Королева Лазурного берега

– А что показывали сегодня? – участливо спросил Жан-Мишель, устраиваясь рядом.

– Не спрашивай. Если я открою рот – меня вышвырнут из жюри до обеда. Теннесси вчера чуть не устроил драму, когда услышал, как Марио Чекки Гори шептался с Лопесом Санчо после итальянской ленты. Говорят, Марио даже хлопнул его по плечу – а это в наших кругах почти сговор.

Она усмехнулась, затягиваясь сигаретой.

– А сговором тут действительно пахнет. Я чувствую. – она выпустила колечко дыма медленно растворяющееся в лазурной вышине. – Американцы привезли неоднозначный фильм с сильной историей и в «Мажестике» уже спорят: будет скандал или «Пальмовая ветвь».

– Почему? – вскинул бровь Жан-Мишель, влюбленно вглядываясь в напряженное лицо Шарлотты.

– Потому что, несмотря на все эти строгости и правила, мне кажется, исход предрешен. – Она хитро взглянула на него поверх темных стекол.

Тот искренне удивился.

– Ты считаешь, всё куплено?

Шарлотта рассмеялась грудным смехом.

– О нет, мой милый. Не всё так просто. Не всё покупается деньгами. Кое-что покупается умом, тактом и хитростью, и американцы в этот раз работают грамотно.

– Ты про насилие в фильме? Но поговаривают, председатель жюри не терпит насилия на экране. Вряд ли он это оценит.

Шарлотта выпустила дым тонкой струйкой вверх.

– Поэтому дело не в насилии, Жан-Мишель. Насилие – это красная тряпка с помощью которой они привлекают внимание к своему фильму. Им нужна шумиха и они ее уже создают не потратив на это и цента. Это же реклама.

– Ох уж эта реклама, – покачал головой Жан-Мишель. – Когда всё изменилось? Когда искусство стало требовать рекламы?

– Когда? – Шарлотта взглянула на него поверх очков прищурившись от солнца. – Тогда когда ты решил зарабатывать на нем деньги. Искусство это прежде всего товар.

– Посмотри на них, – она кивнула в сторону яхт безмятежно покачивающиеся на рейде, – Сытые безмятежные и скучающие. Думаешь, они приплыли сюда ради искусства? Они приехали сюда за товаром. Им нужны развлечения. И они готовы платить за то, что заставит их удивится. А кино это в первую очередь аттракцион.

Жан-Мишель лениво просеял песок сквозь пальцы.

– Ты сегодня резка, Шарлотта. На тебя так подействовал утренний сеанс?

– На меня подействовало то, что всё превращается в рынок. Раньше мы снимали кино, чтобы нас ненавидели или любили. Теперь – чтобы нас «купили». Дельцы в смокингах выжимают из кадра всё, ради цифр в чековой книжке.

Жан-Мишель наигранно вскинул брови:

– Ого! Наша дива в «Шанель» заговорила как левая радикалка? И что нужно опять подкладывать бомбу под дворец фестивалей?

– Второй раз? Ах брось! Это уже не интересно. – Шарлотта махнула рукой. – В этом сезоне все ждут более интеллектуального скандала. В Мажестик завезли попкорн и все с нетерпением ждут выступления американцев. А это уже чего то стоит. Они заявили о себе не потратив и цента.

Она снова потянулась за пачкой «Мальборо».

– И что теперь? – Жан-Мишель поморщился. – Нам тоже нужно снимать мясо и кровь, чтобы нас заметили?

– Не обязательно, Жан-Мишель. Американцы сняли скучную историю о парне, который сходит с ума от тишины в огромном городе. И приправили ее парой литров крови. Теперь эту историю будут смотреть.

– Тарковскому в «Солярисе» кровь была не нужна, – упрямо заметил Жан-Мишель. – Он заставлял нас смотреть в пустоту без единого выстрела.

– Именно, нас – интеллектуалов! Абсолютному большинству Тарковский с его пустотой не понятен, – Шарлотта выпустила дым вверх, глядя, как он растворяется в синеве. – А американцы снимают для массы и кассы. Но, черт возьми, их фильмы от этого не становятся менее настоящими. Куда честнее, чем половина того, что мы обсуждаем в жюри.

Шарлотта сделала еще затяжку.

