Спички. Дневник хлорофитума

За стойкой ресепшена, словно в неприступной крепости, сидела администратор, раскладывая пасьянс на допотопном компьютере. Это была стройная, взрослая женщина, с худощавым лицом, черными бровями, напоминающими татуировку, короткой стрижкой, выкрашенной в черный цвет, и худыми, бледно-розовыми губами.

Женщина медленно повернула голову в мою сторону, встала с кресла, потянувшись за абонементом, легонько чиркнул по нему шариковой ручкой, и уставилась на меня быстро нацелившись маленькими, голубыми глазками, словно прожигал насквозь.

– Вы на восемь? – строго спросила она.

В ее сильном, величественном голосе слышались легкие нотки усталость, и какой-то странной хрипоты, свойственной заядлым курильщикам.

Я кивнул, и непонятно зачем, выдавил, ужасного вида, виноватую улыбку.

– А на тренировки вы почему перестали ходить? – спросила она, нахмурив брови, но с легкой улыбкой. – Твои парни через два дня в Самару едут, и я думаю, что, если вы завтра подойдите и поговорите с тренером, то вас еще смогут взять в команду.

Договаривая, она слегка повернулась, чтобы посмотреть на круглые часы, с толстыми, длинными стрелками, и вальяжно вернувшись в начальное положение, осеклась, сказав:

– Придется поторопиться. Уже без пяти восемь.

Я кивнул.

– Так чего же вы до сих пор тут стоите! – заботливо улыбнулась она. – Бегите. Скорее. Переодеваться. А то на плавание времени совсем не останется.

Я стянул с себя ветровку, запутавшись в рукаве, и, по возможности быстро, пошел в сторону гардероба, шаркая тапочками о пол. Администратор, выйдя из-за стойки, по всей видимости, чтобы поторопить, последовала за мной.

– Давайте, давайте… Быстренько, быстренько, – поторапливала она полушепотом.

– А гардеробщица сегодня не работает?

– Работает. Почему не работает? – возмутилась она. – Вы же не предупредил, что придете так поздно. Вот она вас и не дождалась.

Я уже заходил в открытую дверь гардероба, когда администратор добавила:

– Оставьте ветровочку на свободном крючке, а обувь поставьте вниз, и бегите скорее в раздевалку. Только аккуратно. Не упадите. Пол скользкий. Прямо перед вашим приходом намывали.

Гардероб представлял собой маленькое помещение, примерно три на четыре метра, с крючками с двух сторон, в четыре ряда, по два яруса на каждый. Одна стена отсутствовала, её заменяла “барная стойка.”

Зайдя в гардероб, при этом как всегда споткнувшись о порог, я поставил кроссовки прямо в пакете на пол, и начал отыскивать хотя бы один свободный крючок.

– Я смотрю, все нижние заняты?

– Конечно заняты. Ведь все, ни то что некоторые. Приходят заранее, – деловито сказала она, делая особый, свойственный только ей, акцент на последнее слово. – Поднимите ручку повыше, да и повесьте скраю, на верхний крючок. Думаю, со своими полутора метрами вы дотянитесь.

Оставив ветровку одиноко висеть на верхней вешалке, я вышел из гардероба в коридор, прямиком ведущий в мужскую раздевалку, и неизвестно зачем поправил администраторшу:

– Мой рост сто шестьдесят сантиметров, а не сто пятьдесят.

Администратор не заметила этого уточнения, да и в целом, при диалоге с кем-то она часто не обращала внимание на то, что ей говорили, безостановочно пытаясь донести ту мысль, которая засела у нее в голове. Возможно это связано с особенностями ее темперамента, и тем воспитанием, которое она получила еще в детстве, а возможно виной этому стала банальная забывчивость, но это не столь важно. Важно лишь то, какие мысли она попыталась донести до меня в этот вечер, а точнее то, какое отражение они нашли в моей душе, так как позже, лежа в привычной темноте комнаты, я еще долго не мог уснуть, все думая над ее словами, и пытаясь понять, где я сделал ошибку. Но еще больше меня волнует вопрос, почему это все-таки ошибка, ежели отказавшись от этой “прошлой жизни”, я, одновременно, чувствую, что сделал все правильно, но и в то же время это “прошлое” продолжает ежедневно душить меня, и тянуть назад, сделав все так, как и было раньше. А самое главное во всем этом – ее выражение лица и те последние слова, которые уже неделю крутятся у меня в голове: “В таком возрасте, в нашу секцию плавания ходят не абы кто, а только избранные, так что, прежде чем сжигать все мосты, остановитесь и подумайте, а все ли так ужасно, как вам показалось на первый взгляд.”

