Спички. Дневник хлорофитума

Каждый раз, заходя в эту светлую однушку, я поражался тому, как, на первый взгляд, маленькая квартирка, вмещала в себя такое количество различного барахла и при этом, оставалась просторной. Светлые, розоватые обои ни на одной стене не были одиноким пятнов, а словно дополнялись различными элементами декора. То там, то тут висели миленькие рамочки, полочки, кашпо. В углу дремал внушительный бельевой шкаф. Белого цвета. С тремя створками и зеркалом по центру, в котором я, завороженно, словно впервые, разглядывал, провалившегося между диванных подушек, бледнолицего, худощавого подростка. Напротив, под телевизором, на кругленькой, скорее всего, самодельной подушечке, похрапывал дымчатый кот, явно страдающий ожирением. В воздухе витал легкий аромат косметики, смешанный с кондиционером для белья и чем-то необъяснимым.

Тетя Ира копошилась на кухне.

– Ты будешь щи или гречку с тефтелькой? – крикнула она, не оборачиваясь.

Я промолчал, понимая, что в целом, мой ответ ни на что не повлияет.

– Спрашиваю в последний раз! Щи. Или. Гречка! – крикнула она чуть громче и чуть строже.

– А можно мне просто чай?

– Так. Оболтус! Да благословит меня твоя мать, – затараторила она, наигранно строго. – Воду дома, из под крана попьешь. Платить еще за тебя. Жрать то ты что будешь?

– А если я не голоден?

– Целый день не жрамши?

– Ну почему сразу целый день, – начал я не уверенно. – Я обедал.

– Ты не обедаешь в школе! А время уже видел сколько? М-м, – сказала она, указывая на часы пальцем, больше похожим на короткий обрубок сосиски. – Шесть доходит.

– А вы откуда знаете, что я не обедаю? – усмехнулся я.

– Миленький мой, – развела она руками. – Я столько про тебя знаю, чего ты и сам про себя не знаешь. Я с Сорокой живу. Забыл?

Я ничего не ответил, смутившись.

– Хорошо. Я тебя услышала, – говорила она возвращаясь к холодильнику. – Значит будешь щи и гречку с тефтелями. И с ча-а-ем… Морковный пирог.

– А если я лопну?

– Значит пирог домой возьмешь. Еще воду на тебя тратить.

Мне вот интересно. Почему. Постоянно. Меня пытаются накормить? C каких пор, естественная для человека худоба, перестала быть нормальной? Почему все. Обязательно. Должны быть откормлены? “Кожа, да кости…” А если мне нравится?

– Пощелкай телевизор, может что интересное передают, – начала тетя Ира, заходя в комнату, шаркая тапочками и вытирая мокрые руки о полотенце. – А-а… Ну да. Эта передача тоже интересная. Ну смотри, смотри…

Телевизор был выключен.

Из квартиры хорошо слышно, как едет поезд. Весь дом задрожал и закачался под такт стальных колес, бьющихся о стыки рельс. Хрусталь, который почти никогда не доставали из серванта, слабо звенел.

Поезда часто курсировали по этой железной дороге. И ночью тоже. Бывало, я оставался у Ари с ночевкой, потому что вечером со сто пятого очень сложно уехать. Если только повезет, и какая-нибудь заблудившаяся газелька, вместо того, чтобы в шесть часов уехать домой, еще катается по маршруту. Сумасшедшая. Или на такси.

И вот. Уже давно за полночь, а я не могу уснуть, потому что эти железные, бессердечные машины без конца носятся туда-сюда. Лежу на полу, придавленный ватным одеялом, на кочковатом тюфяке, разглядываю темноту и думаю о жизни. Жарко как в бане, а не разденешься. Тетя Ира, по старой памяти, как и прежде заставит раздеться до трусов. “Что ты стесняешься? Все ж свои. Тело ночью должно отдыхать”. А как тут отдохнешь, когда заснуть не можешь. И в туалет не сходишь. Лежишь и мучаешься. А ночь длинная. Повезет, если на утро не придется ехать в школу.

