Спички. Дневник хлорофитума

Закатывая глаза, ко мне в голову вдруг пришла мысль: “Да может ну ее. Потом перезвоню.”

– Говорю, ты виснешь! – чуть громче прикрикнул я, с недовольством.

Сигнал вдруг резко стабилизировался, давая двум сиротам, наконец-то, впервые за две недели, увидеться.

– Слышишь что-ль?

– Вот теперь слышу, – наконец раздуплив глаза, добавил. – И даже вижу. Ты постриглась?

Василиса откинулась в кресле. Пластмассовые колесики шумно пробежалась по темному ламинату. Уперевшись углом спинки в край светлой стены, слегка затемненной вечерней прохладой, она вскинула руки, и, затем, ловя пальцами в замок, опрокинула их на подол светлого льняного платья в цветастую бабочку. Округлив улыбающиеся зелено-карие крупные глаза, и причудливо удивляясь, где-то в глубине ее небольшой, но упругой, груди зародился насмешливый порыв, как бы показывающий гримасу неподдельного удивления.

– Надо же! Васька-Какаська заметил! – басила она, с трудом сдерживая улыбку. – Что это с тобой? Ты случаем не заболел? Аль влюбился? – добавила, хитро щуря глаза, и придвигаясь ближе к компьютеру так, что в тот момент, когда ее миниатюрный носик расплывался на весь экран, мне в глаза случайно бросилась красная перемычка, соединяющая кружевные чашечки ее бюстгальтера.

– От Какаськи слышу, – передразнил ее я, теребя краем ногтя указательного пальца кончик подносового желобка.

– Ты спишь что-ль? – громко врезала она, как и прежде, своим нежным девичьим голоском.

– Сплю что-ль! – отозвался я, отстраняя руку от лица. – Ты из какой таежной деревни родом будешь, что так орешь?

– Учитывая тот факт, что синяки под твоими глазами раза в два больше и фиолетовей моих, а я сплю, действительно, очень мало, то осмелюсь предположить…. Из какой ещё деревне? – усмехнулась она. – Ты не заболел случаем?

Вспомнилось мне, как в две тысячи восьмом году, когда еще был жив отец, нас с сестрой отправили к какой-то троюродной бабушке, двоюродного дедушки, сестры младшего племянника по линии отца. В общем, к очень дальней родственнице, о которой вспомнили бог весть при каких обстоятельствах, и к всеобщему удивлениею, она к тому же еще оказалась жива.

Сбор детей, в столь далекий путь – Сызрань, занял не более двух часов. Пожалуй не стану перечислять, что может понадобиться на одичавшем берегу Волги, в брошенном на произвол судьбы, когда-то наскоро склепаном, словно мальчишеский плот, колхозе.

Помню, как не удержался на скользкой коровьей тропе, и словно с горки плюхнулся в быструю воду, во всем, чем был. Благо раздавленный берег, покрытый тухлыми стеблями рогоза и бесчисленным количеством следов копыт, втоптанный в некое подобие болота, не дал сильной воде утащить несмышленыша на глубину. Да и Васька была начеку.

Сейчас мне думается, хотя возможно это связано с прекрасной способностью нашего мозга сглаживать “острые углы”, да к тому же испугался я знатно, но по моему, моя телохранительница успела хватануть меня чуть ли не на лету, и тем самым, сама же больше измазалась в болотине.

– А ты помнишь, как, когда нас отправили в Сызрань, я в воду упал?

– Я так понимаю, ты меня не слушаешь. Ну ладно, ладно, – с легкой досадой в глазах, отозвалась Василиса.

Пытаясь услышать от брата некой молюсенькой поддержки или лишнего слова, подтверждающего правильность своих убеждений, она часто думала вслух, тем самым, как-то пытаясь уменьшить это, чуждое ей, ущелье безразличия, которое, расширяясь, с каждым днем все сильнее и сильнее, окутывало леденящим холодом, исходившим откуда-то из глубины души, быстро взрослеющего парнишки.

– Прости. Я задумался.

– Да ладно уж. Не извиняйся. Ты последние пару лет такой…. Рассеянный.

– Прости, – пристыженно прошептал я.

Жесткий диск нашептывал свою стандартную песню, а Вася вдруг вспомнила того жизнерадостного мальчугана, который, своей гиперактивностью, доводил всех до белого каления круглые сутки. И то, как по предложению тети Иры, одним зимним вечером (хотя возможно это была весна) Василий впервые пошел….

