Королева Лазурного берега

– Тогда позволь мне… просто остаться до утра, – попросил он, и его губы дрогнули. – Не как победителю. Как проигравшему, который просит передышки. Одну ночь передышки.

Эммануэль молча смотрела на него, видя не дипломата или любовника, а сломанную мужскую гордость, которая наконец сложила оружие. Её пальцы мягко сомкнулись на его запястье, чувствуя под кожей учащённый пульс.

– D’accord, – согласилась она с видом капризной богини, снисходящей до смертного. – Одна ночь. Ветер может задержаться. Но помни, – её палец, прохладный и уверенный, лёг на его губы, – я уже не та простушка, что верила в сказки. Но и до вязания крестиком в Ницце мне, слава богу, ещё далеко.

Она отвела руку, позволив пальцам скользнуть по линии его подбородка, прежде чем отступить на шаг, создавая дистанцию, наполненную обещанием и расчётом.

– А пока ты здесь… Подумай, что можно сделать, чтобы мы могли остаться в Сен-Тропе на лето. – Голос её стал томным, вкрадчивым, будто она делилась самой сокровенной тайной. – Ведь это так важно для детей… для их света. Ты же видел, какие люди тут обитают? – Она многозначительно приподняла бровь, напоминая ему о случайной встрече Мишель. – Они вращаются в ином круге, Омар. И я хочу, чтобы мои дети дышали этим воздухом. Воздухом возможностей.

Она произнесла это с такой лёгкой, почти невесомой грустью, что это было куда убедительнее любой просьбы. Это была не просьба. Это была картина, которую она нарисовала для него, – картина будущего, где он мог быть благодетелем, почти что божеством, определяющим судьбу, но не более.

Омар смотрел на неё, и в его глазах читалось не просто желание, но и обретение цели. Её показная слабость, её «беспомощность» давали его силе и его деньгам направление. Оправдание.

– Всё, что нужно, я сделаю, – прозвучало его обещание, низкое и твёрдое, лишённое теперь и тени сомнений.

Эммануэль ответила ему медленной, победоносной улыбкой. Не благодарной, а скорее удовлетворённой.

– Я знала, что могу положиться на твою… щедрость, – прошептала она, беря его за руку и направляясь к спальне. Её шаги были беззвучны на каменном полу, а в глазах плескалось не страсть, а холодноватое торжество. Поле было её, и игра только начиналась.

Глава 6

Уже под утро Мишель проснулась от крика петухов за окном. Их перекличка, резкая и деревенская, напоминала о том, что Сен-Тропе – это, как ни крути, деревня. Та самая провансальская деревушка, что летом превращалась в шумный, яркий карнавал, а зимой засыпала тихим, благоухающим розмарином сном, и в это время петухам была дана полная свобода на их древнюю, бессменную перекличку.

Мишель протерла глаза и, ещё не до конца проснувшись, прошлёпала босыми ногами из комнаты в уборную.

Путь туда пролегал через спальню матери. Дверь была приоткрыта и манила тайной ночного мира взрослых. Мишель замедлила шаг и осторожно, затаив дыхание, заглянула внутрь.

Свет утра, пробивавшийся сквозь жалюзи, рассекал полумрак комнаты серебряными лезвиями. И в этом призрачном свете, на огромной королевской кровати под балдахином, лежала её мать. Эммануэль.

Вот она – та самая женщина, чья тень затмевала собой весь мир Мишель. Та, чьи ухажёры приносили еду и писали страстные записки. Та, ради которой пели гитары на вилле до утра.

Она спала на спине, в белом пеньюаре из тончайшего батиста, который на свету просвечивал, обрисовывая знакомый, пышный силуэт. Тот самый, что сводил с ума повара Гаспара. Распущенные тёмные волосы волнами струились по подушке, создавая ореол нимфы. Одна рука, с изящно откинутой кистью, белела на простыне; другая была закинута за голову, от чего линия груди, той самой, в которой Гаспар увидел «спелые дыни», выгибалась под уверенной, плавной дугой. Её лицо, обычно оживлённое смехом или гримасой лёгкого раздражения, сейчас было абсолютно спокойным.

Глядя на это белоснежное кружево из плоти, на идеальные черты, подсвеченные луной, Мишель понимала теперь, почему все мужчины от неё без ума. Она была совершенна даже по её детским меркам. Но не как мать, а как богиня. Та, что сошла с обложки журнала или с киноэкрана. И если бы её кто-то попросил нарисовать богиню, она бы, не задумываясь, нарисовала свою мать.