– Даже Теннесси с его праведным гневом понимает: если американцы уедут без награды, все скажут, что Канны окончательно превратились в дом престарелых. А он слишком самолюбив, чтобы позволить себе выглядеть старомодным.

– Значит, старик наступит на горло собственной песне?

– Посмотрим, – она медленно выпустила дым. – Но интрига того стоит. Ради этого мы здесь и собрались.

Она затушила окурок, на мгновение задержав пальцы на пепельнице, и вдруг переменилась в лице. Маска члена жюри сползла, оставив просто усталую молодую женщину.

– Ладно, хватит о работе. Ты-то как?

Жан-Мишель наклонился к ней дотронувшись до ее руки.

– Вспоминаю, как я вообще рискнул к тебе подойти. Ты на экране такая ледяная, будто тебя только что высекли из куска мрамора. Если бы не твой муж и та нелепая вечеринка…

– Брайан сам виноват, – Шарлотта усмехнулась, и в уголках её глаз собрались лукавые морщинки. – Он так усердно нас знакомил, что я подумала: «Черт возьми, какой симпатичный мальчик с глазами как озера».

Она протянула руку и коротко, почти по-хозяйски сжала его запястье. Он вспомнил номер в «Рафаэль» где лунный свет падал на паркет, и её рот, исследовавший его тело с какой-то почти научной, пугающей дотошностью.

– Помнишь, я включал тебе свои записи, – сказал он, глядя на её тонкие пальцы. – Ты назвала это «дыханием спящего гиганта».

– Помню. У тебя талант создавать из звуков миры. Это просто потрясающе. А я… я просто кривляюсь в чужих…

Жан-Мишель поспешно накрыл её ладонь своей.

– Ты не кривляешся, Шарлотта. В «Ночном портье» ты вывернула себя наизнанку. Это была… Очень сильная работа.

Она посмотрела на их руки, потом подняла на него взгляд. В нём была усталость человека, который слишком долго смотрел в темноту.

– Иногда, когда выворачиваешь себя наизнанку, потом сложно застегнуть пуговицы обратно.

– Я помогу тебе их застегнуть, – негромко сказал он. – Или расстегнуть. Смотря что тебе будет нужно.

Она придвинулась ближе. Запах её тела смешался с солью и горячим воздухом. Солнце замерло в ложбинке её ключицы, и Жан-Мишель вдруг понял, что готов просидеть так вечность, лишь бы это ленивое, пропитанное табаком и морем мгновение никогда не кончалось.

– Что мы делаем, Жан-Мишель? – её голос был тихим, почти неразличимым за шумом прибоя. – У меня муж в Лондоне. У тебя – жена и ребенок в Париже. Мы как два школьника, которые сбежали с уроков.

– Мы ничего не делаем, Шарлотта. Мы просто есть, – он крепче сжал её ладонь. – Прямо здесь. В этой точке, где песок еще горячий, а завтрашний день кажется чьей-то чужой выдумкой. Давай просто побудем здесь. Без планов и клятв. Будем смеяться, когда ничего не получается. Помнишь, как ты хохотала, когда мой синтезатор выдал тот нелепый звук посреди записи?

Лицо её смягчилось, и она рассмеялась – тем самым низким, грудным смехом, от которого у него по коже пробежали мурашки.

– Да, это было ужасно. Он мычал, как раненое животное из дешевого научно-фантастического кино.

– Вот видишь, – он притянул её руку к своей груди, под тонкую ткань рубашки, чтобы она почувствовала неровный, тяжелый ритм его сердца. – Это и есть правда. Остальное – декорации.

Она замолчала. В этом молчании не было торжественности, только усталость от вечной лжи и внезапное, острое согласие кожи.

– Хорошо, – просто сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Попробуем.

Он наклонился. Их губы встретились в долгом, медленном поцелуе, в котором смешались соль Средиземного моря, горький привкус табака и ток возбуждения на кончиках их переплетенных пальцев.

Внезапно их идиллию нарушил бойкий детский голосок:

– Мадам, Месье, купите ракушку! Она приносит удачу в любви!

