глаза Вот твой истинный почерк, Элиара. Я более чем уверен: ты бы скорее решилась на дерзкое признание, чем стала бы прятаться от собственных чувств. И друг твой, не сомневаюсь, понимает это не хуже меня.

Я сидела, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска от этих честных, бьющих точно в цель слов. Возразить было нечего. Его проницательность пугала, ведь он описал меня настоящую — ту, которой я становилась рядом с ним.

— У меня свои методы. Новые, — упрямо пробормотала я, стараясь вернуть себе хотя бы крупицу самообладания. — И я не собираюсь о них распространяться. Пусть это останется моим маленьким секретом.

С этими словами я демонстративно отвернулась к окну, надеясь, что прохлада стекла утихомирит пылающий жар на моих щеках.

— Никаких секретов у тебя нет. Ты просто увиливаешь от условий договора, — его голос стал тише, приобретя ту вкрадчивую глубину, за которой всегда следовало предупреждение. — Продолжишь в том же духе — и я изменю правила игры. Ты меня поняла, Элиара?

Я вновь вскинула подбородок. Дерзость Опять она. Боги, это происходило само собой: он словно умело дёргал за невидимые ниточки, пробуждая во мне дремавший азарт и это несносное желание идти наперекор.

— И на какие же? — вызов в моём голосе был отчётливым.

— Узнаешь, если не начнешь играть честно, — воздух в карете внезапно стал густым и плотным, будто прямо здесь, в замкнутом пространстве, собиралась настоящая гроза. — Могу гарантировать: новые условия тебе едва ли понравятся. Так что будь хорошей девочкой.

Мне не показалось — он действительно с трудом сдерживал раздражение, смешанное с чем-то более тёмным и властным. Я лишь коротко хмыкнула; уголки моих губ дрогнули в подобии победной улыбки, и я вновь позволила своему взгляду заскользить по унылым, охваченным осенью пейзажам.

Эти странные, почти запретные игры начинали меня забавлять. В них пульсировало что-то подлинное. Слишком живое. И оттого — смертельно опасное. Признаться, мне даже льстило, с какой лёгкостью я вывожу этого ледяного графа из равновесия: стоило мне лишь разомкнуть губы, как его безупречная выдержка давала трещину.

Однако не стоило забывать вовремя умолкать. Я отчётливо осознавала: Каэль — не тот, с кем можно безнаказанно играть в кошки-мышки. Одно неверное движение, и его тяжёлая ладонь могла бы вновь сомкнуться на моей шее, выбивая всю спесь. До сих пор он ни разу по настоящему не поднял на меня руку, но упиваться его долготерпением и мнимой мягкостью было бы верхом безрассудства.

Я слишком быстро привыкла к тому, что за дерзкое слово меня больше не бьют указкой по губам и не превращают кожу в кровавое месиво. Я позволила себе поверить, что высшая мера наказания теперь — лишь опаляющий взгляд, полный раздражения и мимолётного желания придушить. Но память о том, кто он на самом деле и на что способен, должна была служить мне якорем.

Но почему-то, глядя на него — такого «слишком». Слишком красивого, слишком внимательного, спокойного — я раз за разом пыталась разглядеть в его лице нечто иное. И, к своему тайному утешению, находила. Порой в глубине его зрачков, помимо привычной досады, мелькало что-то ещё — незнакомое, щемяще-теплое, отчего моё сердце на мгновение замирало. А его глаза, способные, казалось, пронзить саму душу, заставляли его биться в рваном, лихорадочном ритме.

Я не стану отрицать очевидного: моя израненная душа изголодалась по защите и вниманию. Безопасность он мне обеспечил — сполна и без лишних слов. Теперь же глупое, не знающее меры сердце упрямо требовало большего: оно выискивало нежность там, где её, возможно, никогда не существовало.

Я прекрасно понимала, что лишь дорисовываю реальность. Его «теплые» взгляды — не более чем часть безупречно сыгранной роли или плод моего воспалённого воображения. Я привязалась к нему, и эта привязанность заставляла меня искать взаимности. Но это были лишь прихоти изломанного сердца. Ему давно нет веры — оно лживо и не раз предавало меня в доме Ванстенов. Там, в тени отцовской тирании, мне тоже порой чудилось, будто на меня смотрят с тенью жалости или любви. Сердце тогда заходилось в восторге, веря в перемены, но неизменно ошибалось, разбиваясь вдребезги снова и снова.

