Спички. Дневник хлорофитума

Аря повалилась на меня сверху.

В этот момент рядом прошла неизвестная мне бабушка и, как-то странно, посмотрела на нас, словно мы делали что-то неприличное, хотя мы просто дурачились. Как и все дети. Ее, частично облезлая, норковая шуба слегка прикрывала громоздкие валенки. Так что бабушка отдаленно напоминала крупных размеров пекинесика.

Заметив бабку, Аря вскочила, неожиданно упершись мне в живот. И после, скрестив руки на груди, мелкими шагами, чтобы не поскользнуться, быстро замельтешила в сторону остановки.

– Ха-х! – вскрикнул я от надавливания и, привстав, оперся локтем о бордюр, смотря ей вслед.

– Постой. Ты куда?

– Сам дурак, – крикнула она не оборачиваясь. – Догоняй.

Я встал, отряхнув штанину от грязного снега, напоминающего шоколадное мороженое, или лучше сказать: какао с молоком. Неизвестно зачем, посмотрел вслед “пекинесика”, от которой уже и след простыл. И догнал Арю, по-прежнему смотрящую куда-то в пустоту, не поворачивающуюся ко мне.

– Давай руку. Какась-ка! – сказал я как ни в чем не бывало, переходя через дорогу и хватая ее за нежную ручку.

Аря, не сопротивляясь, горячими пальцами крепко сжала мою ладонь.

– Вообще-то, это ты у нас Какаська, – улыбалась она. – Тебя так Василиса с пиздючества зовет: “Васька-Какаська.”

Хотя я и пытался убедить себя в обратном, но все же, Арина старательно делала вид некой легкости, и внутренне, я ощущал ее напряжение. А нежные пальчики, крепко сжавшие мою руку, в совокупности с бессмысленно-заинтересованным, отстраненным взглядом, косвенно подтверждали мои догадки.

– Меня не зовут. Я сам прихожу.

Она усмехнулась.

– Нихера ж себе Васяндра выдает! Давно?

Ее улыбка, как-то по-детски жизнерадостная, всегда завораживала меня. Я бы хотел смотреть на нее вечно. А. Иногда. Засматривался на нее не моргая, из-за чего получал острый как лезвие щелчок по носу, который всегда провоцировал крохотную слезинку.

Мы стояли на остановке.

Маленькие, девичьи пальчики, в моей ладони, сжались в нежный кулачок, прячась от холода.

Я чувствовал, как то, странное, трепетное тепло, исходящее от ее рук, с каждым днем, все сильнее и сильнее испарялось в атмосфере, намереваясь, однажды, исчезнуть вовсе. Изредка, когда мне становилось очень грустно, настолько грустно, что просыпаясь утром, не хотелось открывать глаза, даже не смотря на душераздирающий рев будильника, это необъяснимое тепло, врываясь в мой организм, заставляло сердце стучать иначе. С неким трепетом. Словно чуть дыша. И тогда. Доселе неизвестное мне тело, камнем падало, и глухим ударом прилипало где-то внизу, изредка сжимаясь в предсмертных конвульсиях, мешая легким расправиться в полную силу. Но, что самое странно, при всем при этом, каждая клеточка моего организма, поочередно становилась мельчайшим воздушным шариком, порывающимся, вот-вот сорваться с места, вздернутым ураганным ветром, некой, эйфории.

Повернувшись к Арине лицом, там самым встав напротив нее, я, едва касаясь, кончиками пальцев дотронулся костяшек ее свободной руки. Кисть непроизвольно вздрогнула, словно в испуге, но в эту же секунду нежно сжала мои пальцы так, что грамота, находившаяся в этой руке, издали напоминала перо руля миниатюрной парусной яхты.

– Я люблю тебя, – почти шепотом продышал я.

Сердце дробью застучало в груди. В животе стало так просторно, словно там мог поместиться целый мир. В висках забегали маленькие ножки, глухим топотом барабаня о перепонки. Казалось, что где-то в сердце проснулась миниатюрная атомная электростанция, способная запитать электричеством целый город, только нажми на кнопку “Пуск”.

Арина привстала на носочки, обняв меня за шею, чего я практически не заметил, машинально положив руки на ее узкую талию.

Иногда, наблюдая за ней на репетициях, я представлял, что эта воздушная девушка – пушинка одуванчика, которым она и была с рождения, ведя меня за собой.

Уголки нежных губ незначительно растянолись в улыбке. В зрачках, словно в зеркале, я заметил собственное отражение. Кончики наших носов нежно дотронулись друг друга. И в этот момент она замерла, закрыв глаза.

– Я знаю, – прошептала она спустя мгновение.

За пределами остановки плотной стеной валил снег, освещенный электрическим светом фонаря. В этом мире, ни одна живая душа не могла помешать нам, огорошив незабываемым чувством неловкости, рожденном в порыве, еще непривычной, первой любви.

– Мы с тобой два белых облака. И для чего мы рождены… – нежно пропела она.

Послышалось, как где-то недалеко буксует машина. Взорвалась бутылка. Свирепые женский и мужской голоса ором бросались друг на друга. Собаки залаяли в гаражах. Мимо проехал самосвал.

– Лететь куда не попадя…

– Или без памяти любить Сережу, – злобно перебил ее, слегка оттолкнув от себя руками.

Арина попятилась назад уставившись на меня, уставшим и одновременно испуганным взглядом.

– Дурак ты, Вася.

Снежная стена медленно редела, аккуратно превращая остановку в некую, общедоступную сцену. Откуда-то далеко раздался смех, больше напоминающий карканье. Небольшая, заснеженная стая собак пробежала мимо нас, лапами разбивая крупные, комковатые снежинки.

– Мы с тобой, еще в прошлый раз все решили, – сказала она переходя на шепот, снова пытаясь дотронуться кончиком носа.

Я увернулся, отвернув голову в сторону.

– Да, Ва-а-ася, – простонала она. – Хорошо. В таком случае. Что же мы не обсудили в прошлый раз?

С этого момента ее глаза помутнели, а цвет поблек. Больше я не сумел увидеть собственного отражения в них.

– Он тебя просто использует. И ты это знаешь, – шепотом прорычал я.

Арина цыкнула. Глаза немного увлажнились.

– Не неси пурги! Я тебе еще в прошлый раз все сказала. Ты ревнуешь, потому что я люблю его, а он меня.

– Хорошо! Тогда скажи. Мне! Пожалуйста! Чем же Сережа. Лучше меня? – воскликнул я. – Потому что! Лично я не понимаю. Почему Сережу можно любить! Даже не смотря на все его… Недостатки (я не стал и не стану говорить, какие именно недостатки, потому что все это касается только того человека, о котором шла речь, а Арина и так поняла, что я имею в виду)! А меня нет?

Она все-таки умудрилась обвить руками мою шею и коснуться моего носа, кончиком своего, хотя прекрасно знала, что я терпеть этого не могу, когда зол, но видимо, чтобы раздраконить меня еще больше, специально сделала это. Я попытался оттолкнуть ее снова, но она крепче сжала руки, так что мне пришлось выворачиваться.

– Ты уже спрашивал это в прошлый раз, и я тебе все доступно объяснила, – спокойно ответила она.

– Сильный, высокий и красивый – это не объяснение!

– Тебе че блять от меня надо! – воскликнула она. – Я тебе сказала, что люблю его, значит люблю!

Я отошел в сторону, посмотреть, не едет ли газелька, но на самом же деле я сделал это, потому что вот-вот мог разреветься, и старательно сдерживал слезы, в то время, как слезные протоки пульсировали и разбухали на холоде.

– Сколько ему лет? – наконец, спросил я сиплым голосом, пытаясь проглотить комок в горле вперемешку с вязкой слюной.

– Почти семнадцать, – смущенно ответила она. – У него четырнадцатого февраля день рожденье.

Гогот раздался снова, словно услышав мою мысль.

– Его посадят!

– Не посадят! – шепотом рявкнула она. – Ты обещал ничего матери не говорить. Иначе тебе пиздец!

Но я, словно, не услышал ее и продолжил, произведя такую странную гримасу безумия, которая, как мне казалось, напоминала спонтанную улыбку.

– За растление!

Арина цыкнула и тоже подошла посмотреть, не едет ли газелька, но только в отличие от меня, ее глаза полыхали гневом.

– Короче. Ты меня достал! Повторяю тебе в последний раз. Я! Люблю его! Он! Любит меня! – гневно шептала она. – И если кто-то! Кого-то! Как ты считаешь. Использовал! Или изнасиловал! То это я его! А не он меня! Теперь тебе понятно, упрямая ты башка?

Я усмехнулся, шмыгнув носом.

– Какая может быть любовь! – начал я. – Ведь ты еще маленькая, глупенькая, четырнадцатилетняя девочка, которая еще не может знать, что такое любовь!

Арина по-доброму улыбнулась, блефуя. И снова обняла меня за шею.

– В том то и дело, – шептала она. – Что это ты у нас, еще маленький. Глупенький. Двенадцатилетний мальчик. И тебе не понять! Как сильно я его люблю!

– Мне уже тринадцать, – недовольно пробурчал я в тот момент, когда мимо нас проехала скорая и завернула в Аринкин двор.

Она обернулась, испуганно взглянув на скорую.

– Может лучше спросим у Тети Иры: растление это или нет?

Арина посмотрела мне в глаза, но собственного отражения, в них, я по-прежнему не видел.

– Вася, – начала она. – Ты же прекрасно знаешь… Что все в этой жизни зависит только от тебя самого.

Я убрал руки за спин так, что, в совокупности с грамотой, получился павлиний или лучше сказать петушиный хвост.

– Скажешь, – продолжала она, – И черви беспощадно сожрут твой труп. Не скажешь: так и останешься моим лучшим другом.

Я представил, как черви доедают мой труп, и неизвестно почему, где-то в глубине души, мне эта идея показалась более разумной, чем дальнейшее, бессмысленное существование во френдзоне.

– Вечная френдзона? – переспросил я. – Звучит как-то не очень.

– Дурак ты Вася…

Она отпустила мою шею, убрав руки за спину и, как-то ехидно, улыбнулась. Что-то недоброе или даже опасное было в этой улыбке, но я не придал этому значение.

– Ладно. Я побегу. Вдруг мамке плохо стало, – спокойно завершила она, чмокнув меня в щеку на прощание.

Я представил, как та скорая уже грузила Тетю Иру, и хотел было побежать следом за Ариной, но в это мгновение вздрогнул, схватившись руками за пах.

– На по письке! – воскликнула она, легонько хлопнув ладонью.

Это была ее любимая шутка, которой она терроризировала всех пацанов и некоторых девочек в нашей группе. Хотя. Скорее всего. Еще и своих одноклассников.

Не понимаю, что было в этом смешного, но половину женского коллектива, нашей группы, данный беспредел приводил в восторг.

Арина исчезла, а я остался один. Впрочем. Как и всегда.

Василий Конюхов.

22.IX.2018.

IX

Воскресенье. Без пятнадцати пять утра. А я еще даже не ложился. А зачем?

Вчера написал дату и подпись. Типо неделя закончилася. Хотя, на самом деле, это, по сути, было уже сегодня. А она вообще ни разу не закончилася! Нет.

Ты прикинь! Какая-то тварь! Которая видела меня в бассейне. Девятнадцатого. В среду. Телеграфировала Василисе. Что. Типо. Я пришел в басик. Отметился. И пошел домой!

Я. Просто…. У меня нет слов.

Василиса от переутомления так орать начала. Что лучше бы я сдох. Чем все это.

А потом я так ревел. Так ревел…

У меня еще и кровь опять пошла. А я реву. И не реветь не могу. И кровь остановить тоже не могу.

Мне так обидно было, что она потратила свои деньги, чтобы ее одноклассница купила мне абонемент. Я б не согласился. А я взял этот гребаный кусок картона. Чтоб он сдох. Один единственный раз пошел в бассейн, потому что меня совесть задолбала.

И в итоге.

Василиса орет. Я реву. Лучше бы вообще никуда не ходил. Никто бы ничего не узнал. А теперь что? Еще и перед Василисой извиняться придется. Хер знает когда. Потому что она живет вообще неизвестно в каком режиме!

Ладно.

Я опять начинаю реветь. Нужно спать ложиться. Нахер все!

Василий Конюхов.

23.IX.2018.

4:51.

Хера՛ я выдаю: “Телеграфировала”. Мальчик. Ты из какого века будешь?

X

За последние три недели, я не написал ни слова.

С Васькой мы помирились в тот же вечер. Я выспался, мы созвонились и все по-человечески обсудили. Без криков и ссор пришли к выводу, что, если я считаю, что мне что-то не нужно, значит мне это действительно не нужно. Хотя, скорее всего, Василиса по прежнему, так и будет “уговаривать” меня куда-то сходить, и что-либо сделать, но надеюсь не с той же фанатичностью.

К школе я окончательно потерял интерес. Если раньше я, играючи, скатывал ДЗ из решебника или, не подготовившись, искал компромисс, то теперь просто ходил туда, как говорят некоторые учителя: “посидеть”.

ДЗ делаю только по тем урокам, где меня “взяли на карандаш”, а именно: русский, алгебра и геометрия. Но еще могу стих выучить, да табличку по истории написать. И в целом… Все.

В общем. Абсолютно бессмысленно проходят лучшие годы моей жизни. Ни друзей, ни увлечений, ни целей на будущее. Только пара игр на ноуте. И все. Даже девушки нет.

Многие одноклассники уже определились, кто, куда пойдет после девятого класса. Больше половины в десятый и одиннадцатый. Некоторые в пту. И несколько человек, включая меня, до сих пор не знают, чего хотят от жизни. А уже восьмой класс! Первая четверть подходит к концу.

Я бы пошел в десятый и одиннадцатый. Но не в своей школе. А перейти в другую, всего на два года, наверное уже нельзя. В пту идти не хочу, так как, скорее всего, с моими баллами, мне светит только нефтехим. А что нефтехим? Это потом где я работать буду? На заводе? Я ж комнатный цветочек, как Тетя Ира говорила: “Помрешь с первыми же заморозами.”

И вот как мне быть?

Думаю поговорить об этом с Василисой. Она точно шарит. Можно было бы позвонить и Тете Ире, и она бы не отказалась помочь, но я этого делать не буду. Мне совесть не позволяет.

А в целом все. Поговорить об это больше не с кем.

Какое ж я ничтожество. Просто…

А вчера. Я не знаю, что со мной происходит, но короче. Пришел я со школы и как всегда в пятницу, сразу же пошел в душ. Можно было и попозже, но пятница все-таки. И одежду на следующую неделю постирать надо. И вообще.

Короче. Решил я в этот раз набрать ванну, хотя обычно моюсь под душем, так как не люблю долгие “заплывы”.

Помыл ванну. Набрал воду. Защелкнул задвижку. Не знаю как и зачем, с большим трудом влез в свои старые, узкие плавки, в которых тренил лет в девять. Их уже давно выкинуть пора. От хлорки и времени они из, когда-то, ярко красных стали какими-то белесыми, то есть выцвели, как и любая старая тряпка. Но главное во всем этом, так это то, что я в них влез. Хотя местами они сильно врезаются кожу, и яйца периодически “прячутся в домик”.

Естественно, в бассейн я бы в них не пошел.

Так вот. Надел плавки, очки, шапочку и уселся в горячую воду. Правда не сразу, превозмогая боль. С теплотой воды я конкретно переборщил. Кожа тут же покраснела, старательно пародируя промокшую ткань. Внутри зарождался нервный взвизг, настолько сильный, что он вот-вот мог вытолкнуть меня из воды, хотя я и садился поэтапно. Но с каждой минутой продрогшее тело становилось все более и более раскрепощенным, а мысли все реже, и незначительнее. На самом деле, в этот момент, меня беспокоила только температура воды, так что мечтать о чем-то далеком… Мягко говоря, тяжеловато.

Я нырнул, скатившись спиной по шершавой эмали чугунного водоема.

У меня никогда не было прищепки, и ныряя, я никогда не закрывал нос. Вода просто на попадала. Только изредка, например при выполнении сальто под водой.

Секрет в пузырьках. Нырнув, ты выпускаешь капельку воздуха в нос, который и защищает тебя от “гидроудара” по мозгам.

Но естественно, не на сто процентов.

Плавательные очки плотно прилегали к глазам, но в тот момент, когда горячая вода просочилась под тряпичную шапочку, затопив деревья волос, и вдавив перепонки, выгоняя последние пузырьки из ушных каналов, я зажмурил глаза, очутившись на дне. Нос и подбородок, словно необитаемые острова среди океана, возвысился над гладью воды.

Малиновые коленки – скалы, вонзившиеся остреями ввысь, и если бы не они, то я бы нырнул в, некоторого рода, космос, как когда-то давно, когда мы только-только переехали в эту квартиру. Еще мгновение, и я в глубине бассейна. Где-то неподалеку, пацаны специально хватают друг друга за ноги, мешая плыть. Протяжный свисток. Неразборчивый тренерский крик. Плечи забьются. И вот я практически доплыл… Но тут, кто-то коснулся колено, и я, в испуге, вынырнул из воды, мертвой хваткой вцепившись в борта ванны, моментально выдернув себя из этого необъятного океана нежной ностальгии.

Волна ударилась о стенки. Немного воды засосало в дыру, специально сделанную, для подобных случаев, в ногах, возле крана, но большая часть попыталась плюхнуться за борт. Капли дождя намочили, расчерченный квадратиками плитки, пол.

Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось в одну общую кучу как овцы от собственной тупости. Мне конкретно не хватало воздуха. Горячие росинки стекали по лицу. Линзы запотели. Сорвав очки, тем самым случайно стянув и шапочку, я огляделся, но вокруг никого не было. Тишина. Только слабые шлепки, разбивающейся воды о пол.

– Здесь кто-нибудь есть? – нервно произнес я. Голос, глухим эхом ударился о воду и стены.

Я точно почувствовал чье-то прикосновение, легкое, но отчетливое. Как будто кто-то единожды хлопнул пальцами о коленку. Но ванная комната была пуста. Дверь закрыта. Это ж не бассейн, где можно незаметно скрыться из виду.

Взгляд упал на запотевшее зеркало, висящее на стене достаточно высоко. Одинокие струйки воды быстро бежали по гладкой поверхности грязного стекла, капая на полку с моей же зубной щеткой и пастой. Вроде ничего необычного, но все равно, что-то было не так. В мутном отражении все казалось темнее, а тени в углах двигались, словно живые.

Я замер, прислушиваясь. Сердце колотилось как бешеное.

“Может показалось” – промелькнуло в голове, но в глубине сознания я все же знал: что-то не так, словно что-то произошло, что-то изменилось, но я никак не мог заметить этого “чего-то,” а “чего-то” все это время смотрело на меня и злобно посмеивалось где-то за паутиной.

Свет лампы накаливания мягко струился, прорезая пар, окутывая вспотевшие стены теплым, оранжевым сиянием, будто ничего не замечая, но он явно врал, не желая открыть мне правду.

“Наверно показалось,” – попытался убедить себя я, со дна поднимая сжатый кулак с очками и шапочкой, но в этот самый момент, когда горячая вода зашелестела в беззвучном пару, я вдруг заметил что-то белое в ногах, какой-то утонувший ошметок, белеющий у самой затычки.

Подцепив пластинку пальцами, словно ситом, до меня тут же дошло – это был кусок побелки, отвалившийся с потолка.

– Говна кусок, – пробурчал я и снова нырнул.

Не знаю сколько времени заняли мои ныряния, но просидел я так или даже лучше будет сказать: пролежал достаточно долго. Пальцы расбухли, напоминая изюм. Вода стала уже совсем холодная. Как сказала бы Тетя Ира: “Парное молоко.” Знать бы еще, что это такое ваше парное молоко.

Плавки и шапочка повисли на полотенцесушителе, редким дождиком капая за стиралку, а я окунулся в последний раз, смыв пену с волос, но только стоило мне вынырнуть, продрав глаза, как лампочка мигнула и совсем погасла, погрузив ванную комнату в непроглядную темноту.

– Да какого хера тут происходит то, блять! – прорычал я.

В абсолютной темноте, пошарив рукой под водой, я моментально отыскал резиновую затычку и с переполняющей меня ненавистью, словно только она была во всем этом виновата, выдернул. Вода зашелестела по трубопроводу.

Встав мокрыми ногами на, заранее приготовленное, дырявое полотенце, обычно обитающее в тазу под ванной, мне пришлось упереться в противоположную от ванны стену, чтобы не поскользнуться, потянувшись к полотенцесушителю.

И вот, рука летает в воздухе, ничего не находя. В мозгу всплывает несколько картинок: как я захожу в ванную комнату, переодеваюсь в “тряпки,” беру мочалку с полотенцесушителя. Но полотенце? А полотенца то и нет.

– Да блять!…

Я так и сидел на краю ванны, пока вода полностью не просочилась в канализацию.

Все три полотенца, которые у меня были, я заблаговременно выстирал еще в среду, вместе со всем тем, что обитало в стиралке. Поэтому, в данный момент, вся эта компания откисала на балконе.

Задвижка щелкнула о металлическое крепление. Деревянный скрип, словно сигнализация, оповестил что-то невидимое, о моем появлении. Сердце билось все быстрее, а воображение рисовало самые пугающие картины. Прикрываясь рукой, я высунул голову в коридор, придерживая дверь. Кругом была темнота как ночью. Одинокие капли, срываясь с волос, глухо падали на линолеумный пол, разбиваясь насмерть. Вентилятор ноутбука не шелестел. Кругом было подозрительно тихо.

– Есть кто-нибудь дома! – звонко крикнул я.

Существо не издало ни звука, готовясь к броску.

Я, конечно, понимаю, что мне бы так и так никто не ответил. И я бы наоборот, сильно обосрался, если бы получил ответ. Но, все-таки, не знаю. Лучше перебздеть, чем недобздеть.

Или у меня просто едет крыша?

– Эй! Ты. В темноте. Не изволите ли подать мне чистое исподнее и полотенце? – злобно выкрикнул я.

Естественно, ответа не последовало.

Шире открыв дверь, я на цыпочках просочился в коридор, пощелкал выключателями, но ничего не произошло.

– Света что ли нет? – прошептал сам себе. – Опять, дура сияющая, в загул ушла?

Прошмыгнув в комнату сестры, которая, изначально была комнатой матери и по совместительству считалась “залом,” я стоя на мягком ковре, естественно, нетревоженном пылесосом уже как год, если не больше, (потому что обычно я тут не хожу, да мне и незачем), спрятался за дверцей шкафа: хранилищем многочисленного барахла, а также моих и Васькиных не нужных вещей. В основном старой одежды, которую я не знаю куда можно деть. Не на мусорку же ее относят?

В шкафу я надеялся найти хоть какое-нибудь полотенце, но в итоге: искал медь, а нашел золото – Василисин махровый халат. Правда он розовый и с “My Little Pony”, но кого это… волнует. Соли морю не придаст. Скорее всего, если бы я появился с этим халатом в школе, это бы все равно никого не удивило. “Пидр,” он и в Африке – пидр.

Свет дали минут через сорок. Ноут радостно оповестил об этом, запуском вентилятора, синяя приветственным окном винды.

Все это время, пока не было света, я тупо лежал и смотрел в потолок, как дебил, все в том же розовом халате.

“Нет, Васиська. Ты как хочешь, но халат теперь мой,” – написал я ей в полпервого ночи, скинув фотку.

Часть 2.

Глава I

“ C'est alors qu'apparut le renard ”

– Ты уверен, что в бассейне никого не будет?

– А ты уверен, что тебя не ебали в очко? – резко огрызнулся белобрысый.

Я знаком с ним уже не первый год. И уже не первый год страдаю от его издевок. Помню, как-то в первом классе, играя в доганы на перемене с одноклассниками, он крикнул мне: “Не бегай”. Но я благополучно проигнорировал это замечание, так как по рекреации носилось не меньше десяти – пятнадцати человек.

Да и кто он вообще такой, чтобы указывать мне! Какой-то третьеклашка?

Но замечание повторилось. А потом еще. И еще. Чуть позже, белобрысый попытался поставить мне подножку, в то самое время, когда я пробегал мимо, но сделать это у него не получилось. Тогда он погнался за мной, пиная мне по ногам, словно нападающий, пытающийся отобрать мяч. Но и это не заставило меня упасть. Тогда белобрысый ускорился. И со всей дури. Словно таран. Толкнул меня в стену всем телом, как можно сильнее прижав плечом, целясь кулаком свободной руки в живот.

Я прикрывался от удара.

– Ты долбаеб или что! – злобно зарычал он, но так, чтобы этого никто не услышал. – Тебе въебать?

Белобрысый, тогда и до сих пор, остается ниже меня ростом, но в этом момент я сжался так, что его ярко-янтарные, злобные глаза оказались всего в каких-то десяти сантиметрах от моих. Дыша нечистотами мне в ухо, он повторил, сильнее замахиваясь кулаком:

– Въебать!?

Я беззвучно заплакал, боясь вот-вот получить кулаком в живот, а учителя, стоявшие не так далеко от нас, мирно о чем-то беседовали, абсолютно ничего не замечая.

– Съеби нахуй отсюда!

Я убежал в класс, сев за парту, и продолжил реветь там, но никто этого так и не заметил. Только через время, один из одноклассников спросит меня: “Он тоже в тебя харкался?”

И ревев тогда, я даже не мог себе представить, сколько еще раз, за все эти годы, мне придется быть униженным. Сколько лет, я буду бояться случайно встретить его или его одноклассников где-нибудь на лестнице или в туалете. Сколько вечеров буду прятаться и убегать от него. От его друзей. Не предвижу и того, как однажды он, будучи уже без одного месяца шестиклассником, неизвестно зачем попытается подружиться со мной – четвероклашкой. Но в конце концов, вся эта дружба закончится этим же летним вечером, не начавшись, а в месте с ней пропадет и его интерес ко мне.

В конечном итоге, белобрысый, закончив девятый класс, исчез.

Но все это была лишь фальшь.

– Уверен, – спокойно ответил я, смотря в глаза белобрысому. – А ты?