Перед ними, словно юная русалка, стояла девочка. Её смуглая кожа, чёрные, как ночь, глаза и дерзкая улыбка были частью этого дикого, языческого пейзажа. В протянутой руке она держала большую шипастую раковину, чей внутренний перламутр отливал розовым и золотым. Рядом, словно верный паж, застыл белокурый мальчик лет семи. Он не смотрел на взрослых – его взгляд был прикован к девочке с обожанием и трепетом. Его худые, бледные плечи, казалось, съёжились от солнца, словно луна при дневном свете. Выцветшие белые шорты болтались на нём, как на вешалке. В его позе читалась полная самоустранённость – он был лишь тенью, молчаливым хранителем их общего «бизнеса».

Жан-Мишель, недовольный вторжением, взглянул на Шарлотту. Та наблюдала за сценой с мягкой, снисходительной улыбкой, в которой читались и материнское тепло, и лёгкая ирония по поводу всего этого пляжного карнавала.

– И почем нынче удача? – спросила она, протягивая к раковине изящную руку с длинными пальцами. Её жест был полон природной грации, даже в разговоре с уличной торговкой.

– Всего десять франков, мадам! – бойко парировала девочка. Её взгляд скользнул по их сцеплённым телам без тени смущения. Она готовилась к торгу, поджав губы и с вызовом глядя на взрослых.

Жан-Мишель, увидев интерес Шарлотты, потянулся к джинсам и вытащил смятые купюры.

– Десять франков за удачу? Это дорого, мадемуазель, – сказал он с улыбкой. – А вдруг она не сработает?

– О, сработает! – уверенно заявила юная торговка, и её глаза блеснули. – Это же ракушка из самого синего моря. Оно шепчет ей все секреты. А тому, кто приложит её к уху, она расскажет все его тайны. Особенно о любви!

Она произнесла это с таким знающим видом, что Шарлотта не выдержала и рассмеялась – её низкий, грудной смех заставил девочку на мгновение смутиться.

– Ну, раз о любви… – Жан-Мишель с деланной серьёзностью протянул десять франков.

Девочка, не глядя, сунула купюры мальчику. Тот с серьёзностью министра финансов бережно спрятал их в карман своих шорт. Его пальцы, тонкие и бледные, на миг коснулись её ладони – быстрый, тайный обмен, полный безмолвного согласия. Сделка завершена.

Они развернулись и умчались по песку – два силуэта на фоне ослепительного дня: она – стремительная и громкая, он – её безмолвное эхо.

Жан-Мишель повернулся к Шарлотте, держа в руках ракушку.

– Ну вот, – сказал он. – Наша удача.

Она взяла её осторожно, рассматривая причудливые изгибы природы. Поверхность раковины была шершавой и прохладной снаружи, а внутри она напоминала ухо мифического существа. Она приложила её к своему уху и прислушалась.

– Как в детстве, – прошептала она, и её глаза потеплели. – Море шумит.

Минуту Шарлотта вслушивались закрыв глаза, отсекая внешний шум пляжа.

– Но она права. Можно разобрать, о чём оно шепчет. – Она поднесла ракушку к его уху. – Слышишь?

– О тебе… и обо мне.

Жан-Мишель взял ракушку из её рук. Его пальцы скользнули по шершавой поверхности. Он прислушался.

Постепенно его взгляд – ясный и игривый – утратил фокус, устремившись в бескрайнее море. Он словно воспарил над бесконечным ультрамарином, над горячим жемчужным песком, над гламурной суетой пляжа, отрываясь от бренной земли.

Его тонкие пальцы непроизвольно отбивали на гранях раковины сложный, только ему слышимый ритм. В висках пульсировал гул прибоя – превращая его в басовую партию. Шелест ветра в соснах рождал арпеджио. Крик чаек пронзил сознание, партией синтезатора.

– Oxygène, – вдруг произнёс он.

Слово повисло в воздухе – странное, новое, как пришелец из будущего.

Он опустил ракушку и посмотрел на Шарлотту, но видел уже не её – он видел звуковые волны, вибрирующие в пространстве.

– Я назову новый альбом… воздухом. Дыханием. Это будет музыка… музыка самой планеты. Дыхание океана. Дыхание этой ракушки. Наше дыхание.

В его голубоких глазах горел теперь не юношеский восторг, а огонь одержимости – ясновидение творца, ловящего сигналы из будущего. В этом простом сувенире, в шепоте моря, запертого в перламутре, он услышал целую симфонию. Симфонию, которая вскоре покорит мир.