Сейчас история повторялась. И осознание этого приносило горькую очевидность: ещё немного, и этот никчемный орган примет его притворную мягкость за истину, чтобы в финале нещадно расколоться на ещё один острый осколок. Но я была бессильна. Моё сердце сломано, оно не подчиняется холодным доводам разума. А значит, остаётся лишь смириться и упиваться этой дерзкой радостью — сознанием того, что мне подвластно менять выражение его лица. И неважно, что пока в моей власти лишь его гнев.

Глава 22. Тень под вязом

К десяти утра мы прибыли к месту назначения, оказавшись в числе первых гостей. Перед нами раскинулась залитая мягким утренним светом бескрайняя поляна, за которой неприступной стеной встал древний, словно затаивший дыхание лес. Вокруг уже кипела жизнь: суетились слуги, с глухим стуком вбивались колышки, разворачивались тяжёлые полотна шатров, а в воздухе застыл хрустальный аромат росы, перемешанный с терпким запахом хвои и свежей древесины.

Нас проводили к нашему временному пристанищу. Снаружи это был обычный походный шатёр, разве что чуть внушительнее соседних, но стоило стражнику откинуть тяжёлый полог, как реальность послушно расступилась перед магией.

Внутри пространство оказалось зачарованным: просторные покои с высокими сводами поражали размахом. Стены из плотной ткани, расшитые серебряной нитью, мягко мерцали в приглушённом свете изящных подвесных светильников. Планировка была лаконичной и по-военному строгой, но не лишённой аристократического лоска: по бокам располагались две небольшие комнаты для свиты, а в самом центре — наша общая с Каэлем спальня.

— Уютненько, — выдохнула я, медленно обходя комнату и касаясь кончиками пальцев бархатистой обивки мебели.

Мой взгляд невольно замер на ложе, и я почувствовала, как по спине пробежал легкий холодок. Кровать, конечно, не блестела размахом — она едва тянула на «полторашку». Одному Каэлю с его статью здесь было бы тесновато, а вдвоём нам предстояло стать очень близкими людьми. В самом буквальном смысле.

— Я лягу на диване, — отрезал Каэль, хмуро оценив габариты постели. В его голосе вновь прорезались те самые знакомые, непреклонные стальные нотки.

— Да брось, — я мельком взглянула на него, скрывая за иронией внезапный укол смущения. — В тесноте, да не в обиде. Поместимся как-нибудь.

— Лучше я проведу ночь на диване, чем буду полночи ворочаться на этом узком ложе, рискуя ненароком придавить тебя, — сухо бросил он, давая понять, что дискуссия окончена, не успев начаться.

Я лишь безразлично пожала плечами, не видя смысла спорить с его драконьим упрямством. В конце концов, его комфорт — не моя забота.

— Как пожелаешь. Твоя спина — твои проблемы, — бросила я и с наслаждением плюхнулась на постель, проверяя упругость матраса. Пружины отозвались мягким сопротивлением. — А во сколько намечено открытие ярмарки?

— В час дня, — отозвался он, уже успев обосноваться за небольшим столом и сосредоточенно разбирая какие-то бумаги. Кажется, для этого человека работа не прекращалась даже в зачарованном шатре посреди леса.

— Отлично. В таком случае я воспользуюсь паузой и немного вздремну, — я не удержалась и сладко зевнула, чувствуя, как дорожная усталость приятной тяжестью разливается по телу.

Скрывшись за расшитой ширмой, я быстро сбросила ставшее тесным дорожное платье. Лёгкая шелковая сорочка ласково коснулась кожи, даря долгожданную свободу. Я нырнула под прохладное покрывало и, едва коснувшись щекой мягкой подушки, провалилась в глубокий, безмятежный сон. Последним, что запечатлело моё сознание, был мерный шорох бумаги и едва слышное, успокаивающее дыхание дракона, оставшегося на страже моего покоя.