Будто магнитом, этот образ втянул её в комнату, заставив опуститься на колени у кровати. Ревность, злость, обида – всё это исчезло, испарилось в ночной прохладе. Их место заняло почтительное, благоговейное почитание. Нет, не любовь ребёнка, жаждущего ласки, а трепетное уважение служительницы к божеству. Она была безупречна. И в этой безупречности не было ничего материнского, того, что говорило бы «вот она, моя мать, прижми меня к себе, заштопай носки, причеши волосы». Нет. Ей хотелось только любоваться. Ей хотелось обладать этой красотой, как обладают драгоценностью. Ей хотелось подражать, зная, что это невозможно.

Мишель осторожно, боясь разбудить, взяла её руку. Рука была тёплой, живой, и от этого соприкосновения с живым совершенством по спине у девочки пробежали мурашки. Этот жест был не дочерним, а скорее ритуалом поклонения.

Она глубоко вздохнула. Так себя, наверное, чувствовал гадкий утёнок, которому довелось увидеть прекрасного лебедя и понять, что ему никогда, никогда не суждено стать таким же. Это было не унизительно, а горько и торжественно одновременно. Она сидела на коленях перед спящей богиней, зная, что утро всё расставит по местам, но в этой тихой ночной минуте она могла позволить себе просто поклоняться.

Её взгляд, привыкший к полумраку, скользнул дальше – и сердце её остановилось.

Позади матери, в глубине кровати, она различила тёмный силуэт мужчины, чья чёрная кожа сливалась с тенями, так что видна была лишь глянцевая фактура плеча и мощной руки. И эта рука, тяжёлая и уверенная, лежала на бедре богини, словно живое ожерелье из чёрного янтаря. Её пальцы слегка сжимали белоснежный батист пеньюара, утверждая своё право на обладание.

Мишель отшатнулась в немом испуге, вжавшись в пол. Рядом с матерью лежал мужчина, чёрный как сама ночь Сен-Тропе. Он контрастировал с её белым телом так резко и так гармонично, как контрастируют свет и тьма на полотне старого мастера. Он не был просто рядом. Он будто был её тенью – но тенью живой, не повторяющей, а ограняющей хрупкий алмаз её тела своей первозданной, дикой мощью. Он был рамкой, которая делала картину совершенной и оттого ещё более недосягаемой.

Это был тот самый чернокожий мужчина с безупречной белой улыбкой, что так заразительно смеялся сегодня, флиртуя с Эммануэль в клубе. Мишель, хорошо знавшая нрав своей матери, с самого начала предполагала, что он окажется в её постели. Но увидеть это было совсем иным делом.

Она задержала дыхание и, повинуясь жгучему любопытству, на цыпочках приподнялась над кроватью, пытаясь разглядеть мужчину. Глаза, окончательно привыкшие к полумраку, выхватили его силуэт во всех деталях.

Он был полной противоположностью хрупкой и белой богине. Грубая, отточенная мощь его плеч, широкая грудная клетка, на которой играли тени – всё в нём дышало силой, первозданной и волнующей. Он лежал, уткнувшись лицом в волосы матери, прижавшись к её бедру с безмятежностью и доверием верного пса.

Он пошевелился во сне, и в страхе Мишель вновь прижалась к полу. Грубый ворс персидского ковра щекотал её нежную кожу, посылая по телу мурашки леденящего страха. Сердце колотилось так громко, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и выдаст её с головой. Она зажмурилась, ожидая, что сейчас над ней нависнет тень, раздастся низкий голос…

Но всё оставалось спокойным. Петухи за окном продолжали свою деревенскую перекличку, а света за окном прибавилось, окрашивая комнату в перламутровые тона. Тишина была звенящей, нарушаемая лишь ровным дыханием спящих.

В её голове боролись два желания. Первое – тихонько, как мышь, отползти из этого будуара богини и демона туда, куда она изначально и намеревалась – в уборную. Но второе желание было сильнее. Оно было её сутью. Наплевав на все страхи, совать голову в пекло. Подсмотреть, подслушать, узнать то, что от неё скрывают. Это она умела и это она любила больше всего на свете. Именно это стремление заставляло её приставать к незнакомцам на пляже, флиртова́ть с Жаном, коллекционируя, как и мать, острые ощущения. Она поднялась на цыпочки, вытягивая голову, рассматривая спящих полубогов.

Но в этот миг за окном прокричал самый отчаянный петух, и луч восходящего солнца, пробившись сквозь щель в жалюзи, ударил мужчине в лицо. Он поморщился, не открывая глаз, а Мишель упала на ковёр и бесшумно проскользнула к выходу.

Забежав в уборную, Мишель шумно вздохнула, забыв, что совсем не дышала всё это время. Воздух заполнил лёгкие, прохладный и реальный. Хлопнув крышкой, она уселась и наконец расслабилась. Ничего страшного не произошло. Пол не разверзся под ногами, мир не треснул пополам.

Она встала, подошла к раковине и плеснула холодной воды на лицо. Капли скатились по коже, как слёзы облегчения. Она подняла взгляд на зеркало, откуда на неё смотрела испуганная девочка, растрёпанная и с большими блестящими глазами. Сон совсем пропал, и страшно захотелось чего-нибудь вкусненького.

Она осторожно выглянула в коридор. В доме было тихо. Только петухи где-то за забором продолжали свои попытки поднять с постелей обитателей вилл. Мишель на цыпочках прошмыгнула по холодному полу мимо спальни Эммануэль, отметив про себя, что дверь оказалась закрыта. «Значит, кто-то всё-таки проснулся», – похолодело у неё в груди. Она остановилась как вкопанная, не зная, что делать дальше. Сердце готово было вновь убежать в пятки, но шум за спиной заставил её вздрогнуть. Она обернулась.

Мужчина. Огромная чёрная тень в предрассветном сумраке, заполнявшая собой всё пространство за барной стойкой. Увидев Мишель, застывшую на пороге, он улыбнулся и спросил с тем самым очаровательным акцентом, с которым днём охмурял её мать:

– Ты чего не спишь, полуночница?

Голос его был густым, пропитанным сном, и от этого звука по спине Мишель пробежали знакомые мурашки. Она была поймана. Не в спальне, а здесь, на нейтральной территории, и это было в тысячу раз страшнее.

Это состояние было ей знакомо. Она не раз попадала в ситуации, из которых приходилось выпутываться, а выкручиваться она умела виртуозно и знала: лучшая защита – это нападение. Страх сменился азартом. Теперь мяч был на её стороне, а кухня – её поле. Это её крепость, её кофе и её правила.

Поэтому, собравшись с духом, она пошла в атаку.

– А вы почему не спите? – парировала она, подражая его хрипотце. – Гремите тут кастрюлями, как у себя дома. Хозяевам спать не даёте.

Она сделала маленький шаг к нему, демонстрируя свою территориальность. Её глаза, ещё несколько минут назад полные трепета, теперь с вызовом смотрели на него. Она играла наглую и независимую девочку, зная, что это самый надёжный щит. Это был рискованный блеф, но именно в таких играх она чувствовала себя живой. Теперь уже его очередь было решать, как реагировать на эту внезапную перемену ролей.

Но что-то пошло не так. Незнакомец сам был не промах, и в этой своей невозмутимости он кого-то смутно напоминал. Будто встретились в одном месте наконец яблоко и яблоня.

– Культурные люди не шастают по ночам в спальни к взрослым, – парировал он и бесцеремонно прошёл к холодильнику, отчего Мишель пришлось резко отпрыгнуть и подвинуться.

– Молоко есть? – спросил он, заглядывая в холодильник.

Всё было настолько естественно и буднично – его движения, этот бытовой жест, – что вся надутая храбрость Мишель мгновенно сдулась, как проколотый шарик. А прямое упоминание её тайного визита и вовсе выбило её из колеи. Она была разоблачена, причём без всякого скандала, легко и буднично.

– Ничего я не шастаю, – буркнула она, покраснев до корней волос, и принялась помогать ему искать в холодильнике молоко.

Теперь они вдвоём занимались общим делом в тесном пространстве, и её королевство было завоевано в одно мгновение.

– Идиотские петухи, – улыбнулся он всеми своими белоснежными зубами на смуглом лице. – Будто и не богемная столица, а пригород Марракеша. Спать не дают.

Он взглянул на Мишель в ожидании подтверждения. Та кивнула, чувствуя, как камень сваливается с души. Предложенное алиби ей идеально подошло, а значит, разговор можно было вести на равных. Он не упоминает про спальню, а она не делает из него врага. Так и есть: это всё проклятые петухи заставили их встретиться в пять утра у холодильника.

– Да, – хрипло согласилась она. – Ужасно кричат.

Не найдя молока, они наконец вынырнули из чрева холодильника, и Мишель рискнула посмотреть на мужчину прямо, уже без страха и вызова. Уголок её рта дрогнул в слабой, ответной улыбке.

– Ты бывала в Марокко? – спросил мужчина, явно не намереваясь прекращать диалог. – У нас очень красиво. У меня большой дом тоже на берегу моря, только там по другую сторону. – Он махнул рукой куда-то туда, за окно.

Мишель окончательно взяла себя в руки. Первый испуг прошёл, и теперь её любопытство, её главный двигатель, снова заработало на полную мощность. Она понимала, что этот мужчина затеял этот странный разговор в пять утра не просто так.

– Нет, не бывала, – ответила она, глядя на него с тем же изучающим интересом, с каким разглядывала его спящим. – Мама говорит, что это далеко и пыльно и там все ездят на верблюдах.

Она облокотилась на холодильник спиной. Холодный металл впился в лопатки, заряжая дерзостью. Взгляд её, тёмный и блестящий, скользнул по нему с вызовом.

– У тебя есть верблюд?

Мужчина расхохотался, перекрывая своим заразительным смехом крики петухов. Солнце окончательно встало.

– Верблюд? – переспросил Омар, и его смех стих, сменившись лукавой, задумчивой улыбкой. Он откинулся на спинку кухонного стула, и дерево тихо заскрипело под его весом. – У меня их, считай, целый караван. Но не для того, чтобы ездить. Они просто гуляют у меня в саду, жуют кактусы и смотрят на море такими мудрыми глазами, будто знают все секреты пустыни. Один даже избаловался – пьет только воду из серебряного ведра.

Он сделал паузу, наблюдая, как в глазах Мишель вспыхивает то самое сочетание недоверия и жадного любопытства, которое он уже успел отметить в её матери много лет назад.

– Но если серьёзно… – его голос стал тише, интимнее, будто он делился государственной тайной, – у меня есть что получше верблюда. Есть «Мустанг». Шестидесятый год, красный. Он мчится по дорогам Атласа так, что у верблюдов от зависти слюна капает.

Он позволил этому образу – красной вспышки на фоне гор и песка – повиснуть в воздухе. Это была не просто хвастовство. Это был пробный шар, тонкая приманка для воображения девочки, которая ценила «ожидания» выше ракушек.

– А у тебя что есть, полуночница? – спросил он, переводя взгляд на её босые ноги. Вопрос прозвучал без насмешки, с искренним, почти отцовским интересом. – Кроме, конечно, таланта шляться по ночам и задавать неудобные вопросы?

– Ничего я не шляюсь, – буркнула она.

Он, казалось, читал её мысли, и это бесило Мишель. Он видел насквозь её маленькие хитрости, её попытки казаться взрослее, и просто играл с ней, как кот с мышкой. Её только что обретённая уверенность начала таять.

– Было бы на что смотреть! – выпалила она, защищаясь.

Она поняла, что опять попала в ловушку и оправдывается, как провинившийся ребёнок, и решила перейти в контратаку, задав вопрос, который вертелся у неё на языке с момента его появления.

– А ты надолго к нам? Или, как все, до утра?

Этим вопросом она пыталась вернуть себе контроль, напомнив ему (и себе), что он всего лишь временный гость, один из многих в череде ухажёров её матери, в то время как она – постоянная хозяйка этого места.

– Не волнуйся, моя финикийская роза, я тут проездом. Скоро опять в свои пыльные края.

Прозвище, которым её называла только мать, снова прижало девочку к холодильнику. Незнакомец раз за разом рушил её барьеры, обнажая и без того уязвимую душу. Того и гляди, назовёт её «дочерью». Она уже хотела выпалить какую-то колкость, чтобы восстановить дистанцию, но Омар подошёл к ней слишком близко.

– Нужно было повидать твою маму, – сказал он просто, и его рука легла ей на голову.

Этот неожиданный, отеческий жест заставил Мишель совсем растеряться.

– Мы с ней давние друзья, – добавил он, гладя её по голове.

– Почему же я вас никогда не видела? – смущённо пролепетала Мишель, подняв глаза.

Её пальчики так сильно впились в холодный край холодильника, что костяшки побелели. Ей ужасно хотелось убежать, но тема, которую затронул незнакомец, заставила её навострить ушки. Это была не просто фраза, а начало истории, которую ей важно было узнать.

– Мы были знакомы ещё до твоего рождения. У нас с ней был головокружительный роман, – продолжил Омар, проводя рукой по её волосам и мягко отстраняя её в сторону.

Мишель инстинктивно потянулась к нему, думая, что поняла, чего он хочет, но он просто отодвинул её, чтобы открыть дверцу холодильника. Теперь к её лицу была обращена его спина, и он продолжал хозяйничать в нём как дома.

– Не сомневаюсь, – обиженно надула губы Мишель. – Маман нравится всем. Даже нашему курьеру Жану и повару Гаспару.

Она сдавала ухажёров матери с иезуитской язвительностью. То, что Омар не заинтересовался ею, всколыхнуло в ней былую, знакомую ревность к всеобщему успеху матери.

Омар рассмеялся, доставая из холодильника джем и масло.

– Да, перед ней не устоит любой мужчина, – весело бросил он ей через плечо, нарочито подогревая её досаду.

– Не любой, – со злостью буркнула Мишель, захлопнув дверь холодильника, отчего тот вдруг заурчал своими железными внутренностями.

Этот диалог всё больше захватывал её. Ей отчаянно хотелось выговориться, хотя бы перед этим незнакомцем, который уже не казался таковым. Он был частью прошлого её матери, загадочным и невероятно притягательным. В его присутствии все её мелкие обиды обретали вес.

– Кто же тот несчастный, который устоял перед её чарами? – удивлённо спросил Омар, намазывая густой джем на тонкий ломтик тоста.

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с дурманящим ароматом кофе. Для Мишель он прозвучал как вызов. Она села на стул, обхватив колени, и смотрела, как мужчина, сняв с огня турку, наливал в чашку чёрный, густой эликсир бодрости. Внутри неё боролись детская обида и горькое желание быть наконец услышанной.

– Мой папа, – тихо, но чётко сказала она. И, словно прорвав плотину, продолжила: – Он не просто устоял. Он ушёл. Когда я была совсем маленькой. Мама говорит, что он испугался. А я думаю… он её просто не любил. По-настоящему.

Она произнесла это с такой горечью, что даже терпкий запах кофе не смог её перебить. Впервые она озвучила эту мысль вслух – не брату, не себе перед сном, а взрослому, да ещё и любовнику матери. В этом признании была и жгучая боль, и странное, щемящее облегчение. Она смотрела на Омара, ожидая насмешки, неловкости или, может быть, понимания.

Тот, до этого безмятежный и весёлый, вдруг сник. Его рука с чашкой замерла на полпути ко рту. Взгляд, только что игривый и смеющийся, устремился в одну точку на кафельной стене, будто искал в ней ответа. Ирония в нём испарилась, обнажив под собой какую-то старую, не заживающую рану.

Он вздохнул, и его густой баритон стал тише, глубже, проникновеннее.

– Понимаешь, когда я встретил твою мать, я был сражён, как и многие, её красотой. И в тот момент я желал только её. – Он развернулся к Мишель, и в его глазах читалось странное смятение, будто он в чём-то оправдывался. – Но она желала большего. Того, что я не мог ей дать.

В Мишель будто что-то перемкнуло. Она хотела всего лишь излить душу, не рассчитывая на такую откровенность, а получилось, что попала в какую-то больную точку, где их истории причудливо сплелись. Волна мыслей подхватила её, собирая недостающие пазлы: его внезапное появление, его тон, полный невысказанной вины, этот странный, почти отеческий интерес. И вот она, затаив дыхание, внезапно осознала. Этот незнакомец, оказавшийся с ней на её кухне в пять утра… Это не просто очередной любовник. Возможно, это…

– Что? – выдохнула она, и её голос прозвучал как шёпот. – Что именно она хотела, а вы не могли дать? Она хотела… ребёнка? Меня?

Омар замер, и его лицо исказила гримаса мучительной нерешительности. Он отставил чашку, его большие ладони легли на столешницу.

– Не всё так просто, маленькая полуночница, – его голос был густым от сдерживаемых эмоций. Он помедлил, подбирая слова, и взгляд его ушёл куда-то вглубь себя.

– Знаешь, на Востоке есть одна старая история. Один сеятель бросил в землю горсть семян и ушел дальше, в поисках новых полей. Он сделал свое дело – подарил семени жизнь. Но семя – это еще не сад. Сад выращивает садовник. Тот, кто поливает его каждый день, кто защищает от сорняков и жаркого солнца, кто терпеливо ждет, когда хрупкий росток станет деревом. Отец… – он посмотрел на нее прямо, и в его глазах не было ни лжи, ни насмешки, – отец – это не тот, кто бросил семя. Отец – это садовник. Тот, кто взял на себя ответственность за чужой росток и растит его в своем сердце.

Он замолчал, дав ей вдохнуть смысл его слов.

– Твоя мать хотела, чтобы я стал садовником. А я… я был всего лишь сеятелем. Ветром, который не может ни обещать, ни оставаться. Я не мог дать ей этого. Дать тебе. И человек, который ушел… возможно, он был таким же ветром. Это не отменяет твоей боли, девочка моя. Но, возможно, это поможет понять – его уход не был знаком того, что ты… что вы с матерью были недостойны сада. Это был знак его собственной природы. И его слабости.

Сады… сеятели… ветер… Мишель слушала и уже ничего не понимала. Раннее утро и эта восточная сказка делали свое дело – сознание расплывалось, как облако, мысль цеплялась за образы, но тонула в их поэтичной глубине. Веки налились свинцом и нежно, неумолимо опускались. Ее глаза, еще несколько минут назад пылавшие азартом и обидой, теперь стали влажными и по-детски беспомощными. Они слипались, задерживая образ этого огромного мужчины, который был то любовником матери, то странным исповедником, то призраком возможного отца.

Отец он или не отец?

Ей надоел этот монолог, который не раскрывал тайн, а всё запутывал. Она хотела простых слов: «Она хотела ребёнка, а я испугался» или «Она хотела, чтобы я бросил жену». Взрослые всегда говорили загадками! Она смотрела на него с вызовом, будто наконец получила возможность предъявить обвинения тому, кто, по её мнению, испортил ей жизнь.

Её вопросы, острые и жгучие, тонули в накатывающей волне усталости, превращаясь в тихий, неразрешимый шёпот на пороге сна. Она могла бы дать ему время топтаться на месте между откровением и ложью, но, чуткая и по-детски прямолинейная, а потому безжалостная, Мишель вдруг поднялась из-за стола. Вся ночная магия, весь азарт битвы рассеялись, уступив место горькому осадку и утренней усталости. Её движение было простым и окончательным.

– Я хочу спать, – просто сказала она, и в этих словах не было ни вызова, ни обиды. Была лишь тотальная утрата интереса к его персоне.

И вышла. Не хлопнув дверью, не бросив взгляд. Просто растворилась в полумраке коридора, оставив за спиной не мужчину, а тень.

Альфа-самца. Дипломата из Марокко, перед которым трепетали чиновники, чей эбеновый посох сводил женщин с ума. Теперь он стоял один, с чашкой остывающего кофе, раздавленный грузом прошлого, который нагнал его и нашёл в самом сердце его временного убежища – в лице девочки, которую он когда-то мог бы назвать своей, но предпочёл оставить, чтобы навсегда остаться в роли дающего, а не просящего.

Глава 7

Майское солнце поднималось над соснами, медленно и неумолимо нагревая безбрежную лазурь моря и золотые пески Пампелона. Воздух, ещё прохладный в тени кипарисов, уже трепетал над раскалённым песком, обещая день, напоенный ароматами смолы, соли и жасмина. Рабочие на пляже, загорелые и молчаливые, как монахи, исполняющие утренний ритуал, расставляли шезлонги и растягивали полосатые навесы. Их движения были размеренными, почти священнодейственными – они не работали, они готовили сцену для очередного акта вечной пьесы под названием «Лето на Лазурном Берегу».

У входа в легендарный «Клуб 55» его молодой, харизматичный владелец владелец Патрис Колмо, в небрежно расстегнутой белоснежной рубахе, с профессиональной серьёзностью дегустатора рассматривал улов в тележке рыбака. Его пальцы, быстрые и точные, щупали жабры дорады, оценивая их рубиновую свежесть, в то время как продавец, коренастый и улыбчивый, с гордостью демонстрировал свой товар.

– Рубиновые, а? – Патрис отпустил жаберные лепестки дорады, и его лицо, обычно невозмутимое, смягчилось одобрительной ухмылкой. – Почти как у мадемуазель Бардо после двух бокалов розового. Беру. И дай мне этих сардин – они сегодня словно отлиты из серебра.