– Думаю, что правила поведения вы знаете, но я все равно напоминаю. Переодеваетесь в раздевалке. Все вещи оставляете в шкафчике. Если есть что-то ценное, то можете оставить тут (она указала на шкафчики возле ресепшена, закрывающиеся на ключ). Полотенце можно оставить возле душа. Там есть крючочки. Вы знаете. Моетесь в душе. Тщательно. С мылом. Без купальника. И только после этого надеваете плавки и шапочку. Тапочки можно будет оставить непосредственно перед заходом в воду. Все необходимое у вас имеется, верно?

Я кивнул.

– Хорошо. Там будут висеть часы. Вы знаете. Отмеряете себе один час и занимаетесь. Так же инструктор напомнит об окончании времени. Хорошего вам плавания.

Быстро пройдя по узкому коридору, заканчивающемуся белой дверью с табличкой, в виде заглавной буквы М, я нажал на ручку и потянул на себя дверь.

Светлая и просторная раздевалка, насквозь пропахшая хлоркой, добродушно приглашала войти, окутывая теплым воздухом. Это относительно небольшое, но просторное помещение, через которое ежедневно проходят десятки, а возможно и сотни людей, было здесь словно вратами, впускающими людей во влажное тропики.

Аналогично холлу, все, примерно каких-то пятнадцать – двадцать лет назад, было отделано белым кафелем. Пол был шершавым и не скользил. Хотя мне прекрасно помнилось, как, приблизительно во втором или третьем классе, я выскочил из душевой, пытаясь увернуться от шлепка полотенцем по голой заднице, и в том момент, когда, на тот момент мой лучший друг: Петька Лысов, уже почти прицелился и готов был сделать шлепок, так чтоб жопа горела огнем, я поскользнулся, и вверх ногами, со всего размаху приземлился копчиком на этот самый пол.

Да и в целом, на каждый предмет в этой раздевалке я бы мог вспомнить, как грустные, так и ребячески-веселые моменты жизни, так как, можно сказать, я все детство провел в этом бассейне. А он был со мной и в горе и в радости.

В стене, по левую руку, три огромных окна, занавешенных жалюзи, сквозь которые пробивается ораньжевый свет уличного фонаря. Вся стена с дверью выхода, была одним большим зеркалом, в которое хорошо виден коридор, ведущий в душевую. На полу, возле все того же зеркала, лежит два черных фена, включенных в розетку. Напротив окон стоят серые, металлические шкафчики со скрипучими дверями и отсутствующими замками, которых никогда там и не было.

В некоторые дни, особенно в субботу, когда я еще ходил на тренировки, все эти восемьдесят четыре шкафчика были заняты, поэтому многие люди оставляли свои вещи на подоконнике. Благо, для проведения тренировок всегда была зарезервирована одна – две дорожки и штук пятнадцать шкафчиков, так что ни одному из юных спортсменов не приходилось переодеваться возле подоконника. Правда, бывало и так, что кому-то, по непонятным причинам, все-таки не хватило шкафчика, и те были вынуждены заимствовать нижнюю полку у друзей-одногруппников (в числе которых часто бывал я, особенно в последний год – два), что было достаточно неудобно, и вызывало большое количество бубнежа.

Конечно, часть из этих восьмидесяти с хвостиком человек шли в тренажерный зал, но в бассейне, все равно, плавало избыточное количество людей, так что было достаточно тесно даже нам, занимающимся на отдельной дорожке, что уж говорить про всех остальных. Я думаю, единственное что можно сделать в подобной ситуации, чтобы было не так обидно за потраченные сто с чем-то рублей на абонемент, так это погреться в сауне, да пойти домой. Но и тут была проблема с “перенаселением”, и поэтому даже мы, в подобные дни, всегда подолгу стояли под душем, согреваясь.

Из душевой доносился звук льющейся на пол воды. Несколько человек, уже в плавках, по какой-то причине до сих пор стояли в раздевалке, и если судить по отсутствующей луже под ними, и сухому телу, то в душе они еще не были.