– А почему ты, вдруг, решил бросить бальные танцы и плавание? – неожиданно врезала “милая” сестричка мне в самый поддых.

На мгновение, в голове промелькнуло затуманенное воспоминание, о тех, таких недавних, но уже далеких днях, когда сутулый ребенок, стесняясь себя самого, и совершенно не осознавая этого, пошел на свое первое занятие, которое впоследствии, возможно, повлияло на всю его жизнь.

– Просто. Больше не хочу ходить, – нехотя пробормотал я.

– Почему? – искренне недоумевая, взмахнув руками, воскликнула она.

– Не хочу.

– Но почему? – раздражаясь, допытывалась она. – Тебе же раньше нравилось?

– Раньше было раньше! – с нескрываемой злобой огрызнулся я, четко проговаривая каждую Р. – Можно мы не будем об этом?

Василиса ничего не ответила, но по взмокшим глазам, в которых лекго отразился свет монитора, я моментально почувствовал горькую печаль, перекрывающую нежное девичье горло.

– Ладно, – фыркнула она, неискренне зевнув. – Как дела в школе? Или об этом ты тоже не хочешь разговаривать.

– Нормально.

– Ох…, – выдохнула Василиса, скрутившись в кашле, раздирая бронхи вязкой мокротой. – …Все одно и то же. Все обман. Нет ни весны, ни солнца, ни счастья…. Ладно… Коль разговаривать ты со мной не хочешь, пойду я тогда “13 причин, почему” смотреть. А то у меня сегодня 39 и 9. Мастер разрешил денек отлежаться… Эх… Завтра опять на пары.

– Подожди, – неожиданно выкрикнул я. – Я давно хотел у тебя спросить…

– Не три нос. От меня все равно не скроешь, – влюбленно усмехнулась она. – Спрашивай.

– Это…

– Васися, – засюсюкала она, чего я совершенно не любил. – Мы же с тобе договаривались, что ты можешь задавать мне вопросы на любые темы. Я всегда буду тебя любить, не смотря ни на что. И ты это знаешь.

– Я не об этом, – коротко отрезал я, слегка вспотев.

– Да? – удивилась она. – Поняла, не дура. Рот на замок и слушаю.

– Ты после девятого класса поступила на юриспруденцию, – неуверенно начал я.

– И-и-и… – перебила она.

– Василиса!

– Молчу, молчу, – улыбнулась она.

– Как ты в театральном то оказалась?

Я прекрасно помню тот солнечный день. День, когда Ты, захлебываясь слезами, наверное, радости и с трудом сдерживая непроизвольный нервный рев, обусловленный несколькими волнительными месяцами переживаний, почти крича, некоторое количество раз повторила только два слова: “Я поступила”.

Мне вот искренне интересно. Что должен ощущать родной брат, по-сути, тоже проживший эти несколько месяцев, постоянно прихваченный морозцем волнения, словно самостоятельно собираясь поступать?

Я ощущал лишь горькую зависть.

Многое я бы хотел сказать за эту короткую, вечернюю беседу, но так и не сказал. Не знаю почему. Возможно постеснялся. Как, например, не сказал о том, что разбил телефон, но не сам. Лучше сказать, что мне помогли, так как он вылетел из окна третьего этажа, вместе с рюкзаком. Как о том поджопнике, который получил на лестнице, случайно задев одного пацана из параллельного класса. Как и о том, что травля, с твоим отъездом, только усилилась, и я уже с прошлого года все думаю попросить тебя перевести меня в гимназию. Да хотя бы в любую другую школу, и уже будет хорошо.

Не рассказал я тебе почему бросил танцы и плавание, и, скорее всего, никогда не расскажу. Также, возможно, ты еще не скоро узнаешь и о том, на что я их променял.

Вася прости меня пожалуйста, но многое я от тебя скрываю. Это не со зла. Наоборот. Чтобы ты лишний раз не волновалось за меня. Тебе там в Москве и так тяжело.

Да ты и сама от меня многое скрываешь. Например то, почему ты не в общаге. Или откуда у тебя комп, если уезжала ты с лагающим макбуком 2008 года выпуска. И много чего еще. Но я же не спрашиваю. И ты, пожалуйста, лишний раз не “ковыряй коленку.”

Спасибо тебе за все. Мне вполне достаточно и того, что у меня есть Ты. А главное всегда помнишь, и я надеюсь, будешь помнить обо мне даже тогда, когда мы будем уже дряхлыми стариками, и с улыбкой вспомним об этой дождливой осени. И вот тогда я открою тебе этот дневник.

