Проводник

И вновь и вновь входила она в его воспоминания. И вновь и вновь видела его поступки, понимала его чувства, видела, чем он руководствуется. Перед ее взором плыли картинки кровавых разборок, огромные сейфы, большие кабинеты и темные помещения. Были в этих картинках и люди в погонах, были и судьи, и адвокаты и даже был фрагмент, когда Борис был за решеткой, о котором никто никогда не писал, как будто его никогда и не было. А он был. И был он практически сразу после того, как девушка увидела яркий и шокирующий кадр.

Прекрасное невероятно синее море. Огромный скальный массив, над которым носятся белоснежные чайки, расчерчивая своими острыми крылами яркую синеву неба. И было в этой картине все прекрасно – и солнечный день и легкий бриз и даже маяк где-то там вдалеке. Кроме одного: прямо на краю стоял мужчина и держал на руках маленькую девочку лет трех. Девочка была одета в прекрасное пышное платье кремового цвета, которое невероятно ей шло к ее чудесным белокурым локонам. Девочка плакала, а мужчина, не обращая на нее внимания, что-то кричал Борису.

Вокруг было много людей и Вита понимала, что здесь есть и охрана Бориса Алмазова и оппозиция. Но кто из них и что хочет – понять она не могла. Борис прижимал к себе рыдающую женщину, невероятно хрупкую, маленькую. Он держал ее одной рукой, не давая вырваться, чтобы бежать к ребенку. Люди были вооружены и накал страстей достигал апогея. Вита не смогла разобрать с первого раза кто открыл огонь, но… Она очень ярко увидела алое пятно, расплывающееся на платье хрупкой женщины и ее оседающую фигурку, над которой склонился Борис Геннадьевич, в отчаянном крике. А в следующую секунду стал оседать тот, кто держал ребенка.

Как в замедленной съемке девушка видела, как поворачивается к ребенку Борис Алмазов. Как перекашивается его лицо, сменив гримасу боли на выражение ужаса. Как к тому, кто держит ребенка, бросились несколько мужчин. Поздно! Тот, кто оседал, резким движением бросил ребенка… в пропасть.

Дикий душераздирающий крик ворвался в сознание Виталии. Ей показалось, что она оглохла сразу со всем миром. Это кричал Алмазов. Адская, несусветная боль накрыла сознание и девушка даже на миг подумала, что теперь ей не вернуться назад. Никогда не вернуться назад, в свой привычный мир, потому что с тем, что она прочувствовала, просто невозможно жить. И Вита поняла. Там и тогда на его семью напали во время отдыха. От него требовали то, чего у него не было, а он готов был отдать все, лишь бы семью оставили в покое. Увы, ему не поверили и все случилось как случилось.

Вита в буквальном смысле ощутила, как сердце Бориса Алмазова покрылось метровой коркой такого стального сплава, что никакой сваркой, никаким динамитом, ничем ее было уже не вскрыть. Алмазов внутренне умер. Его мир померк. И его не заботило то, что с ним будет после того, как он расправится с теми, кто уничтожил его семью. И вновь Борис стоял над могилами стиснув кулаки и зубы. Только теперь все было иначе…

Виталия открыла глаза и судорожно перевела дыхание. Такого она еще не видела ни разу. За годы работы она уже повидала всякого и в каждом человеке, если он был способен на подлые поступки, она видела низость, мелочность, склочность или что-то еще, за что его не было жалко вовсе.

Алмазов же был тем, кто (по слухам) отправил на тот свет не один десяток людей. Кто, не церемонясь, чинил самосуд и творил беззаконие. Кто делал то, что хочет и не оглядывался ни на кого. Алмазов был тем, на кого давно многие точили зуб и боялись этот самый зуб обломать. И этот Алмазов, который должен быть беспринципной сволочью, внезапно оказался тем, кто блюдет свой кодекс чести, кто наказывает только за дело и помогает слабым – это Вита тоже увидела во время изучения Бориса Геннадьевича.