– А Арина случайно не говорила, во сколько приедет? – спросил я у тети Иры, зайдя на кухню.

– Да скоро уже должна приехать. А разве ты куда-то торопишься? Ты ж сегодня у нас ночуешь.

“Ни за что!” – подумал я про себя.

На столе стояла фарфоровая (или не фарфоровая) бульонница с ручками, доверху наполненная дымящимися щами. Рядом с ней полная тарелка разваренной гречки с тремя крупными тефтелями обильно облитыми томатно-сметанной подливкой. На краю тарелки – толстый кусок белого, влажноватого хлеба, только этим утром приехавшего с хлебзавода. В сковороде, поодаль, не хватало двух кусков пирога. И чуть позже, к пирогу приземлилась кружка с, переслащенным, какао.

– Нимен зи платц, – дружелюбно вскрикнула тетя Ира, указывая на стол. – Гутен аппетит.

Я глубоко вздохнул, приподняв брови, и сел, переложив ложку в левую руку (Тетя Ира прекрасно знает, что я левша, но почему-то, она всегда и все подает мне на правую руку).

– Я-я. Майн фюрер, – грустно выдохнул я.

– Ща как хлобыстну мокрым полотенцем по хребтине, чтоб не сутулился! – крикнула она, улыбаясь.

И я выпрямил спину.

Пока я хлебал щи, а лучше будет сказать – запивал ими хлеб, тетя Ира принялась разделывать курицу. Правда не сразу, постоянно отвлекаясь на что-то, что варилось в маленькой кастрюльке.

Интересно, был ли хотя бы один случай, когда человек умер за обеденным столом, от переизбытка еды? Ну не знаю. Сидела семья. Отмечала новый год. И тут бац. Дед в тарелку лицом упал. “Сердечный приступ,” – сказали они. А нет. Вскрытие показало, что дед умер от передозировки оливье. Вот весело. Как новый год встретишь, так его и проведешь. А дед то в чем виноват? В том-то и дело, что дед ни в чем не виноват. Его убила любовь. Серийная, извращенная убийца.

– Теть Ир.

– Вы случайно с Аринкой не родственники? – сказала она, помолчав некоторое время. – Что у вас за глупая привычка. Что у нее, что у тебя. Ждать, пока вам скажут: “Что!”

Я слегка замешкался, все еще ожидая услышать заветное “Что”, но все же начал говорить, не дождавшись:

– А почему СССР развалился?

Она зависла руками над курицей и, слегка повернувшись, уставилась на меня, пристально вглядываясь, как будто пытаясь уловить какой-то подтекст.

– Вы в школе что-ль проходите? – уточнила она удивленно.

– Нет. Просто, интересно. Просто, одни говорят, что СССР был рай на земле, другие – каторга, которая должна была перестать существовать, просто потому что. Как солнце светит, и это не требует объяснения, так и это.

Тетя Ира молчала некоторое время, увлеченно срезая мясо с кости, хотя, скорее всего, подбирая слова и выражения помягче.

– Я думаю… Что лучше всего начать с того… Что СССР не развалился, а его развалили, – начала она осторожно.

– То есть?

– Вот смотри. В каком году был создан СССР?

– В тысяча девятьсот семнадцатом, – назвал я первую попавшуюся дату, подходящую хотя бы логически.

– В тысяча девятьсот двадцать втором. Неуч! – воскликнула она, как бы подтрунивая. – В семнадцатом было две революции: февральская и октябрьская, и создание РСФСР. Знаешь что это такое?

– Российская Советская, – начал я, с трудом проглотив последний кусок хлеба, и запив его какао.

– Федеративная Социалистическая Республика, – закончила она. – Неуч!

Я вдруг понял, что конкретно объелся. Меня, даже, начало слегка подташнивать. Но оставалась еще гречка, к которой я пока не решался притронуться, иначе это пиршество грозило кончиться плохо.