В последнее время, я стал чрезмерно стеснительным. До этого обыденные дела стали вводить меня в сильнейший ступор. Если раньше, я мог спокойно переодеваться, при этом общаясь и шутя с теми людьми, которых я всегда считал своими друзьями, то теперь это, когда-то обыденное для меня дело, стало таким, что только от одной мысли об переодевании, мои плечи немели, а все тело сжималось. Как будто я пытался спрятаться. Хотя раньше никогда такого не было.

Почему я вдруг начал стесняться?

Потому что я ненавижу себя?

– В целом, я и не опоздал, – прошептал я, пытаясь не замечать окружающих, в поисках свободного шкафчика.

Пройдя чуть больше половины, мне все-таки удалось найти шкафчик и, по старой привычке, тут же “застолбить” его, быстро положив рюкзак на нижнюю полку. Дверца плохо закрывалась, а у двух единственных полок местами облупилась краска и проступила ржавчина, но искать более лучший вариант постеснялся.

Я хорошо помнил этот шкафчик. Тот самый шкафчик неудачника, который доставался победителю игры: “Кто последний, тот лох.”

Множество детей и подростков играли в эту игру, приходя в этот бассейн. Казалось, что весь смысл посещения бассейна состоял лишь в этой игре. Ни одно колено было разбито в этом “жизненно важном” забеге. Ни одна детская судьба, на ближайшие пару часов, была разрушена этой игрой. Но этот шкафчик уже много лет доставался только победителю. Или, скорее, самому скромному и послушному, так как эта игра постоянно заканчивалась криками и руганью, со стороны персонала и родителей, а также драками, соплями и слезами, пару раз кровь.

Вокруг было немало людей, но никто из них не торопился идти в душ.

Мне все же пришлось начал раздеваться, хотя и очень не хотелось, попутно пытаясь убеждать себя в том, что никому нет абсолютно никакого дела, и никто на меня не смотрит.

Сняв черные джинсы, подаренные сестрой на прошлое день рождение (чтобы я в них мог ходить в школу, так как синие были под запретом), и оставаясь в одних застиранных трусах, я как будто специально все никак не мог определиться, куда положить телефон, и, перекладывая его с места на место, по кругу твердил себе:

“Никто на меня не смотрит. Это всего лишь страх. Самовнушение. И даже если кто-то случайно посмотрит. Ну и что. Все мы люди. И все выглядим одинаково. Хоть и немного отличаемся.”

Даже сейчас, когда я пишу об этом, у меня холодеет внутри, буквы скачут, а рука еле шевелится. И если бы не этот блокнот, который никогда, и никто не увидит, я бы вообще не осмелился говорить об этом. Хоть убейте.

В конечном итоге я все-таки додумался оставить телефон в рюкзаке, достав оттуда все принадлежности, и продолжая себя убеждать в собственной “никомуненужности,” с каждой секундой все более и более робел.

Тем временем людей в раздевалке прибавилось. Из душевой иногда доносился недовольный бубнеж.

Все необходимое осталось на полу, а рюкзак отправился на нижнюю полку шкафчика. Махровое полотенце повисло на дверце.

В этот момент все более и более казалось, что время как будто замедлилось. Запах хлорки становился все сильнее и сильнее. Знакомый, сладковатый аромат собственного пота першил горло. Сзади, чуть сбоку, я ощутил на себе чей-то взгляд, но не решался повернуться.

В конечном итоге, уже начиная понемногу ненавидеть себя за собственную робость, я быстрым, импульсивным движением снял трусы, не сгибаясь, подцепил их большим пальцем ноги и, собираясь бросить в шкафчик на рюкзак, был остановлен чьим-то окликом:

– Васек! – пропищал кто-то, шлепая босыми ногами в мою сторону. – Привет!

Передо мной очутился один мой знакомый, протягивая мне руку. Он был гораздо ниже меня, гораздо меньше и, кажется, года на два младше. Худой, сухой и в самых дешманских, разноцветных слипах (я когда-то хотел себе такие же), лысый. Его я хорошо помнил, хотя мы и не виделись уже класса так с четвертого, так как он, вроде бы, все еще жил в детдоме, а я там, с тех пор, больше никогда не был. Мы даже дружили, хотя и дружбой это было сложно назвать, так как, по большей части дружил только он, искренне считая меня своим старшим братом. Маленький еще был, просто.

Импульсивно обмотавшись полотенцем, я подобрал с пола все оставшиеся пожитки, недовольно сжал ему руку всего на секунду, и спонтанно обернулся на рядом стоящего толстяка, успев захватить траекторию движения его глаз.

Я хорошо помню этого мужика. Он, почти каждую субботу, а иногда и в будни, посещал бассейн, когда у нас уже закончилась тренировка, так что я не первый раз встречал его в раздевалке. Чересчур медлительный и задумчивый, он часто не мог что-то найти в своей спортивной сумке, а после, не сразу доставал это, зацепившись то за замок, подолгу отцепляя, то за что-то еще. Пока он пытался разобраться с неисправимой проблемой своей сумки, мог смотреть на то, как мы бесимся, думая о чем-то своем, при этом, в отличие от других, не делая нам никаких замечаний, и как будто не обращая внимание на какие-то мелкие драки и крик. В душевую он шел самый последний, когда из нашей команды, практически все ушли. А в самом бассейне. В воду. Он почти не заходил, весь час отсиживаясь в сауне. Да и в целом. Был он какой-то странный. Ни как все.

– Вот это встреча! – запищал пацан, так и не отходя от меня.

– Угу, – недовольно промычал я, робея.

– Сколько мы уже не виделись? – все не унимался он. – Года три?

Пренебрегая правилами, озвученными администраторшей, я, используя полотенце в качестве укрытия, втиснулся в плавки, вручив все свои пожитки моему собеседнику, в то время, пока тот безостановочно тарахтел, а после, сняв полотенце, хотел было положить его со всеми остальными вещами, отобранными у тараторки, на рядом стоящий стул, но тут же, чуть не наткнулся на пацана, сидящего на этом самом стуле, и вздрогнул, от неожиданности.

Скорее всего, такого же возраста. Такой же худощавый, но, в отличие от меня, сутулый, он сидел, что странно, уже в полном “обмундировании”, обняв полотенце. Не спрятанные под шапочку, красноватые кончики ушей сливались с рыжеватой щетиной висков, так что были почти неотличимы. На абсолютно белом лице выделялся, когда-то давно разбитый нос. Словно у боксера. На глаза надеты синие, зеркальные, плавательные очки, благодаря которым я и не смог сразу узнать этого пацана. Уши его еще сильнее покраснели. Он замер и, кажется, не дышал, как будто думая, что, что-то нехорошее может произойти, если хотя бы один мускул на его теле посмеет пошевелиться.

– Ни туда, – произнес я чуть слышно.

Отойдя от секундного оцепенения, мне все-таки удалось вырулить, уложив свои вещи на соседний стул, еще раз взглянув на этого пацана, так как, почему-то, тот показался мне очень знаком.

Так и не вспомнив, кто это был, через секунду другую я пошел в душ. Тараторка последовал за мной, что-то пища на счет “всех,” с которыми он меня обязательно познакомит. Рыжеволосый опрокинул голову назад и, кажется, закрыл глаза, упершись затылком в стену. Правда теперь не только уши, а также шея, лицом и грудь его стали пунцовыми.

V

Левая стена коридора вся увешана разноцветными пакетами, сумками, рюкзаками и полотенцами, напоминая прилавок какой-то барахолки, в которой продается всякое тряпье не первой свежести. Из двери, напротив, валил пар. Вода, разбиваясь об глазурное покрытие плитки, и из-за забитой канализации, собираясь в общее озеро, с трудом проталкивается в маленькое сливное отверстие, сверху прикрытое нержавеющей решеточной.

Повесив полотенце на свободный крючок и резко обернувшись, я остановился, едва не врезавшись в чей-то затылок.

Душевая – маленькое помещение примерно три на четыре метра, стены которого, по традиции, отделаны голубой мозаикой, разделенном на четыре душевые кабины. (Но если вдаваться в подробности, то этих кабинок, которые даже не закрываются дверьми, никогда и не было. И появились они после того, как поставили синие, полупрозрачные перегородки из поликарбоната. С самого дня открытия бассейна были только четыре душевые лейки с кранами, которые и по сей день висят вдоль стен. Но после распада СССР, когда все общее стало частным, новые владельцы бассейна решили сделать ремонт и разделили душевую "кабинками." )

Я с трудом остановился, чтобы не врезаться в людей, стоящих на входе, так как это маленькое помещение всего в двенадцать квадратных метров, было полностью заполнено людьми. Несколько людей, уже помывшись, в плавках и шапочках толпились возле противоположной двери, ожидая открытия. Но большинство, так и стояло в очереди к душевым кабинкам.

Тараторка протиснулся между людьми, стоящих при входе, гораздо выше и старше его. Я, непонятно зачем, встал на носочки, но смог посмотреть только над головами детей, которые и так стояли возле меня. Как будто я надеялся встретить кого-нибудь из знакомых. Но так никого и не увидел.

– Сегодня как-то многовато детей, – подумал я и, по всей видимости, машинально произнес это вслух.

– М-м-ма-мамочке в больнице д-д-да-дали, вот она н-н-нас и от-т-т-отправила плавать, – ответил кто-то совсем рядом, заикаясь.

Встав на полную стопу, я обратил внимание, что прямо в проходе, те люди, в которых я чуть не врезался – мои сверстники, но более крупного телосложения, а самое главное, что я их знаю.

– Мы сами еще не мылись. Ждем. Так что стой пока там, – раздался чей-то недовольный, звонкий, словно девчячий голос.

– Но если ты хочешь потереться, так проходи, – злобно улыбаясь, сказал пацан узбекской внешности, с сильным акцентом. – Мы такое не любим, но вдруг тебе нравится.

– Н-на-н-на вкус и-и-и… Цвет все ф-фл-ф-фломастеры р–ра-р-разные, – непонятно зачем добавил заикающийся.

Вся компания загоготала.

Заика смотрел на меня и туповато улыбался. Его черные, как ночь волосы, овальное лицо и карие глаза – все это создавало сильный контраст маленькому носу картошкой, покрытому немногочисленными веснушками. Он поднял руку к губам и завороженно надкусил заусенец, а после оторвал остаток ногтем. Его пальцы были сильно ободраны, мизинец заклеен пластырем, а нижняя, пухлая губа треснула и немного кровила, но похоже это нисколько не смущало его. Через приоткрытый рот, виднелись большие, слегка желтоватые, передние зубы как у зайца, делая его улыбку еще более странной.

В этот момент, сбоку, подошел тот рыжий и облокотился о стену с крючками, а я опять попытался вспомнить, при каких обстоятельствах мог его видеть. При этом было такое чувство, словно я ни просто его где-то видел, а хорошо знал.

Заика, не сводя с меня взгляда, словно завороженный, отодрать еще один заусенец с указательного пальца. Рыжий протиснулся мимо меня и совсем легонько, без энтузиазма, хлопнул ему по рукам.

– Не дери заусенцы. Потом опять пальцы болеть будут, – едва слышно проговорил он.

И в этот момент я обратил внимание, что все кисти рыжего были изрезаны мелкими шрамами и местами блестели белые пятнышки от ожогов.

– Случайно не пора ли дверь открывать? – спросил я.

Обычно при разговоре я мог улыбнуться. Но так. Чисто для приличия. Но в этот раз, мне почему-то стало так обидно, что я крепко сжал челюсть и не выдавил из себя даже крохотной улыбочки. Даже нет. Мне было не обидно, а внутри, как будто, начал разгораться огонь, некой, ненависти.

– Так и есть. Осталась ровно минута, – ответил пацан, стоящий в толпе, напротив черноволосого заики, прячась за косяком двери.

Его я хорошо знал. Это был лучший друг заики, и на борьбу, на которую я недавно записался, они всегда приходили вместе. Он был всегда дружелюбен и улыбчив. Мог по двести раз объяснять и показывать одно и то же, пока ты наконец это не поймешь, и при этом, чем больше он объяснял, тем смешнее ему от этого становилось. Ни разу не видел, чтобы он с кем-то ругался, так как все ссоры воспринимал словно шутку. Или лучше сказать, не воспринимал вообще. Его невозможно разозлить. И я ему искренне завидую, так как его уверенность мне бы не помешала. Да и сложно сказать, был ли он на самом деле дружелюбен или просто относился ко всему снисходительно.

Со всей тренировки я запомнил только его, если не считать заику, так как тренер постоянно показывал на нем как правильно нужно поставить ногу, взять руку и так далее, относясь к нему как к другу.

Этот тип никогда не расчесывался и ходил лохматый, и не стриженный уже с августа. Хотя, скорее всего, и раньше. А самым странным в нем было то, что все ходили на тренировки в чем попало, и только он всегда был в синем борцовском трико, которое сзади всегда было оттянуто, сильно выпирающим, позвоночником. Да и в целом. Он был не просто сутул, а как будто специально горбился и ходил так всегда.

Вован (а именно так его и звали) еще не успел опустить руку с часами, как в этот момент, какой-то длинный пацан, выше его почти на голову, нагнулся и зашептал ему что-то на ухо, изредка косясь на кого-то в толпе.

– И что? Это же не по расписанию. Отстань. – оборвал его Вован, усмехаясь и отталкивая от себя. – Не дыши мне в ухо.

В этот момент замок двери, ведущей к чаше бассейна, щелкнул, и толпа потекла в ее направлении так, что я оказался практически у самых душевых кабин, но при этом людей не убавилось.

Одну из кабинок занял Вован, а остальные кеми-то другими, так что мне по-прежнему пришлось стоять в очереди, а часики тем временем тикали.

– Да пошел он нахер этот бассейн, – пробурчал я и рванулся в сторону раздевалки, чуть не врезавшись в людей, передвигающихся ко мне на встречу.

Быстро одевшись и выйдя на улицу, в тот момент, когда холодный, влажный воздух обдал лицо, вызвав что-то вроде легкого головокружения. У меня. Вдруг. Неожиданно. Пошла кровь носом. Но специально для подобного случая, в кармане заготовлена пачка бумажных салфеток, так как это происходит уже не в первый раз.

Через некоторое время, незапланированная кровопотеря прекратилась и прежде, чем выкинуть окровавленные салфетки в урну, я на мгновение взглянул на них, и вдруг, неожиданно вспомнил, где видел того рыжего.

VI

Это произошло уже, наверно, ровно год назад. Не помню точно, какой это был месяц, но кажется, что это было в середине ноября, так как в том году первый снег выпал уже в это время.

– Ну, дети! – надрывался учитель, – Мы же с вами на прошлом уроке записывали формулы сокращенного умножения. Вот только на прошлом уроке! Запомните наконец, что это уравнение нужно решать с применением одной из формул.

Класс загудел еще сильнее.

– Позакрывали все рты! Лучше бы формулу искали, а не орали, – проорала та краснея.

“Поддакивала” с первой парты, с которой я никогда не общался, и даже не подходил к ней, вдруг звонко завизжала поверх общей массы других голосов:

– Квадрат суммы двух выражений равен квадрату первого выражения плюс удвоенное произведение первого и второго выражений, плюс квадрат второго выражения. – Чем вызвала бурный бубнеж всего класса.

– Правильно! Надя! – взвизгнула учительница, – Ну, дети! Ну, запомните вы уже наконец эти формулы! Зазубрить их!

Она перевела взгляд на доску, возле которой стоял огромный, упитанный, подтуповатый Игнат, виноватым взглядом, словно провинившийся пес, исподлобья уставившися на нее.

– Кужова́! Вот, что, ты, стоишь! Открывай скобку! Пиши А плюс Бэ! Закрывай скобку! В квадрате! Маленькая двойка! Ну, сверху маленькая! Господи! Что стоишь? Пиши, сказала!

Кужова́ отозвался басом, какой бывает только у особо толстых людей:

– Что писать? – и виновато посмотрел на свои растоптанные аирмаксы, с незатянутыми шнурками.

– Равно пиши!

В этот момент меня отвлек дурачок, с которым я, по велению нашей надзирательницы (классухи), вынужден делить парту (хотя, изначально, я сидел один, а его тупо подсадили ко мне в надежде, что хотя бы здесь он перестанет срывать уроки):

– Пиздишь, – фыркнул тот вполголоса, щуря глаза. – Какие у тебя могут быть дела?

Я не ответил, пытаясь хоть что-нибудь записать за этот урок, но в целом, нужды в этом никакой и не было вовсе, так как тетради никогда не проверяют, а моя была чиста как помыслы монаха.

– Погнали погуляем, – повторил тот, толкнув меня коленом о ногу.

– Нет, – стоял я на своем.

– Почему?

– Па-та-му-шта, – протянул я шепотом. – Я тебе уже говорил.

– Хуйню придумал, – лег тот на парту лбом, затянувшись вейпом под столом, и через время продолжил: – Ты, тупо, собрался дрочить себя из-за какой-то хуйни, пока не сдохнешь?

Я не ответил, закрашивая ручкой клетку на полях.

– Спроси у Транспортира (классуха) зачем я тут сижу, – усмехнулся он: – И она тебе расскажет, что, блядь, ты ни в чем не виноват!

Он повторно толкнул меня коленом в ногу.

– Да отъебись ты, нахуй, блядь! – раздраженно выстрелил я шепотом. – Пол-урока, сука, прошло, а у меня, из за тебя еще нихуя не написано.