Она была поражена тому, скольким людям он оказал поддержку и об этом ни разу никто не написал. Она была удивлена тому, сколько средств он переводил врачам для сложнейших операций, чтобы спасти детскую жизнь. Виталия сидела и не могла прийти в себя. Ее сознание заблудилось в системе ценностей и морали. Она словно потеряла точку опоры, не понимая, о чем теперь ей писать. Как можно создать разгромную статью на того, кто не тот, за кого себя выдает? Ответа на этот вопрос пока не было, но девушка твердо поняла одно: она непреодолимо хотела встретиться с этим человеком лично, чтобы увидеть его глаза. Картинка с экрана монитора сработала словно разряд дефибриллятора и Ведяева внутренне вздрогнула. Она очень хорошо помнила, о чем была та последняя статья, которую она читала об Алмазове. И теперь этот эмоциональный фон статьи никак не вязался с тем, что только что увидела Вита.

С экрана на нее смотрел хмурый взгляд Бориса Алмазова. Было видно, что его сфотографировали в тот момент, когда он что-то явно изучал в руках и внезапно отвлекся, чтобы посмотреть на кого-то, кто стоял перед ним, но на некотором отдалении. Виталия понимала, что в момент, когда глаза Алмазова оторвались от объекта в руках и только-только соприкоснулись с объектом, стоящим перед ним, Борис Геннадьевич еще был в своих мыслях. Он еще был всецело погружен в изучение того, что не захотел взять в кадр фотограф. И ему, Алмазову, крайне не хотелось отрываться от изучения этого объекта. Отсюда и вышел этот взгляд из под лобья, который в контексте статьи становился злым, колючим, ненавидящим и пронзительно холодным.

Вита присмотрелась к изображению и увидела ту самую уже знакомую вселенскую усталость и желание скорее уединиться. Просто остаться одному, с самим собой. Потому что больше ему, Алмазову, было не с кем разделить самого себя. Совсем не с кем. Не было рядом с ним того или той, кому он мог открыться. Просто быть собой.

Девушка смотрела на фотографию и внутри нее что-то происходило. Какой-то глубинный переворот. Она никак не могла понять отчего вышло так, что в этом человеке, который делает столько добра, все видят только то, что видят? Неужели никто не хочет замечать то, что он сделал для других? Неужели никто не хочет видеть то, что он, выкупая заводы в свою единоличную собственность, тем самым давал им вторую жизнь? Ведь ни один из этих заводов не прекратил свое существование, ведь ни один из них не стал торговым центром или чем-то еще, нет. Алмазов вдыхал жизнь в умирающее предприятие, создавал новые рабочие места, наполнял жизнь людей смыслом. И многим воротилам это не нравилось и многие приходили к нему, чтобы отнять. И он, Алмазов, показывал им на дверь.

Да, теперь Ведяева видела, что та особая жестокость, о которой все говорили, позволяла Борису Геннадьевичу Алмазову отстаивать свои интересы. Но ведь эта жестокость, если она вообще была, всегда направлена исключительно в адрес тех, кто сделал ему больно. А не будь их, неизвестно как бы сложилась его жизнь. И тем не менее, для чего-то он, Алмазов, прячет те благие дела, за которыми стоит он. Прячет так, что найти невозможно. Неужели в его мире все должно быть расценено вот так? Неужели ему, действительно, нужно, чтобы о нем не знали хорошего?

Глядя на эту случайную, но такую ценную для фотографа фотографию, Вита задумалась. Как часто бывает так, что люди, бросая взгляд со стороны, переворачивают факты, переиначивают события и даже одно и то же начинает играть совсем иначе, приобретая полярный оттенок? Как часто добрый и совершенно беззлобный поступок начинает обретать совсем иной контекст? И почему людей больше впечатляет именно наличие негативного окраса в деле, а не позитивная и радостная суть? Ну вот как такое возможно? Для чего?!

И больше всего Виталию удивляло другое. Она нередко встречала людей, которых незаслуженно оклеветали и обвинили в чем-то. И эти люди заказывали оправдательные статьи, делали публичные заявления, защищали себя хоть как-то. Алмазов же не делал ничего. Ни-че-го! Он словно не желал никому ничего доказывать и опровергать. Он был осыпан грязью и закидан камнями, но ничего не делал для того, чтобы очистить свое имя.

Он словно игнорировал все то, что было ему приписано и вменено. Вел себя так, будто его это не касается. Не опровергал и не подтверждал. Просто жил и делал свое дело. И этот факт рождал рой сомнений в реальности того, что Вита увидела в полях событий.