Хотя… Маловероятно.

Василий Конюхов.

15.IX.2018.

III

Выйдя из квартиры и закрыв дверь, я ощутил невероятную усталость. Все мысли были только о мягкой, теплой постели, которая только что осталась одна.

Если бы ты знал, как я сильно устал от людей, ежедневно окружавших меня, поэтому когда то, единственным способом завершить день, не раскиснув окончательно, стал бассейн. Хотя в глубине души, под толстой ороговевшей коркой, я одновременно и любил, и ненавидел его. Но в данный момент, я шел туда по приказу сестры.

В открытую, подъездную дверь задувал легкий прохладный ветерок. На улице уже успело стемнеть, а фонарь как и много лет до этого не работал.

Казалось, что в этом мире не было ни души.

Сентябрь уже успел передать полномочия октябрю. На мокром асфальте отражался оконный свет. Кучи, промокших листьев, оставленных дворником, напоминали маленькие островки, в которых, возможно, бурно кипела жизнь. Темное небо, затянутое тучами, в общей палитре красок, казалось безоблачным.

Осень еще позволяла ходить в ветровке и тонких джинсах, что давало ощутить всему телу приятную прохладу, так необходимую в конце дня.

Свежий северный ветерок обдувает ватную голову, а ты, заколдованный запахом прелой листвы и древесины, просто стоишь и пытаешься надышаться. По телу, подражая каждому расправлению легких, волнами бегают мурашки, а тяжелая голова постепенно становится невесомой, словно шарик, наполненный гелием. И вот, стоять на одном месте становится невмоготу, а возвращаться домой уже и незачем, и ты просто идешь, подхваченный крыльями осени.

– Ну пойдем, – сказал я сам себе и по ступенькам спустился с крыльца.

Сделав несколько прыжков вокруг “озера” и приземлившись на мокрую тротуарную плитку, покусанную морозом, я, в темпе, направился в сторону Нижней площади.

Вся дорог, по прямой, через “Победу” (парк) и “Нефтяник” (стадион) составляет примерно пятнадцать – двадцать минут. Правда “озера” полностью отрицают это утверждение, да и через “любимую” школу мне как-то не очень хочется идти. Поэтому я решил сделать небольшой крюк, дойдя до Нижней площади. А там мимо церкви. По улице Горького. Не торопясь выйти к Нижнему рынку. И скрывшись во дворах, спустя несколько минут, очутиться в непосредственной близости бассейна.

Город накрыло темным одеялом ночи, которое, в неравной борьбе, пытались прожечь фонарные столбы, гордо устремляя свои головы вверх. Но по количеству “раненых” нетрудно было догадаться, на чьей стороне преимущество. Все горизонтальные поверхности блестели. Канализация (а точнее ее отсутствие, так как в основном вода уходит за пределы города по обочинам) справлялась плохо, да и ямы в асфальте только добавляли массу неудобств.

– М-да… – пробурчал я себе под нос. – Долго мне еще придется скакать с мокрыми ногами, если, конечно, это все не подморозит.”

Изредка встречались одинокие пешеходы, отдаленно походящие на зомби, если судить по стеклянным глазам и странной походке, напоминающей волочение ног из последних сил, нетрудно было догадаться, об их маршруте движения. С завода идут.

Через неопределенное количество времени, насквозь промокшие ноги, пройдя темные дворы и, к счастью, не встретив ни одного “фантастического существа” (хотя среди них есть много замечательных людей), я вышел на проспект Победы, напротив “Весты” (гостиница).

Единственное, так сказать, происшествие, которое настигло меня по-пути, так этот школа, в забор которой я случайно уперся, внутренне треханувшись от неожиданности. Школа, конечно, не моя, но в этих стенах я бывал неоднократно, и хотя, это и тяжело осознавать, но двери туда для меня теперь закрыты. И я думаю, навсегда.

И вот. Мне всего-лишь осталось перейти дорогу, как вдруг бесконечное полотно воспоминаний прорезал громкий свист, доносящийся сзади. И я обернулся, правда машинально, так как обычно я так не делаю. На глаза попалась небольшая компания модно (по нынешним меркам, но мне так не нравится) одетых людей моего возраста.

– В-а-а-ася! Каки-и-и-е люди! А че это мы идем и не здороваемся? – заорал пацан.