– Вот. Люди объединились. И, сначала самостоятельно, а потом по наводке, херанули три революции и гражданскую войну. Как думаешь. Почему?

Я старательно пытался отыскать на задворках памяти то, что нам рассказывали на истории, но так ничего и не вспомнил, так как по истории мы проходили только каких-то там князей и татар с монголами. Да и не интересна мне вся эта историческая тема.

– Мне кажется, мы это еще не проходили, – предположил я.

– Серьезно? – спросила тетя Ира удивленно, в очередной раз повернувшись. – Тогда слушай. Расскажешь потом историчке. Хоть чему-нибудь ее научишь.

К слову, нужно сказать, Тетя Ира – спец по истории и, я думаю, с легкостью заткнет за пояс любого историка.

Я беззвучно отхлебнул какао, с опаской поглядывая на гречку.

– Я тебе не буду рассказывать прям подробно. По датам. Расскажу только общую суть. Чтобы ты себе хоть немного представлял…

В дверь постучали.

– Открыто! – неожиданно заорала тетя Ира.

Я вздрогнул.

В комнате что-то легкое упало на пол, приглушенно стукнув о деревянный пол, застеленный ковром. Через мгновение, в кухню вбежал заинтересованный кот, и жалобно мяукая, ласкался о ноги хозяйки, выпрашивая курятинки.

Тетя Ира посмотрела на часы, висевший над обеденным столом.

– Писец! Уже Аринка пришла, а я все с этой курицей вожусь, – произнесла она как-то отстраненно, – Время летит…

Костяшки трелью застучали о входную дверь.

– Кого там еще черти за круп притащили, – рявкнула Тетя Ира, отложив нож в сторону, все продолжая борьбу с курицей. – Иди ка глянь.

Я приподнял ноги, и точно так же, как и много раз до этого, развернулся на сто восемьдесят градусов, скользя штанами о фанерную поверхность табуретки, и вышел из кухни в направлении коридора. Носки проскальзывали при каждом шаге.

Щелкнув светом, я нажал на ручку и толкнул дверь, придерживая ее слегка открытой. Яркий, коридорный свет тонкой струйкой просочился в подъезд, и набравшись сил, зашагал вверх по грязным ступенькам.

Я хорошо помню тот взгляд. Нечто животное было в нем. Словно, мольба загнанной в угол косули, стоящей на пороге смерти.

Из темноты показался худой ссутулившийся пацан, чуть ниже меня ростом, прикрывая часть носа и рот ладонью. Левая половина лица припухла. Сквозь пальцы сочилась кровь, капая на, когда-то, белую пижамную кофту с футбольными мячами. Белые пижамные штаны, с драной резинкой, были измазаны невесть чем и поддерживались свободной рукой. Стоя босиком на бетонном полу лестничной клетки, он как будто не ощущал холода. Рыжие, растрепанные пряди длинными волнами стекали в разные стороны, пряча уши и вымазываясь в крови. Из глаз ручьями лились слезы. Голубовато-серые радужки с расширенными зрачками врезались в меня.

Воняло от него, как я не знаю что. Как пиздец. Как будто кто-то сдох, а перед смертью этого кого-то напичкали кагоцелом вперемешку с антибиотиками, и запил он все это сиропом от кашля. А пото сдох и начал гнить.

От этих ароматов Франции у меня заломило мозг, и я машинально зажав нос рукой, борясь с рвотным позывом, как-то чересчур взволнованно метнулся в кухню (и даже сейчас, вспоминая об этом, мне кажется, что мое поведение было уж слишком не естественным, но, то есть, обычно, я так не делаю). Тетя Ира вопросительно посмотрела на меня, кажется, тоже удивившись моей оживленности.

– Там… Кажется к вам, – выдавил я, не понимая, что именно должен сказать.

– Кого там еще принесло на ночь глядя, – проговорила, вытирая руки о кухонное полотенце.

Переступив невидимую черту, которая интуитивно отделяла коридор от жилой комнаты, она остановилась, словно вздрогнув, и закрыла щеки руками.

Я оставался сидеть на кухне. Меня мутило, но точно не было понятно, было ли это вызвано запахом или перееданием.

– Господи боже мой! – затрещала она. – Мишенька.! Что ж он с тобой сделал, сволочь!

Я повернулся на табуретке, уставившись на Тетю Иру.

– Ох, – вздохнула она. – Еще и босиком. Заходи скорее! Заходи!

Короткие шаги быстро приблизились к серванту. Ключ, который обычно жил под крышкой масленки, закрутился в замочной скважине, и глухо стукнул о пол. Руки зашуршали в аптечке. Порвался какой-то пакетик. Тетя Ира суетилась, как грабитель в банке, выгребая все необходимое из серванта, без конца причитая или молясь.

Я повернул головой в сторону коридора, почувствовав на себе взгляд. Рыжий стоял, не заходя в комнату, испуганно таращась на меня, но в тот момент, когда я взглянул на него, тетя Ира, прижимая коричневое полотенце к груди, всей своей фигурой, на фоне которой, подросток казался маленьким, беззащитным мальчонкой, затолкала его в ванную комнату и захлопнула за собой дверь.

VII

Ветер задул за шиворот, заставив съежится от холода. Я вынырнул из реки собственных мыслей, сидя на лавке. Правая ноздря сопела, спекшаяся кровь мешала вздохнуть, с трудом пропуская живительный вдох. Голова немного кружилась. Я, словно рыба, хватал воздух ртом, но не мог надышаться. Кожа на губах стягивалась, порываясь треснуть.

Как-то, мне стало не хорошо. Подташнивало.

В этот момент, из бассейна вышла полноватая, низкая девушка, с тонкой сигаретой в бордовых губах, старательно отыскивающая что-то в спортивной сумке. На вид ей было не более двадцати пяти. Голову прикрывал темный, шерстяной платок.

Чересчур нервно застегнув сумку и бросив ее в ноги, девушка воткнула руки в карманы, чтобы еще раз перепроверить их, но в этот момент увидела меня.

– Жига есть?

Я отрицательно покачал головой, слегка прихлопнул по карманам и, прижав пальцами правой руки к боку, почувствовал какой-то комочек. Это был самый обычный коробок, невесть откуда взявшихся, спичек.

– Спички.

– Можно?

Я кивнул.

Девушка, с невероятной ловкостью, подожгла спичку на ветру, и сделав укрытие из собственных ладоней, закурила.

– Ты лучше в карманах ничего не оставляй, – сказала она протягивая коробок.

– Спички?

– Жигу же спиздили, – ответила та приглушенно, щуря глаза от дыма.

Я промолчал.

– У тебя тут. Что-то. На щеке.

Придерживая дымящуюся сигарету, она, безымянным пальцем провела по собственной скуле, опускаясь к крылу носа.

Я молча потер пальцами, стараясь не натягивать кожу вокруг.

– Один хуй ни че не изменилось, – прогундела та сквозь дым.

Сев на корточки и порывшись в сумке, при этом держа сигарету в зубах, она нашла влажные салфетки и протянула мне пару штук.

– Ладно. Сеструхе привет.

Я смотрел ей вслед, пока силуэт полностью не растворился в темноте.

Естественно, она мне знакома, но не могу вспомнить имя. То ли Света. То ли Соня. Не помню. Хотя и в тот момент меня не сильно это и волновало. Ведь зачем запоминать сотни ненужных имен, когда давным-давно придуманы местоимения. Даже название говорит само за себя: Местоимение – вместо имени.

Плетясь домой по-самому короткому маршруту, пролегающему через парк “Победы”, я шагал вдоль “Нефтяника”, пытаясь переварить то грустное повидло воспоминаний, больше склоняющихся в ностальгию, чем в обычные рядовые отрывки прошлого, сжимая в кулаке, но стараясь не раздавить, коробок.

Уголки жесткого картона ощутимо врезались в мягкую кожу, продавив крошечные, белесые канавки. Капиллярная кровь, явно проигрывающая напору, слегка обжигала все вокруг, уговаривая пальцы, хотя бы на долю секунды, ослабить хватку. Но пальцы не поддавались, завороженно слушая запретные сказки.

Сказки, которые я сам же себе и запретил.

Единственное, что мне тогда хотелось, так это опять нырнуть в то теплое болото собственной мочи, являющееся частью моего прошлого, от которого я бы с радостью избавился и забыл бы навсегда.

– Арина, Арина… Единоличница ты херова… – печально выдохнул я, пряча коробок обратно в карман.

VIII

На кухне просидел не долго. Надев шапку и еще не застегнувшись, я принялся завязывать шнурок на кроссовке. Хотя, обычно шнурки всегда были завязаны, и обувь надевалась так. Возможно, кот вспомнил, что когда-то был котенком и немного поигрался с веревочками, которые так удобно расположились недалеко от его когтедерки и лотка.

В ванной сильным напором лилась вода. Гудели трубы. Тетя Ира без конца причитала шепотом, но на кухне, через стекло над холодильником доносились только обрывки слов, а изредка и фраз, из которых, к сожалению, не соберешь ни крупицы смысла. Иногда Рыжий сдавленно всхлипывал, тем самым сильнее возбуждая шепот. Скорее всего, Тетя Ира боялась, как бы чего не услышали соседи, а возможно, чтобы ничего не услышал я.

Тетя Ира умеет хранить секреты. Она тот человек, на которого можно положиться. Я иногда мог рассказать ей что-нибудь, а чаще всего она сама догадывалась или различными женским штучками выпытывала из меня информацию, но я думаю, что обо всем том, что ей удалось узнать, она не рассказывала даже Арине. Она как мой личный духовник, которому я могу рассказать все наболевшее и, чаще всего, получить небольшой совет или даже полноценный план действий, но в основном, она старалась не вмешиваться в личную жизнь.

Гречка с тефтелями, какао и морковный пирог так и остались не тронутыми. Я, на носочках, перешагивая еще не присохшие капли крови, уже успел наступить на порог настежь распахнутой входной двери, но в этот момент в меня врезалась Арина.

– Ух, Еп-тить. Вася! – вздрогнула она.

Аналогично ей, вздрогнул и я, уворачиваясь от несостоявшегося столкновения, но не произнес ни слова.

– Куда собрался? Я тебе еще разрешения не давала, – улыбнулась она.

Я кивнул, поперхнувшись слюной, и закашлялся.

– Че та ты рано. А че дверь открыта? Сгорело что ль что?

“Нет. Пожалуйста! Не надо скорую!” – раздалось из ванной.

Тетя Ира яростно шептала что-то в ответ.

Аря сощурила глаза и приподняла бровь, словно говоря: “Чего?”

– Кого это там мать пытает, – прошептала она. – Ржавого что ли?

Я пожал плечами, уведя вбок глаза, в направлении соседской двери, за которой когда-то и жил.

Арина подошла совсем близко, аккуратно протиснувшись мимо меня, и постучалась в дверь ванной комнаты.

– Мам… У вас все хорошо? – пролепетала она едва слышно, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь через щель.

Миша всхлипнул и высморкался.

– Да что ж ты делаешь то! Господи! – басом рявкнула тетка. – Идите на кухню! Щас я приду!

Аря носом прислонилась к вертикальной полоске света, просачивающейся мимо кромки двери, и приглушенно спросила:

– А к вам зайти можно?

– Нет! – взвизгнула Тетя Ира. – Сказала на кухню! Значит на кухню! Что непонятного!

– Пии-пее-ц… – машинально прошептала Арина, возможно, все же, что-то зацепив взглядом.

Я легонько, почти не касаясь, дотронулся до ее плеча. Она повернула голову, продолжая держаться за ручку двери. Высокий хвост энергично прыгнул с места на место. Нежный подбородок задел за край воротника, незначительно испачкав его тоналкой. Пухлые, бордовые губы впускали небольшие порции воздуха, делая дыхание беззвучным.

“Что?” – спросила она без слов, одним коротким поднятием темно-карих, густых бровей.

Я кивнул головой вправо, в направлении входной двери.

– Сейчас. Подожди, – шептала она. – Я пакеты брошу и провожу тебя. Походу, вместо тебя, сегодня у нас ночует Ржавый.

Я вышел в подъезд. Арина аккуратно закрыла дверь, не издав ни звука. Темнота окутала меня. В глазах забегали полупрозрачные мошки. Ничего не было видно.

Белый свет фонарика на телефоне разрезал пустоту. Я медленно спускался по последним пяти ступенькам. Все стены и потолок были покрыты граффити. Если пройтись по подъезду, то в каких-то местах, это были красивые рисунки, ну а где-то просто буквы не имеющие никакого смысла.

Прямо под красным глазочком, которым была кнопка открывания подъездной двери, лежало много мусора, в основном состоящего из мелких стеклянных бутылок и каких-то фантиков.

Нажав на кнопку и выйдя на улицу, я вспомнил, что видел Мишку и раньше. В серванте у Тети Иры, рядом с детскими фотографиями Арины и нашими совместными фотками с выступлений, стоит маленькая деревянная рамочка, с изображением, теперь мне уже известного, рыжего мальчишки. Лет пяти. Кудрявый парнишка, которого легко можно перепутать с девченкой, из-за чересчур длинных волос, частично закрывающих глаза, радостно улыбался мне, каждый раз, когда я смотрел на него. Он обнимал большого, плюшевого медведя, который полностью закрыл все тело, так что на фотке были видны только худые локти и голова.

Я отошел от подъезда на несколько шагов и глазами пробежался по окнам. Мне почему-то казалось, что вот именно сейчас я смотрю на квартиру, в которой только что кто-то избил Мишу. Или лучше будет сказать: я искренне надеялся найти нужное окно.

Почему именно окно? Я конечно могу ошибаться, тем более сейчас, но я думаю, что навряд ли бы он гулял в пижаме, в мороз.

“Может он, как и я, живет один?” – вдруг пришло мне в голову, но в этот момент из подъезда выскочила возбужденная Арина, сбив меня с мысли.

– Там такое происходит! – закричала она, выпучив глаза. – Хорошо, что ты сбежал. Мать бы тебя убила, за то, что ты ничего не съел.

– Я ничего не съел! – воскликнул я. – Она мне полкирпича хлеба скормила и полкастрюли щей. Я думал, сдохну прям там.

– Так вот кто у нас, постоянно, весь хлеб сжирает!

Я, цыкнув языком, опять начал разглядывать окна.

– Да… Маман сегодня в ударе… Всех бомжей собрала. Ты видел че там! – возбужденно взвизгнула она. – Она в крови по локоть, словно кого-то ебнула, а сейчас на куски рубит.

– Твоего очередного парня? – усмехнулся я.

– Ржавый? – фыркнула она, словно это и так было понятно. – Да какой из него парень.

– Какой? – уточнил я, посуровев, но по-прежнему улыбаясь.

– Ты серьезно? – удивилась она, приподняв брови. – Он вообще непонятно кто и не с этой планеты. Я же тебе рассказывала. Не пацан, не баба.

Я кивнул, усмехнувшись.

– Он же, еще в тот раз у меня спрашивал: “Что такое дрочить”.

– Помню, та рассказывала, – подтвердил я. – Я еще тогда подумал, что, как-то странно не знать.

– Так я же тебе рассказывала, – зашептала она. – У него отец ебанутый, боится, что сыночку в школе испортят. Поэтому Ржавый в школу не ходит. Он же на домашнем. Помнишь?

– Помню.

И вдруг, Арина заржала ни с того, ни с сего:

– А тебе только дай повод, о хуях чужих подумать, ты, потом, весь месяц рассуждать о них будешь!

– Ой, да пошла ты, – добродушно оскалился я. – Дура.

– Кстати! Я че звала. Эт тебе.

Арина протянула мне очердной диплом, которых у меня уже было столько, что они пачкой лежали в нижнем выдвижном ящике компьютерного стола, и, время от времени, я все порывался сдать их на макулатуру.

– Это что, – недовольно врезал я.

– Эт те диплом за активное участие в торжественном посвящении первашей в кадеты.

Я вопросительно посмотрел на нее.

– Что-то я не припоминаю, чтобы я посвящал кого-то, куда-то.

– Ты то? Да, – усмехнулась она. – Только в клуб почетных девственников и можешь посвятить.

– Сука ты, – протянул я.

– Еще какая, – подтвердила она, толкнув меня плечом в бок. – Вспомнил?

– Хер.

Арина цыкнула языком, закатив глаза.

– Да ,блядь, Вашпек! Не тупи! Помнишь мы в сентябре. У меня в школе выступали?

– Помню, – кивнул я головой.

– Вот за это.

– Вот спасибо то конечно… – выдохнул я, взяв кусок картона в руки.

– Рожу то какую недовольную скривил, как будто тебе вместо грамоты хуем по губам поводили, – подтрунивала она, тыкнув меня пальцем в бок, из-за чего я дернулся и поскользнулся.

– Хуем по губам: и то разнообразие. А это что? Хоть бы денег дали. А то выступаем бесплатно, как будто мы должны.

– Служу Отчизне. Народу. Отечеству, – оскалилась она, выдохнув грустно.

– Угу…

– Не “угу”, а “Гип-гип Ура!”

– Угу. Может мне еще гимн спеть, положив руку на сердце? – пробурчал я, улыбаясь?

– А ты спой! – усмехнулась она, попытавшись взять меня на слабо.

– Россия священная наша держава! – заорал я во все горло. – Россия любимая наша страна!

– Не ори, дурак, – засмеялась она, закрывая мне рот рукой.

– А че такого? – усмехнулся я. – Почему Ю-Эс-Эй орать можно, а как гимн нашей любимой Родины петь, так не позорься?

– Дурак, – засмеялась она, переводя тему и подойдя так близко, что я легко мог дотянуться языком до ее носа: – Так тебе же в кайф? Что бурчишь то тогда, – усмехнулась она.

– В кайф, то оно в кайф, но от денег я бы тоже не оказался, – прошептал я прямо ей в лицо. – Стриптизерам и то платят, а мы чем хуже?

– Пха-ха-ха! – искренне засмеялась она, уткнувшись лбом в свою руку, упертую мне в грудь. – Да ты не расстраивайся. У тебя еще есть все шансы. Ты вон какой… С-с-сладенький…

– От с-с-сучка то какая, – усмехнулся я.

– Всмысле сучка? Ты ахерел!

– А разве нет, – сказал я, уворачиваясь от ее толчка.

– В таком случае. Сударь! Не изволите ли вы, вместе со своим бейби-фейсом, легкой трусцой пойти в пизду, – вальяжно добавила она, поклонившись в плие.

Рядом паркующийся, автомобиль бело осветил Арину, машинально заставив ее зажмуриться.

– Куда, куда, – засмеялся я. – Изволите повторить. А то я не расслышал.

– На остановку!

Я не быстро побежал за угол дома, поскальзываясь. Раза три, мимо пролетели небольшие ледышки, запущенные Арининой рукой, но ни разу не попав, она пустилась вслед за мной, чуть не упав на повороте, и схватившись за мой же капюшон, правда, самую малость, придушив меня им.

– Задушишь, дура! – воскликнул я, пытаясь вывернуться, вследствие чего ноги предательски уехали в сторону и я, со всего размаха, рухнул, потащив за собой и ее.