И это тоже заставляло Ведяеву присмотреться к нему еще более пристально. Будоражило ее воображение и любопытство. Провоцировало сделать шаг ближе к этому страшному по всем внешним меркам и отзывам человеку. Вита смотрела на фотографию, которая по всем параметрам должна была вызывать у людей трепет и внутренний протест, смешанные со злостью, ненавистью и завистью. Она же, глядя на нее, улыбалась какой-то доброй и мягкой внутренней улыбкой. Она смотрела на изображение и видела в нем другого Алмазова. Такого, каким его, возможно, видели его жена и дочь.

Но время интуитивного восприятия прошло и в силу вступила вторая часть миропонимания Виталии Ведяевой. Рациональное мышление, коим обладала Виталия, стремительно и властно вошло в сознание и расположилось в самом комфортном для него положении. Эта часть, словно стройная и высокая леди, войдя в помещение, сразу же завладела всеобщим вниманием и потребовала беспрекословного подчинения ей всего и вся. Она тут же разложила все по-своему, внеся в рассказ интуитивного восприятия рациональное зерно.

Да, Виталия прекрасно понимала, что все то, что она увидела, могло быть простой ширмой в пространстве вариантов. Что это все могло быть соткано из фальшивых картинок, созданных чьей-то профессиональной рукой, чьим-то разумом и фантазией по заказу все того же самого Алмазова. Что все это могло не иметь абсолютно никакой связи с объективной реальностью и, что люди такого уровня легко могут заказать и даже взять в полное личное распоряжение на постоянной основе мага, который будет создавать вокруг них постоянный нужный информационный фон. С такими ширмами Ведяева уже встречалась и это было вполне рационально объяснимо. Любой человек такого уровня понимает, что вся сила не во внешнем, не в том, что видно, а в том, что стоит за этим всем и то, что скрыто от глаз. И вот это сокрытое и нужно защищать.

И тут же радужная картинка стала приобретать иной оттенок, но не поблекла совсем. Рациональное зерно внесло свою лепту, но не смогло окончательно затмить то, что увидела и прочувствовала Виталия в момент прикосновения к информационному потоку. Да и потом, ни один маг не умеет так точно лепить ширму, чтобы ее нельзя было бы вскрыть именно там, где была она, Вита. Ведь ширму создают для интуитивного восприятия человека теми, кто стоит перед ними, кто смотрит на него, кто говорит с ним. Эта ширма позволяет закрыть человека от считывания информации, скрывает факты из его биографии. Более того, в нее вносятся события вымышленные и ложные для того, чтобы сбить со следа наблюдателя. Однако, все это создается в здесь и в этом пространстве, для вполне осязаемой задачи.

То место, где Вита почерпнула знания об объекте, работает иначе. Мало кто из людей мог, как она, войти в пространство истинной информации и взять данные оттуда в полном объеме. А раз таких мало, то и смысл так погружаться не велик. И тем не менее, такие, как она, Вита, существовали. И таких, как она, могли использовать такие, как Алмазов. Или против таких, как Алмазов. И тогда создание ширм на глубинном уровне начинало обретать смысл.

Все эти мысли и размышления вели Ведяеву к одному-единственному умозаключению и единственно верному, на ее взгляд, решению – ей нужно было во что бы то ни стало встретиться с Алмазовым лично. И тогда, находясь рядом с ним, в одном кабинете, она сможет почувствовать его настоящего. Даже если в этом кабинете будет сотенная толпа людей, она сможет ощутить его настоящего, выделить даже из миллиона мыслей других людей ту его исконную суть, которая есть в нем. И тогда… Тогда она, Вита, поймет кто он есть. И ее мир обретет былую твердость и основу.

Утро Бориса Геннадьевича Алмазова началось в пять утра. Великий миф и заблуждение основной массы человечества состоит в том, что богатство равно делай, что хочешь. Мол, можно валяться в кровати до обеда, потом лениво пойти в бассейн, неторопливо пообедать, встретиться с кем-то, кто тебе приятен и кого ты сам выбрал, и снова на отдых. И нет там ничего того, что омрачало бы тебе жизнь или вносило смуту в твое прекрасное времяпрепровождение.

В концепции Алмазова все было несколько иначе. Богатство равно делай, что до́лжно и к чему испытываешь истинную страсть и любовь. До́лжно – потому как не все и не всегда в бизнесе все идет так, как хочется тебе. И есть в буднях бизнесмена моменты, которые отнюдь не из приятных и у каждого они свои. Любовь и страсть же в бизнесе, по мнению Алмазова, играли одну из ключевых ролей. Если нет страсти и любви к делу, долго ты не протянешь, не выдержишь нагрузки, натиска со всех сторон, накала эмоций. Не справится психика с давлением извне и только сильная любовь к процессу способна свершать чудеса того, что ты встаешь и идешь туда, где больно, сложно, трудно. Так сложилось, что Алмазов любил дисциплину во всем и потому его ранний подъем в пять утра был нормой. Как этот подъем был нормой и для всех тех, с кем он имел дело.

Борис Геннадьевич усвоил с ранних лет, что для достижения успеха нужна не только железная хватка, но в бо́льшей степени здесь нужна настойчивость, упертость, способность не пасовать в сложный момент, выдержка и суровая дисциплина.

Дисциплина во всем. Если ты не можешь организовать самого себя, то ты не можешь организовать никого. Если ты позволяешь себе расклеиться или сникнуть, если можешь позволить себе слабость, проявление эмоций в самый неподходящий момент, то ты не имеешь права требовать от других стойкости и выдержки. А если ты не требуешь, то тебе этого и не дадут. Тогда не будет сделано то, что сделать нужно непременно. И не просто сделать, не так, как получится, а вопреки всему, не смотря, ни на что.

Алмазов понимал, что быть требовательным к окружающим для построения империи – норма. Что, если ты не задаешь некий стандарт, то подчиненные воспринимают все так, как им хочется и в результате ты получаешь нечто расплывчатое, абстрактное, аморфное. И этот результат зачастую вовсе не то, что виделось тебе. Посему, Борис Алмазов диктовал все правила игры так, что ни один сотрудник не мог их трактовать как- то по-своему, иначе. Все его распоряжения были жестки, беспрекословны и предельно лаконичны. При этом, требуя от других, Алмазов требовал и от себя самого, показывая на себе образец стойкости и выдержки. Ты пример во всем и в том твоя ответственность перед другими и еще больше – перед собой. И в том твоя беда.

Борис Геннадьевич относил себя к людям, которые являются скалой, монолитом, основой. В глазах других он был тем, кто никогда не дрогнет какой бы ни была ситуация.

Он был стоек и непреклонен. Если он что-то решил, его не мог переубедить никто. Если сам Алмазов выстроил для себя какую-то цель, то он ее достигнет. Это знали все. И с этим считались. Нет, это не значило, что все переговоры, в которых участвовал Алмазов, заканчивались быстро. Оппоненты, зная темперамент Алмазова и его принципы, словно соревновались в том, кто же сможет опрокинуть стойкого бизнесмена. И самые крупные акулы норовили вытянуть за стол переговоров именно главу всей Алмазовской империи, игнорируя всех его матерых переговорщиков.

Это понимал и Алмазов. И потому шел на каждую встречу, как усталый витязь на сражение с теми, кто решил вдруг проверить его силушку богатырскую. Зайдет в огромную переговорную своей империи, раскидает всех, как детей малых, и вновь уйдет в недра своего небольшого, по его собственным меркам, государства. Встречался и вел переговоры Алмазов исключительно только на своей территории. Считая: им же надо, вот пусть и едут. И это было справедливо. И все ехали. Ехали не столько для того, чтобы совершить сделку, а сколько посмотреть, как же выглядит его овеянная легендами обитель изнутри. И верно ли говорят, что на завтрак лютый правитель ест младенцев, запивая кровью девственниц.

Алмазов усмехнулся. Такую легенду впервые он услышал десять лет назад, когда к нему пожаловал глава одного из крупнейших холдингов. Пожаловал, да и ушел ни с чем. Не сумел емко аргументировать для чего вдруг ему нужно, чтобы Алмазовская империя заключила с ним договор на грабительских для Алмазова условиях. К слову, договор был в тот день заключен, но условия были совсем не те, что были изначально выдвинуты Борису Геннадьевичу. Ой, не те. Видимо, для того, чтобы уж совсем не выглядеть бледно в глазах сочувствующей элиты, и была придумана эта красочная история.

Борис Алмазов не злился и не расстраивался из-за таких историй. Он на них не реагировал. Зачем? Собака лает, караван идет, считал он. Кто является человеком адекватным, кто владеет своим умом хотя бы на малую толику, тот и так поймет где истина, а где бред несусветный. А ежели человеку отличить правду от бредятины сложно, то стоит ли тогда с таким и дело иметь? Пусть лучше он сам его, Алмазова, сторонится, веря в домыслы и россказни идиотов. Алмазову таких было не жалко. Он очень ценил свое время и потому старался максимально тратить его только на те встречи, которые были достойны его внимания.

Вот и сегодня, Борис Геннадьевич встал рано не только потому, что привык спать по три-четыре часа. В его сегодняшнем расписании была встреча, которая с одной стороны его не удивила, с другой стороны несколько озадачила. К последнему не было никаких предпосылок, ибо на встречу к нему записалась обычная журналистка. Не она первая и не она последняя, кто рвался взять интервью от самого Алмазова.

Как же! Журналы и газеты должны были давно отстегивать ему немалый гонорар за жареные факты из его биографии. Почитать издания хоть желтой прессы, хоть достаточно известные и именитые, так в нем, Алмазове, вообще ничего святого не было. Нет, откровенную чернь они писать боялись, но покусывать из-за угла им его не мешал никто. Да и некогда было Борису Геннадьевичу отстаивать свое честное имя. Когда работать, ежели все время отмахиваться от комаров и гнуса?

И все же, когда Борис Алмазов прочитал в графе предстоящих встреч имя Виталии Андреевны Ведяевой, сердце его странным образом екнуло. Нет, ни фамилия, ни имя были ему не знакомы и даже не на слуху. В его окружении людей с такой фамилией не было. Акулами пера же Алмазов не интересовался совсем и потому не знал в этой сфере никого. Даже тех, кто некогда писал на него громкие заявления, он вспоминал только при личном контакте. Память в Бориса Геннадьевича была цепкая и на лица, и на факты, но отслеживать перемещения каждого в сфере, которая тебе чужда, никакого времени не хватит.

С минуту Борис Геннадьевич Алмазов смотрел на запись в журнале, пытаясь понять, что ему сейчас желает передать его внутреннее чутье. Прислушивался и никак не мог уловить суть послания. Словно тот самый глубинный смысл от него ускользал, теряясь за строками в журнале. Привыкший доверять своему чутью, Борис Алмазов понимал, что к этой встрече ему нужно быть готовым особенно. Посему, повернувшись к своему личному помощнику, он коротко приказал:

– Завтра к пяти утра краткое досье на Ведяеву. Биография, заслуги, факты, специфика статей.

Дисциплина и беспрекословное выполнение задач – вот что отличало сотрудников империи Алмазова от всех остальных. В его структурах за место держались, потому как он давал своим сотрудникам бонусы и льготы. Он ввел в систему оплаты труда такие показатели KPI, которые наглядно иллюстрировали достижения каждого и позволяли оперативно перемещать кадры по карьерной лестнице при необходимости. От него редко уходили, но, если человек из структуры империи Алмазова внезапно переезжал и искал работу, ему не составляло труда найти ее, едва работодатели узнавали о том, где он трудился до этого. Все это давало Борису Геннадьевичу железную уверенность в том, что едва он откроет глаза утром, на его персональном компьютере уже будет полноценное досье на журналистку Ведяеву. Так и случилось.

Проснувшись, Борис Геннадьевич тут же встал с кровати, накинул на себя халат и вышел из спальни. У дверей его уже ждала Анна со стаканом воды с выжатым в нее соком лимона. Пожелав девушке доброго утра, Борис Алмазов залпом осушил стакан, поставил его на поднос и направился в сторону бассейна. Повесив халат на вешалку в душевой, Алмазов повернул кран и из большой лейки хлынула ледяная вода.

Стоя под струями, Борис ни о чем не думал. Это было прекрасное время, когда его голова была абсолютно свободна ото всего. Время, когда он, Борис, был собой, наедине с собой и предоставлен сам себе. Все остальное время, даже во сне, Борису Алмазову казалось, что он ведет двойную игру, спрятавшись под личину сильного человека. В принципе, он таковым и являлся. Но каждому даже самому сильному человеку рано или поздно очень хочется быть просто человеком, оставаясь наедине с теми, кто дорог.

Алмазов таковых не имел и посему с некоторых пор его личную слабость он разделял с ледяными струями воды утреннего душа.

После душа, Борис Геннадьевич вышел к бассейну и тут же нырнул. Тренированное тело умело вошло в толщу воды и какое-то время Алмазов плыл под водой. После ледяного душа, вода в бассейне показалась теплой, как парное молоко. В свои сорок девять лет он старался сохранять себя в идеальной форме, следил за своим рационом и режимом питания и сна, а так же равномерно распределял физические нагрузки. Плавание в бассейне, как и занятие спортом, были каждодневным ритуалом Алмазова.

Сделав десять заплывов туда и обратно на пятидесяти метровой дорожке бассейна, Борис вышел из воды. Его уже ждала та самая Анна, держа в руках огромное махровое полотенце. Алмазов принял его с улыбкой и прошел в сторону душевой. Теперь пришло время стоять под теплыми струями воды, постепенно настраиваясь на рабочий процесс.

Закончив с водными процедурами и полностью приведя себя в порядок, Борис вышел в огромную залитую теплым ненавязчивым светом гостиную. В шесть утра в сентябре еще не рассвело, а Борис очень любил мягкий естественный свет, имитирующий лучи восходящего солнца и потому дизайнерам пришлось не дюже попотеть, чтобы воссоздать в световом решении все великолепие рассвета. Большой стол уже был накрыт белоснежной скатертью, а на столе стояли приборы. Завтракал Борис просто. Он любил обычную кашу на воде и непременно свежий чай. Кофе по утрам Алмазов пил редко, предпочитая изысканные сорта чая, которые привозили ему лично.

За завтраком ни слова о делах. Это было еще одно непреложное правило Алмазова. Более того, бизнесмен приучил прислугу хранить полное молчание во время всего утреннего ритуала и только он, сам Алмазов, мог позволить себе нарушить тишину. И только с его, Алмазова, разрешения могли нарушить эту тишину другие. Такие жесткие правила позволяли Борису быть наедине с собой максимально долго. Это единение помогало находить ответы на вопросы, которые требовали ответа, находить решения для стоящих перед ним задач.

Было и еще одно правило, которое неукоснительно соблюдалось. Везде – в гостиной за столом, в спальне на прикроватном столике, в бассейне, в ванной комнате и даже в душе – были разложены абсолютно чистые блокноты с остро заточенным карандашом. Правило все записывать Борис ввел для себя с малолетства. Едва к нему приходила мысль, он тут же ее фиксировал на бумаге. Именно от руки. Именно сразу, как только пришла. Посему в каждом месте, где бы он ни был, у каждого из членов обслуживающего персонала, у каждого работника его империи и даже у водителя, был с собой блокнот и карандаш. Потому как никто никогда не мог знать заранее где и когда Алмазову может прийти в голову внезапная идея.

А идеи приходили часто. Чему Борис Геннадьевич, как казалось всем окружающим, был несказанно рад. Именно эти внезапные идеи давали новые и новые толчки для развития его бизнеса. Именно эти идеи и привели его туда, где он пребывал ныне. Об этом знали все и понимали необходимость наличия блокнотов.

Едва мысль была записана, Борис Алмазов отрывал листок и передавал архивариусу. Или же это делал кто-то из прислуги. Но факт передачи листка архивариусу был неизменным. Эта должность была введена Алмазовым давно и имела особый статус. Архивариус Алмазова был с ним уже больше двадцати лет, еще когда тот был сопливым мальчишкой по меркам воротил того времени. Стал им тот, кто поверил в идеи будущего владельца своей империи. Тот, кто просто стал преданным слугой Алмазова, после того, как тот спас ему жизнь.

Алмазов не любил вспоминать об этом случае и не предавал ему того значения, какое придавал его покорный слуга. Более того, Борис много лет отмахивался от верной тени, которая была с ним рядом и закрывала его ото всех невзгод. Это продолжалось долго, пока однажды Алмазов не сдался. Сдался после того, как однажды к нему пришел тот самый будущий архивариус и принес пухлую тетрадь, где аккуратно были подклеены и датированы все-все листки с записями Алмазова.

Ошеломленный Борис листал страницы с вклеенными листками и не верил своим глазам. Только тогда он понял сколько информации он разбрасывал вокруг себя, забывая листки в кафе, на стоянках, за столом во время завтрака, где угодно. Он понял, что очень многое он просто забывал забрать, а потом, когда листок был не у него, считал его утраченным. Там и тогда его глаза оторвались от листов и взгляды будущего управленца и будущего архивариуса пересеклись. И именно тогда Алмазов сделал одно из самых сильных своих решений: он ввел должность архивариуса.