***

Позже, когда солнце взобралось к зениту, пришло время нашего выхода в свет. Мари, как и всегда, сотворила маленькое чудо: мои волосы были уложены в безупречную прическу, а роскошное платье дополнял изящный плащ, отороченный густым мехом — надежная защита от коварного ветра. В сопровождении одного лишь Каэля я покинула шатёр. Мари осталась хозяйничать на нашей временной кухне, а Джимми вместе с остальными рыцарями отправился на обязательный обход территории, вливаясь в стройные ряды гвардейцев.

Поляна, ещё утром казавшаяся просторной и пустой, преобразилась до неузнаваемости. Вдоль импровизированных улиц выстроились нарядные прилавки под пёстрыми навесами. Мастера из столицы и окрестных земель выставляли на показ свои лучшие творения: на солнце слепяще сияла кованая сталь, переливались ткани, а ювелирные украшения в бархатных коробочках дрожали россыпью искр. Воздух на поляне сделался плотным и многослойным: он пах разогретой на солнце хвоей, горячей выпечкой из только что открывшихся лавок, терпким мёдом и чем-то неуловимо нежным, едва уловимым духи?

Словно зачарованная, я двинулась на этот манящий шлейф и вскоре замерла перед прилавком, уставленным крохотными стеклянными флаконами. Каждый из них поблёскивал в лучах, точно огранённая драгоценность, хранящая внутри частицу лета. Вспомнив о нашей «игре» и чувствуя на себе взгляды проходящих мимо дворян, я мягко обхватила мощную руку Аркаэля и, чуть улыбнувшись, доверчиво прижалась к его плечу.

— Дорогой, как ты считаешь какой аромат подошел бы мне больше всего? — промурлыкала я, заглядывая в его алые, как предрассветное пламя, глаза.

Уголки губ Каэля едва заметно дрогнули — то ли от моей внезапной ласки, то ли от того, насколько убедительно я вошла в образ. Он шагнул к прилавку и принялся изучать флаконы с пугающей внимательностью. Он откупоривал их один за другим, вдыхая ароматы так сосредоточенно, словно искал не просто парфюм, а саму суть моего характера, скрытую под масками.

Наконец, его выбор пал на два флакона.

Первый отозвался прохладным ароматом спелого винограда с тонкими, колкими нотками мяты — освежающий и дерзкий. Второй оказался тягуче-сладким, как леденцы, с лёгким послевкусием цветущего летнего сада. Я вдохнула оба, на мгновение прикрыв глаза от удовольствия.

— Мне очень нравится. У тебя безупречный вкус, — искренне улыбнулась я, на миг забыв, что мы на сцене.

— Значит, берём, — коротко отрезал он.

В глубине его взгляда на миг промелькнула тёплая тень улыбки. Но я не дала ему отстраниться.

— Погоди, — я коснулась его ладони, останавливая. — Теперь моя очередь. Я хочу выбрать аромат и для тебя.

Каэль удивленно вскинул брови, но мешать не стал — лишь замер рядом, превратившись в безмолвное изваяние и позволяя мне хозяйничать. Задача оказалась неожиданно трудной: десятки флаконов мелькали перед глазами, но все запахи казались чужими, наносными, фальшивыми. Наверное, потому, что в этой лавке не могло найтись ничего, что превзошло бы его собственный, истинный запах — тот аромат магии, в котором странным образом сплелись свежесть грозового дождя и горьковатый, опасный дым костра.

Но вдруг мои пальцы наткнулись на невзрачный флакон тёмного стекла. Едва коснувшись пробки, я поняла: это оно. Запах оказался дерзким и глубоким: в нём чувствовался аромат крепкого, настоявшегося чая, еловая горечь и отчётливый, терпкий дух древесного дыма.

— Этот, — произнесла я с абсолютной уверенностью, протягивая покупку Каэлю.

Торговец, до этого хранивший профессиональную отстранённость, заметно оживился и даже подался вперед:

— О, леди, у вас исключительное чутье! Мужчины редко обращают внимание на этот аромат, считая его слишком сложным Но вашему супругу он подходит поразительно, подчеркивая его силу и благородную натуру.

Каэль медленно вдохнул аромат, прикрыв веки, и на его лице промелькнуло нечто едва уловимое — то ли искреннее одобрение, то ли проблеск живого, нескрываемого интереса. А может, это было безмолвное, почти интимное «спасибо», предназначенное только мне одной.

Мы уже собирались покинуть лавку, когда лавочник внезапно окликнул меня, протягивая изящно упакованный свёрток: