Спички. Дневник хлорофитума

Семен Казаков

Спички. Дневник хлорофитума

Глава I

П освящается

Одноклассникам, которые пытались

Родителям, которые старались

Никите, который верил

Четырнадцатилетнему мне

И одиночеству.

“До того, как повзрослеешь”

Новости дня.

№36 Сентябрь 1958 г.

Центральная ордена красного знамени студия документальных фильмов.

“Учебный год начался”

Первое сентября! Казалось бы, будничный день, но он всегда становится праздничным и волнующим. Начало учебного года!

В латвийском поселке Мери этот день ознаменовался открытием новой школы. А сколько новых школьных зданий распахнули двери, в эти часы, по всей стране!

Но не будем мешать. В новой школе начался первый урок.

А в Ново-Куйбышевске все Ново! Этому городу нет еще и шести лет. Даже первоклассники старше него. Может быть поэтому они так важны?

По традиции первый звонок дает ученица первого класса, совместно с учеником старшего.

Мамам пора уйти домой, но сердца их там. За дверью. Хоть одним глазком взглянуть! А ребятам сейчас не до своих мам. Перед ними открывается новый, неведомый мир!

“Молодой город поволжья”

Неузнаваем стал облик советского поволжья. Недалеко от Ново-Куйбышевского нефтезавода возник новый город, который совсем недавно нанесен на карту нашей родины. Он называется Ново-Куйбышевск. Этот город начал строиться десять лет назад. Сейчас, он уже раскинулся на площади пятьдесят квадратных километров.

В Ново-Куйбышевске построено двенадцать школ. Кинотеатр. Шесть клубов. Восемь больниц и поликлиник. Десять детских садов.

В городе, уже, насчитывается шестьдесят тысяч жителей. Растут новый кварталы.

За сорок лет Советской власти в нашей стране построено около девятисот городов. Один из них – Ново-Куйбышевск.

За время существования СССР, вокруг Новокуйбышевска было построено несколько предприятий, и по сей день загрязняющих окружающую среду. И на самом же деле, сам город строился лишь только ради этих гигантов, а они, словно от начала времен, стояли вокруг бетонными титанами, испражняясь паром и огнем. Помимо них, на территории города функционировали хлебо и молокозавод, где, в непосредственной близостии, и вырос тридцать девятый квартал, в народе прозванный: “Простоквашка” – с которой и переплетена вся моя недолгая жизнь.

Я, на самом деле, очень долго могу рассказывать о моем любимом городе, так как очень много о нем знаю как не знает, наверное, никто. Да и в целом, история города безумно интересная. И ни разу не начинается двадцать второго февраля 1952 года, а уходит далеко в восемнадцатый век, в те времена, когда были основаны села: Русские, Мордовские и Чувашские Липяги – позднее ставшие частью Новокуйбышевска.

Правда… с развалом СССР город слегка изменился, неведомо как пережив все “новообразования”, которые, словно рак легких, высасывали из него все жизненные силы, иссушая организм изнутри.

Кто-то, словно шуганутая камышница (например моя сестра), навсегда покидал родное гнездо, стараясь забыть прошлое как страшный сон. Кто-то остался, дрейфуя на волнах в полузатонувшей рыбацкой лодке, пытаясь приспособится к новым обстоятельствам жизни. Создал семью. Повысил демографические показатели города и страны в целом. Возможно, посадил дерево.

Менялись поколения. Менялась жизнь. А город, придавленный ватным одеялом исконно русской тоски, тонно шагал по летам, и неожиданно даже для себя самого, перешагнул лето две тысячи восемнадцатого года. Практически не споткнувшись о порожек.

Исторически считается, что первое сентября (чтоб его черти в жопу…) – светлый праздник всех детей и подростков – день знаний. Но Василий Конюхов, то бишь Я, собственной персоной, который только две недели назад стоял на линейке, посвященной первому сентября, считал иначе.

(Так странно писать собственное имя. Не на тетрадке или листике с самостоятельной, а просто. Хотя, я и дневник то никогда не вел. Хотя, это и дневником будет сложно назвать, в общем-то. Просто что-то. Что происходит в моей жизни. Ой да пошло оно все. Завтра продолжу.)

Как и семь лет до этого, торжественное мероприятие в одной из немногочисленных школ города Новокуйбышевск, началось в девять утра по самарскому времени. Как и много раз до этого, ученики школы, словно сонные мухи на говно, лениво топали в направлении этого самого торжественного мероприятия – линейки, проходящей под открытым небом, возле здания школы. Все те же самодовольные лица администрации обрюзгшими телами разместились на крыльце, под козырьком, и с неподдельным злорадством, смешанным с профессиональным двуличием, ожидали начало нового учебного года.

Обычно, первая половина сентября, в этой необъятной части тела нашей родины, ничем не отличается от того же августа.

Ночью температура воздуха может опускаться до десяти – пятнадцати градусов выше ноля. Легкий, северный ветерок, обогнув Жигулевские горы, аккуратно наталкивает на город сырой, холодный туман с едва заплесневелых лугов, пахнущий речной рыбой да прелой травой. Газ, спустившись из недр нефтеперерабатывающего завода, задумчиво бродит по сумеречным улицам, в поисках неизвестно чего. А ночная прохлада, возбужденная этой невероятной смесью, ехидно пробирается в немногочисленные открытые форточки нижней части города, пробуждая спящих заводчан своим удушающим ароматом осени. Но с первыми лучами солнца туман рассеивается, и каждая травинка, кусточек, и деревце покрывается крохотными капельками утренней росы, которая, высохнув, превратится в тончайший слой несмываемой пыли, законсервировав растение как мумию.

Но эта осень решила порадовать, и без того радостных школьников, своей пунктуальностью.

С самого утра, без объявления какой-либо войны, к чрезвычайному удивлению всех, включая синоптиков (знать бы еще, что они курят), ливанул такой страшный дождь, что мне словарного запаса не хватит, чтобы описать весь “сюр.” Скажу лишь только, что он так до сих пор и идет (сучара такой), не давая передышки, тварь, последние две недели.

– Гребаный дождь! – вскрикнул я, прямо в коридоре стягивая с ног, насквозь промокшие, разноцветные носки, с протертой пяткой. – Уже все туфли расклеились! Завтра я в чем, блядь, должен по-твоему идти? Босиком?

Прошлепав мокрыми ступнями по скользкому линолеуму, уложенному тут еще до нас, поверх деревянного пола в коридоре, и по-пути закинув носки в стиральную машинку, даже не думая их просушить, сикильда беззвучно вошел в собственную спальню двухкомнатной квартиры и захлопнул за собой дверь, дребезжащую матовым стеклом.

Разбухшие от воды туфли одиноко валяются возле входной двери. Влажная, не совсем белая от времени рубашка аккуратно повисла на лакированной дверце темно-коричневого шифоньера. Черные, синтетические школьные брюки заняли спинку деревянного стула, грязными каплями сочась на пол.

Помятые влагой книги с тетрадками, вынутые из рюкзака, стопкой оказались на компьютерном столе, напротив окна, а сам рюкзак улетел куда-то под стол, поближе к еле теплой батарее. Шерстяная, темно-синяя жилетка все никак не могла найти себе место, валяясь то на тахте, то на пыльном полу, но в итоге, как и всегда аккуратно примостилась возле брюк, не касаясь их своим телом.

На деревянном подоконнике, поверх облупившейся краски, высолами замерзнув в глиняных горшках, мертво лежали фиалки, мармеладом согнулся старинный кактус, и только декабрист, сбросив половину чешуек, гордо уткнулся в грязное стекло засохшим, малиновым цветком. Все вокруг не густо усыпали мертвые комары, нашедшие здесь свой покой еще в начале июля.

Согревшись струями горячего душа, и насухо вытерев тело и голову большим махровым полотенцем, я натянул позавчерашнее белье, и широкими шагами, на цыпочках прошлепал все по тому же линолеуму в направлении кухни, попутно включая свет где только можно.

Распахнув холодильник и не увидев ничего съестного, я ногтями почесал ребра, словно играя на гитаре, что заставило мурашки пробежаться по спине, пошурудил по кухонным шкафам, и по завершение часа поужинал остатками макарон с клестероподобной, блювотной подливой, сотворенной из лука, моркови, томатной пасты (которая сверху заплесневела корочкой), и вчерашней вареной сардельки, одиноко утопившейся в ковшике. В общем, что Бог послал, тому и рады.

Кухонную мебель, купленную по скидке где-то в начале нулевых, желтило время в совокупности с лампой накаливания, которая светила ярким солнышком среди серой обстановки двадцатилетних обоев. На подоконнике когда-то стояли цветы, но я их еще год назад депортировал на балкон, когда из их земли начали вылезать какие-то мушки. Только хлорофитум и остался, пожелтевшими листьями дрожжа на холодильнике, наивно пытаясь спасти немногочисленных деток, длинными лианами.

Худые ноги задрота костями свисали с советской табуретки, словно виноградные лозы, переплетаясь на полу. Влажные ступни успели насобирать различный сор: пыль, песок, крошки, мелкие волоски – покрывающие тонким слоем огрубевшую кожу. Давно не стриженые, ногти белели поверх кругленьких подушечек, напоминая козырек кепи. Острые локти лежали на столе. Левая кисть беспрестанно металась от тарелки к рту, крепко держа нержавеющую ложку, которая изредка неприятно цокала о косые зубы, покрытые полупрозрачной эмалью.

– Говница я навернул, – кряхтел, вставая, – Даже обожрался. А теперь не мешало бы поспать.

Табуретка, не успевшая отреагировать на столь быстрое движение, едва сдвинувшись, со всего размаха ударилась алюминиевой кромкой сиденья об линолеумный пол. Я вздрогнул и, едва не споткнувшись об ножку все той же табуретки, шагая, развернулся в направлении раковины.

– Сука ты такая! Табуретка! Вот что ты падаешь! – яростно шептал я, чтобы никто не услышал, слегка покрываясь мурашками. – Нельзя было просто подвинуться? А!

За свои недолгие почти четырнадцать лет, на меня свалилось столько говна, сколько не выдержит не один взрослый человек. И хотя, все это было давно и неправда, но ты даже не представляешь, с чем пришлось столкнуться тому сопливому мальчишке, которым когда-то был я, который ещё даже не пошел в первый класс.

Во-первых. В декабре две тысячи восьмого, всего спустя два месяца после того, как мне исполнилось четыре, моя мать – Антонина Геннадьевна, в одиннадцать утра, сидела в кабинете мастера по цеху, с трясущимися руками, едва придерживая стакан с водой, все нороивший упасть на пол, а в голове, словно заевшая пластинка, крутилось только одно: “Ванька умер.”

Мой отец – Иван Викторович был найден за гаражами, недалеко от железнодорожной станции “Молодежная.” Скончался в возрасте тридцати четырех лет от передозировки тяжелыми наркотиками. Мать похоронила его на Южном кладбище, а дорогу к могиле забыла как страшный сон.

С большим трудом тащила она на своих плечах двух несовершеннолетних детей, без выходных работая на двух работах, суммарно получая восемнадцать тысяч в месяц. Но это были только цветочки.

Через два года после смерти отца, скоропостижно скончалась и она, бросив детей на произвол судьбы. Рак верхних дыхательных путей незаметно слопал ее, а эта дура даже не пыталась лечиться, приняв болезнь как неизбежное должное. Да и пила она как черт.

Без шансов. Короче.

Так шестилетний я оказался в детском доме, а моя почти что семнадцатилетняя сестрэлла – Василиса, через пять с половиной месяцев перешла на третий курс технаря, вернулась домой, устроилась на работу, и даже каким-то образом закончила год на отлично.

В итоге. В девять лет я дембельнулся, отпраздновав ДР уже дома с ней. А эту дурынду угораздило поступить в Москву на актрису, так что хата целиком и полностью осталась в моем распоряжении. Гуляй – не хочу. Только приводить мне сюда некого. Теперь….

Вернувшись в комнату и открыв древний как говно мамонта Васькин ноут (купленный у какой-то ее подруги за огромные десять тысяч рублей), я проверил сообщения, поставил таймер на полтора часа и завалился спать, укутавшись пушистым пледом с кроликами, который был подарен моему отцу на рождение второго ребенка (возможно, даже именно в него меня укутывали, забирая из роддома, но к счастью, я этого не помню).

II

И я заснул крепким сном. Таким крепким, что даже ночью не всегда так сплю.

И вот мне сниться сон. Сон, в котором я – ребенок. Примерно три, может четыре года. Пухленький такой. Маленькая стесняшка. Короткие зеленые шорты, больше похожие на трусы, с маленькой картиночкой улыбающейся собачонки на левой ноге. Футболка с различными мячиками. Да и кепка. Кепка, как кепка. Ничего особенного. Но вот место моего “нахождения”, достаточно странное.

По Волге ходит, не скажу, что большое, но есть, количество теплоходов. В различные места. Сейчас не буду перечислять. Тем более не вспомню.

И вот я стою на этом теплоходе. И меня кто-то фотографирует, в тот момент, когда мы куда-то плывем (хотя, теплоходы скорее всего ходят, как и все другие суда, но это ж Волга… в ней много всего плавает).

И тут сон меняется. И меняется так, что как будто это уже совершенно другой сон. Совершенно не похожий на первый. Он дополняет его, но при этом является самостоятельным. Мы куда-то приплыли. На все том же теплоходе. В какой-то город. Город этот расположен на холме словно Тольятти. Только улицы узкие, поэтому передвигаться по нему достаточно сложно, из-за огромного количества ступенек. Дорожки настолько крохотные, что иногда приходится идти по-одному. Встречное движение невозможно. И сам город этот расположен где-то близко к экватору, так как день солнечный, безоблачный и очень жарко (хотя, и у нас бывает летом под пятьдесят, но все же это явно где-то не тут). Людей никого. Пустыня.

И вот меня отправляют куда-то сходить. Причем путь ни разу не близкий. Причем отправляет меня мать. Мать! В пурпурном таком, шелковом платье. Иди говорит, сынок, сходи….

И кажется, я уже не тот маленький мальчик, которым был в начале. Мне столько же, сколько и сейчас – тринадцать.

Мне почему-то хочется сказать, что этот город, находится где-нибудь в Греции.

Не знаю почему. Да и в Греции я никогда не был (и навряд ли удастся побывать).

Что уж говорить о Греции, если я в Сочи или какой-нибудь Анапе никогда не бывал, а тут Греция! Только Новокуйбышевск, Самара да Сызрань. До скончания веков. Форевер.

И вот я иду. Желтые многоквартирные дома из песчаника нисколько не привлекают моего внимания, а вот сады и террасы, расположенные непосредственно рядом с домами… Так и хочется сорвать невызревший мандарин, от которого еще долго будут болеть передние зубы. Всюду по пути, встретиться пальмы. Сидят себе такие. Никакого внимания не привлекают и никого не интересуют. Словно карагач, который, судя по отсохшим веткам, даже зимой никто не обрезает, оставляя один голый пятиметровый пенек, который весной обрастет новыми ветками и зазеленится. А может и нет.

Поднявшись в гору по бесчисленным ступенькам, пройдя несколько улиц, и свернув за парочку углов, я наконец-то вышел на небольшую площадь, где-то в верхней части города. Дома, к тому моменту, стали совершенно двухэтажными, иногда переходящими в какие-то плоскокрышие полуторки, а иногда и вовсе одной из стен была скала.

Пальмы, террасы и зелень в целом забыты где-то позади. Все желтое. Изредка это “изобилие” красок разбавляют огромные (мне по пояс) глиняные горшки, наполненные землёй, но абсолютно пустых на зелень. В единственном проулке, уходящем вниз, сквозь прохладную тень можно было увидеть синее, теплое море, в туманных вихрях, переливающееся с небом в горизонте.

И вот. Между очередными, ничем не примечательными горшками, я замечаю маленький белый поликарбонатный козырек, под которым прячется, словно боиться сгореть на солнце, распахнутая дверь, а на пластиковой поверхности висит (хотя, скорее всего, лучше будет сказать что прилеплена) розово-синяя лоскутная вывеска, издали чем-то схожая с той стенгазетой, которую мы с девчонками рисовали еще в четвертом классе, для какого-то конкурса.

Подойдя ближе, чуть не слетев вперёд носом с двух неприметных ступенек, я толкнул рукой вторую дверь, ничем не отличающуюся от первой (за исключением плаката), и очутился в совершенно неприметном пустом баре, встреченный дверным колокольчиком.

Этот бар был настолько мал, что в него едва вместились три столика, на которых стояли пустые стеклянные пивные бутылки, а барная стойка так сильно приплюснута к входной двери, что кому-то пришлось подпилить темно-коричневую столешницу, чтобы посетители, хотя и с небольшим усилием, но могли войти в бар. Стены – что внутри, что снаружи. Темный, бетонный пол, а возможно всё та же песчаниковая брусчатка, присыпан свежей сосновой стружкой, из-за чего маленькое помещение целиком и полностью захватил сладковатый хвойный аромат.

За барной стойкой, откуда-то из-за угла, появился бармен, натирающий фужер белым полотенцем в клеточку (оно же вафельное, но у нас в классе так небезопасно говорить).

– Hi! – улыбаясь, воскликнул он, – We are still closed. So please come after six.

“Ага… – подумал я про себя, – ещё бы я знал английский.”

Бармен воспринял мое молчание как-то по-своему, и поставив фужер на полочку, спросил, поправляя длинные волнистые волосы, убранные ободком:

– Maybe, you need help? – тихо, почти шепотом сказал он, глядя на мое вспотевшее лицо.

Почему-то в этот момент, сон пошел ни словно я видел его своими глазами, а как будто смотрел фильм. Не знаю, как это правильно называется. Вроде от третьего лица. Только положение “камеры” постоянно менялось.

“Хелп… хелп – это помощь, – рассуждал я про себя. – Как сказать, что мне нужна помощь? А мне разве нужна помощь?”

Но не успел я придумать, что должен ответить на данный вопрос, из моих уст вырвалось:

– Yeah… I. Need…. The. Toilet?…

– Oh. Tourist?

Я кивнул головой в знак согласия.

– Ok, – бармен говорил так медленно, делая паузы, при этом вертя рукой, словно показывал змею, что я даже (на удивление) его понял (хотя на уроках английского все эти слова прозвучали бы для меня как один сплошной, варварский шум), – Go straight. Then. Right. Then. Straight again. And. On. The. Left. Side. Is. A pink door. Ok?

– Окей, – улыбнулся ему я.

Пройдя весь путь, указанный барменом, за небольшим уголком появилась грязно-розовая дверь, толкнув которую я оказался в самом обычном общественном туалете, состоящем из двух красных кабинок, в хлам исписанных граффити и исцарапанных различными гравюрами и надписями. Трех раковин, соединенных общей столешницей, с непросыхающими лужицами, словно лупа, увеличивающие многочисленные маркерные несурядицы. На бетонном потолке, пошатываясь на еле заметном сквозняке, свисала, наблюдая, забытая паутина. Шаловливый солнечный лучик аккуратно пробрался через маленькое окошечко, под самым потолком, и, играясь с паутиной, отражался в разводах огромного зеркала, скрывающим все ту же песчаниковую стену.

Сидя на унитазе, предварительно застелив стульчак туалетной бумагой, неприятно прилипшей к влажным ногам, я долго о чем-то думал, все возвращаясь и возвращаясь к первоначальной мысли, пытаясь собрать, некий, все новый и новый пазл, но так в конечном итоге, ни к чему не приходя.

По шаркающим звукам, доходившие до меня, я почему-то предположил, что началась уборка и мне пора уходить. Но выметание древесной стружки продлилось недолго. Где-то очень далеко, приглушенно и как-то сдавленно, радостно дзынькнул колокольчик, и за ним последовали такие же приглушенные и сдавленные смех и хлопки.

В соседней кабинке кто-то постучал ногтями о деревянную перегородку, привлекая мое внимание, в то самое время, когда я по-прежнему сидел на унитазе, летая в облаках, не слыша и не видя ничего вокруг себя.

Странное чувство, когда ты только секунду назад сидел в классе и слушал новую тему, и случайно зацепившись за малюпасенькую мыслюшку, и тут же телепортируешься в другое место или даже другое измерение, за какие-то доли секунды. При этом абсолютно не замечая произошедшего изменения, и не отдавая себе отчета, о случившемся.

И вот ты летаешь в этих облаках, возможно, вспоминая свое недавнее прошлое и придумывая, как бы ты здорово сказал или сделал, но на деле не сказал и не сделал, так как даже не догадался о такой возможности, и тут, из абсолютной пустоты, где невозможно существование ничего живого, до тебя доносится оклик, а потом ещё. И вдруг, за те же доли секунды, перемещение заканчивается резким падением за школьную парту, и ты как и раньше, пытаешься вспомнить, что произошло за время твоего отсутствия, но данная запись никогда не сохраняется в твоей памяти.

Стук повторился.

– Да, – ответил я, смотря на странные надписи перегородки.

И снова стук.

– Да. Я вас слушаю.

Разносимая эхом, автомобильная сигнализация, нежными отстранёнными звуками, добралась до ушей через открытую форточку. Где-то зарыдал разбуженный грудничок, наводя печаль на не спящую ночами мать. Гиперактивно-раздраженная Моська, с глазами навыкат, захлебнулась в лае, пытаясь спровоцировать не известного мне оппонента, даже не понимая, в какую передрягу она может ввязаться, случайно открыв пасть, когда этого и вовсе не требуется.

– Я помогу тебе стать актером! – Раздался еле слышный, грубовато-заигрывающий женский голос.

– Но я не хочу! – бодро возразил я, с некой неуверенностью, практически мыча. – Но как… если я никому…

Жестокий смех беспощадно разрезал шелковую нить снисходительности, и натянутый кусок, нагайкой, хлестнул детскую доверчивость, словно круп взмыленной лошади. Но беспощадное издевательство длилось не долго, хотя и казалось, что прошла целая вечность, потому, как затихло все живое, словно вымерло.

– Хы-хы-хы, – затихала незнакомка.

– Много вас таких! – злясь, и почти крича, рычала она. – А в армию кто пойдет! А на заводе! А! Кто будет работать!

– Но, – попытался возразить я, но в этот момент, в туалете воцарила убийственная тишина, оборвав внутри последние нити уверенности.

“Щелк.” – эхом отразилось о стены.

Сладковатый сигаретный запах врезался в ноздри, и не перша горло быстро достиг глубинного нутра, снимая оковы с, ещё не совсем привычного, возбуждения. Внутри живота что-то упало, и новообразовавшаяся пустота быстро заполнилось дымом.

Я вскочил, натянув штаны по самый пупок.

Горячая кровь, словно два маленьких молоточка, ударяла по вискам. Вспыхнувшие огнем, уши покраснели под натиском, румяня слегка кругловатые щеки с едва проглядывающими скулами. Грудная клетка незаметно покрылась пятнами, через время стекшимися в одну широкую реку красноты. Уголочки расправленных ноздрей щекотало, сжимаясь и разжимаясь под натиском воздуха. Еще не полностью знакомая, ломо́та мурашками ходила от макушки до пят. Во рту пересохло. Горячее, пульсирующее нёбо вытесняло язык, пропуская, с каждым вдохом, все больше и больше дурманящего дыма.

– Я протащу тебя, – шептала девушка прямо в дверную щель, выйдя из соседней кабинки. – И ты станешь актером.

Она осторожно нажала на металлическую матово-серебряную ручку, но дверь не поддалась, удерживаемая щеколой.

“Щеколда,” – подумал я, из груди выпуская пылающий воздух.

И я подошел чуть ближе, пыхтя и задыхаясь дымом, который вдруг стал моим воздухом, которым мне хотелось дышать вечно, одними ватными пальцами потянулся к язычку щеколды, подушечками едва коснулся холодного металла, и стоило мне только подумать, открыть дверь, как вдруг:

– “Тун-тэн-люн…” – раздался отрывочный звук, неизвестно откуда.

Я, с замиранием в сердце, продолжал тянуться к хвостику щеколды, который уходил все дальше и дальше в пустоту.

– “Тун-тэн-люн. Блюп-пуп…” – все громче повторялась неведомая музыка, все дальше и дальше удаляя дверь кабинки.

– “Тун-тэн-люн. Блюп-пуп. Тэн-ту-лен. Блюп-пуп” – совсем громко и очень близко заиграла почти знакомая музыка.

Я открыл глаза, все еще находясь в своей комнате. А ноутбук, в это время, продолжал орать, и даже не думал останавливаться.

Краснючая грудная клетка, пульсируя, ходила ходуном при каждом вдохе.

Подобрав плед с пола, и крепко закутавшись, я на ходу, не открывая глаз, клацнул клавишу пробела, и спиной впрыгнул в самое дешманское офисное, компьютерное кресло, и щурясь, уставился на экран.

– Ну что ты там, Какаська, – засюсюкала экранная голова. – Опять бездельничаешь?

– Ты виснешь, – теребя слипшиеся глаза, освобожденной от пледа рукой, пробубнил я.

Дождь крупными каплями барабанил об оцинкованный отлив, разрывами брызг омывая серые деревянные оконные рамы, с облупившейся масляной краской.

–Ч-то?… – отозвалась пиксельная картинка, с упавшей на глаза прядью рыжевато-русых волос. – …я не сз–ышно.