Я промолчал, скромно улыбнувшись, стоя вполоборота.

Это оказались всего-лишь мои одноклассники, с которыми, вернее единственные с кем я и по сей день немного общаюсь, хотя и недолюбливаю их, самую малость. Но мы общаемся. Тот, который орал, иногда подсаживается ко мне на физике, но, скорее всего, лишь только по старой памяти. В том году меня прям конкретно штырило от физики, а в этом… Я еще ни разу учебник не открыл.

Чуть шире улыбнувшись, и добавив легкости движениям, словно очень рад такой неожиданной (но предсказуемой) встречи, я вернулся на несколько шагов назад и пожал руку каждого, включая их подружек (на вид им было как и мне, и пару из них я видел впервые).

Скрывать свои настоящие чувства и эмоции – обыденное дело. Последние полтора года общество не видело ничего настоящего во мне. Это время является для меня неким чересчур затянутым театральным выступлением. Без антрактов, музыки и режиссеров. Так сказать сольнам этюдом. А если копать еще глубже, то скорее всего, я – единственный актер в этом несостоявшемся театре, изо дня в день играющий одну и ту же роль. Но как только опускается занавес, я смываю грим и становлюсь тем, кого, по-настоящему, видели немногие. Точно не могу сказать, ради чего я это делаю. Хотя, единственное оправдание, которое мне удалось сформулировать за все это время: “Мне так проще жить”. Но скорее всего, это лишь жалкая ложь самому себе. А как известно, врать можно кому угодно, но вот себе – опасно. И от этой “роли” затюканного тихони, который боиться лишний раз сказать или сделать чего лишнего, мне с каждым днем становится все хуже и хуже, но показать себя настоящего, я пока не могу (или боюсь).

– Что это вы гуляете? Сегодня же вроде бы вторник, – чуть слышно, словно устало, спросил я.

– А ты куда намылился? – спросил пацан, который на уроках обычно сидит прямо за мной, и постоянно просит списать. А больше этого мы с ним никогда и ничего не обсуждали, так что было как-то странно услышать от него подобный вопрос.

Он примерно на голову ниже меня, обычно, всем своим видом показывающий свою крутизну и превосходство над “бедными”. Вся его одежда так и кричит: “Мои родители настолько богаты, что тебе и двух жизней не хватит, чтобы когда-нибудь хотя бы на миллиметр приблизиться к ним.” Белые, оригинальные кроссовки одного из известных брендов словно светились на его ногах, среди всей этой асфальтовой грязи, плавно переходя на такие же белые носки, больше похожие на женские гольфы, с надписью на самом верху, которую разглядеть мне так и не удалось. Узкие, синие джинсы с подворотами, слегка прикрывающие надпись на носках, как будто должны были сделать этого человека визуально выше, но все, на что они были способны, так это только еще больше подчеркнуть нездоровую тонкость его ног (серьезно, у него икры такие же тонкие, как мое предплечье, хотя он, вроде как, футболом занимается чуть ли не с рождения). Серая, стеганая куртка бежевых оттенков, больше напоминающая короткий женский пуховик, совсем не придавала ему роста, но вот крутизны… К тому же, едва прикрывала желтый, мягкий ремень, концом свисающий у ширинки. Из под нее в глаза бросался красный свитшот, с белой надписью на всю грудь. Скорее всего, ради этой надписи куртка и была застегнута только наполовину. Ну и конечно. Серебряная цепь с крупным плетением.

На фоне этого человека все смотрелись серыми мышами. Единственное что могло опровергнуть последнее мое наблюдение, так это соломенные волосы, маленькие глазки и слегка вытянутое лицо, отдаленно напоминающее крысу (всегда было интересно, как его еще не избили, так как в таком виде не сильно безопасно ходить в нашем городе).

– Как куда? – усмехнулся я. – Я же херов зожник.

– И куда ты. В Дельфин? – уточнил тот, который меня и окликнул.

– Ты же бросил, – добавила наша общая одноклассница.

На лице последней отчетливо отразилась неприязнь и пренебрежение. И говорила она так, словно пытался как можно больнее кольнуть язвительным словом, хотя, я с ней с первого класса, и в началке мы даже дружили, да и живем мы в одном доме. Дура она, короче.

– Да, я просто поплавать, – ответил я, словно не замечая ничего особенного.

– Пиво будешь? – спросила зеленоволосая неизвестная мне девушка, достав из-за пазухи полторашку балтики девятки.

Ответа не последовало.

Еще через десяток шагов и несколько секунд светофора, Я, все еще в прекрасном настроении, случайно обратил внимание на странного вида мужика, сидящего на асфальте, возле кирпичной остановки. Облокотившись спиной о красную стену и скрыв лицо грязным капюшоном, он просил милостыню. Об этом свидетельствовала стеклянный стакан, на треть заполненный монетами разного номинала, стоящий возле его ступней.

Пошарив по карманам и обнаружив четыре рубля мелочью, я слегка нагнулся, приподняв заднюю ногу для противовеса, и бросил монеты.

– Дзи-инь, – отозвался стопарь.

Мужик приподнял голову и, как-то странно, вроде недоумевающе, уставился на меня, не моргая, слегка приоткрыв беззубый рот.

Болезненное, желтоватое лицо, изрезанное глубокими морщинами, сильно подчеркивало, и без того, ужасный внешний вид.

Хотя, скорее всего, ему не было еще и пятидесяти, но изодранная одежда, измазанная грязью, не вызвала у меня никаких чувств. Ни сострадания. Ни отвращения. Я абсолютно ничего не почувствовал. И даже запах, исходивший от бездомного, для меня как будто не существовал.

“Так зачем же отдавать последние деньги?” – скажет любой здравомыслящий человек.

А мне они зачем?

– Храни тебя Господь, – едва слышно, прохрипел бездомный.

– Если бы….

От прекрасного, прохладного ветра нос и кончики ушей постепенно замерзали.

Воздух был сильно насыщен влагой, из-за чего ладони и пальцы, оставшись без кармана, моментально становились неприятно-липкими, и вернуть в прежнее состояние, их мог только кран с теплой водой. И мыло.

Большие, грязные лужи, отражающие фонарный свет, все еще напоминали о, недавно закончившемся, дожде. Казалось, все в этом мире радовалось его окончанию. Но возможно – это была всего лишь иллюзия, вызванная моими собственными ощущениями так как, не знаю почему, возможно только мне искренне нравится прогуляться в сумерках, когда ты насквозь продрог от сырости, а тебе хоть бы хны, только изредка, на каемочке ноздрей, собирается вода, которую ты невзначай смахиваешь указательным пальцем или кистью руки.

Оба бассейна стоят в небольшом скверике, окруженном кованым забором. Этот сквер очень мал, и скорее всего был создан для защиты стадиона и спортивных объектов от основного города, но так как он находится за отелем, то наверное и принадлежит именно ему.

От центральной аллеи отходят несколько узеньких дорожек с разбитым асфальтом, присыпанных листвой. Да и в целом, эта аллея – единственный освещенный островок во всем сквере, и ведет она прямиком к центральному входу, странной по форме здания, бассейна “Дельфин”.

Сам бассейн безвкусно отделан выцветшими, голубыми европанелями, стыки которых покрыты черной пылью. Над стеклянным центральным входом расположена старая вывеска, с потрескавшимися буквами, освещенная ярким прожектором, а рядом с надписью красуется такой же голубой, как и все здание, дельфин. Правда, он скорее синий, но на общем фоне его практически не видно, так что это не сильно что-то меняет.

Забегая вперед. Внутри, непосредственно в том помещении, где можно увидеть саму чашу бассейна, все стены, пол, и кажется, потолок тоже имеют “пятьдесят оттенков голубизны”, но впрочем это не удивительно, и не столь важно.

Пройти еще пару метров до калитки я, по неизвестной причине, не захотел, поэтому просто вскарабкался на ближайшую секцию кованого забора, и приземлившись на абсолютно сырой травянисто-лиственный покров и пробравшись через мокрые кусты, очутился на главной аллее, освещенной круглыми фонарями с двух сторон. Калитка, в таком случае расположилась прямо у меня за спиной.

А вообще. Я всегда так делаю. Мне просто нравиться паркурить через забор. Вспоминаются времена, когда мы с пацанами прыгали с гаражей, во втором классе, и бегали по кирпичному забору, недалеко от детдома.

Кстати! Пару дней назад, примерно в то же время, я свернул во двор, недалеко от центральной площади города (естественен и тот факт, что эта площадь носит имя, никак иначе, как самого Владимира Ильича Ленина, никого не удивит. И да, памятник ему тоже имеется), и как только темнота поглотила мое тело, то уши моментально ощутили некую легкость от тишины, которой так не хватает на оживленной улице.

Этот двор напоминает относительно небольшую, по размерам, крепость. Ровно по центру находится детская площадка с песочницей. Саму площадку поставили всего пару месяцев назад, а в песочницу небрежно вывалили целый камаз песка, да так и оставили. Только дети успели немного растащить. По кругу двор защищает одна сплошная пятиэтажная “сталинка” с пятью или шестью подъездами, да двумя арками, практически параллельными друг другу.

Помнится, однажды рассказал сестре, что мечтаю, когда-нибудь во взрослой жизни, приобрести квартиру в этом или в одном из соседних домов. Уж очень меня привлекает толщина стен, набранная “старинным” кирпичом и высота потолков.

Василиса на это только улыбнулась, но я то знаю, что обозначает эта “непринужденная” мать ее улыбка. Тогда я и пообещал себе, что отныне, ни одна живая душа, заранее, не узнает не об одной моей, даже крохотной, мечтулинки.

В тот вечер на больших качелях сидели парень с девушкой, и конечно же я зассал останавливаться рядом с ними. Так сказать, постеснялся, и прошел чуть дальше. Рядом рос старинный дуб, ветвями уходящий далеко в темноту. Ствол этого дерева был настолько огромен, по нынешним меркам, что казалось, если ты вдруг, зачем-то, захочешь обнять его, то тебе понадобится как минимум два, таких же как ты, человека.

Из арки подул легкий ветерок. С дерева, словно маленькие бомбочки, посыпались желуди, и ударяясь об асфальт, разносили по двору необычный звук, словно множество маленьких туфелек с каблучком мигом звонко затопали по кафельному полу.

Так же быстро, как и войдя в воспоминания, я вдруг опять очутился все в том же сквере. Словно меня кто-то толкнул в спину. Из “облаков” выдернул автомобильный гудок, раздавшийся с перекрестка, и чьи-то неразборчивые выкрики.

– Надо будет завтра туда сходить, – прошептал я себе.

Слегка улыбнувшись, схватился за холодный нержавеющий поручень двери и потянул на себя. Пройдя через небольшой тамбур и открыв вторую дверь, я оказался в абсолютно белом помещении, и тут же был обвеян теплым, почти горячим, воздухом тепловой завесы.

IV

Пока глаза привыкали к яркому свету, я не спеша снял рюкзак с плеч, расстегнул куртку, приземлился в пластиковое креслице, которые обычно ставят на трибунах стадиона, достал резиновые тапки и переобулся, испачкав целлофановый пакет изнутри грязью с подошвы кроссовок.

Этот потертый рюкзак почти везде и всегда таскался со мной, так как в нем хранилась почти вся моя жизнь, почти все, что сумело пережить года. Какой-то камушек, найденный мной на Волге. Какой-то фантик, от съеденной конфеты, еще в четвертом классе. Пятирублевая монета, подаренная на удачу лучшим другом, переехавшим жить в Сочи. Огрызок карандаша, подсохшая клячка, ручка. И этот блокнот. Все это всегда было со мной. Менялось только наполнение, когда я, например, шел в школу или на одну из трень. Но жизнь оставалась неизменной.

Весь холл, формой вытянутого прямоугольника, отделан квадратной, белой, матовой плиткой. Скорее всего ради экономии, и чтобы создать эффект новизны и чистоты. При входе встречали скамейки с пластиковыми сиденьями, потрескавшимися так, что ежели ты сядешь на нее чуть с краю, то непременно прищемишь ягодицу. Прямо за скамейками возвышается круглый ресепшн.

За несколько лет посещения бассейна, я так и не запомнил имя ни одной из тех женщин, которые здоровались с нами из-за стойки. Не могу сказать точно, с чем это могло быть связано, так как особых предпосылок к этому не наблюдалось. Возможно, это произошло, потому что работали они посменно, часто меняясь, так что, приходя на тренировки или соревнования, некоторых из них ты мог не видеть неделями. А возможно сказалась моя банальная не заинтересованность ко всему окружающему.

По правую руку, в углу, примерно в десяти шагах, спрятался маленький магазинчик, в котором можно приобрести весь плавательный инвентарь, по троекратно завышенным ценам. Чуть левее дверь с коридором, ведущим в женскую раздевалку.

Обойдя скамейки, и неизвестно зачем обернувшись, чтобы взглянуть вдаль через застекленные двери, я подошел к ресепшену, шаркая шлепками, и положил изломанный кусочек синего картона, издали напоминавший абонемент.