Глава 3

– Он сказал окси..жен… Что это значит? – спросил Николя.

– А я почем знаю? Что-то гламурное, может, вино или заколка для волос, – ответила Мишель, озираясь вокруг.

Их маленький бизнес привёл их в самое сердце Пампелона – к «Клубу 55», месту, ставшему легендой. Начавшись в 50-х как скромная столовая для съёмочной группы фильма «И Бог создал женщину», к 70-м он превратился в неформальную столицу побережья. Расположившись прямо на песке, под сенью сосен и эвкалиптов, его главным украшением были длинные столы, покрытые белыми скатертями и уставленные бутылками розового вина. Кухня тут была максимально проста, и дело было не в ней. Сюда съезжались не просто поесть – сюда приезжали посмотреть и показать себя.

В тени сосен и навесов, за столиками, можно было увидеть Клаудию Кардинале, обсуждающую сценарий с режиссёром, Алена Делона, пьющего вино с каким-нибудь голливудским агентом, или Рудольфа Нуреева, хохотавшего над шуткой молодого кутюрье. Здесь заключались сделки, рождались романы, определялись модные тренды. Посещение «Клуба 55» было знаком принадлежности к касте избранных. Ужин здесь стоил целое состояние, но цена была не только в еде – ты платил за возможность оказаться на вершине мира среди себе подобных.

Мишель с опаской смотрела на этот праздник жизни. Запахи жареной рыбы, чеснока и дорогих духов доносились до них, смешиваясь с солёным воздухом. Она видела, как официанты в белых кителях ловко сновали между столиков, как женщины в шикарных парео заливисто смеялись, запрокидывая головы. Одна из них привлекла её внимание. Мишель остановилась как вкопанная, отчего зазевавшийся Николя врезался в неё.

Вместо укора Мишель вдруг резко развернулась, намереваясь ретироваться в противоположную сторону. Но строгий, хорошо поставленный женский голос заставил её замереть.

– Мишель! Николя! Arrêtez tout de suite!

Плечи Мишель тут же втянулись, а на лице расцвела сладчайшая, невиннейшая улыбка. Она медленно, на цыпочках, побрела в сторону столика. Николя, одним взглядом поняв причину паники, лишь тяжело вздохнул и покорно поплелся за сестрой.

Под сенью сосен, за столиком, накрытым голубой скатертью, в окружении восхищенных её красотой кавалеров, сидела их мать, Эммануэль. Она была воплощением этого места – в струящемся парео, с неизменной сигаретой в длинном мундштуке. Её взгляд, обычно томный и ленивый, сейчас был острым и совершенно трезвым. Он скользнул по Мишель с головы до ног, задержавшись на её бедрах, и в её глазах вспыхнули знакомые молнии предстоящей бури, готовой разверзнуться над головами шаловливой парочки.

Но первыми словами Эммануэль были обращены не к ним, а к своему спутнику:

– Прости, Омар, les enfants terribles требуют моего внимания.

Затем, вернувшись к детям, она произнесла:

– Ma chérie, – голос Эммануэль был сладок, как мёд, но дети знали – это предвестник бури. – Не хочешь рассказать нам, почему вы выглядите как дикари? Не слишком ли прохладно для столь минимальных нарядов? Где ваши приличия?

– О, maman! – елейным голоском начала Мишель, её глаза уже округлились, готовые выдать очередной шедевр импровизации.

Она была готова рассказать захватывающую историю о том, как злобная волна утащила её вещи, а благородный Николя, бросившись спасать их, чуть не утонул, и ей пришлось делать страшный выбор между тряпками и братом. Конечно, брат ей был не так дорог, как одежда, но всё же… она великодушно спасла его.

Мишель была виртуозом выдумок. Её убедительные, полные драмы рассказы всегда смешили местную публику до слёз. Гарсоны и швейцары обожали её и тайком угощали конфетами, а повара кофеен всегда припасали для неё кусочек-другой эклера или торта. Детей, казалось, обожал весь Сен-Тропе, видя в них неотъемлемую часть его духа.

Впрочем, как и их мать, Эммануэль. Та была достаточно молода, свободна и обладала сексуальной энергией, вызывая слепое поклонение и обожание. Правда, обожание, которое она вызывала у своих поклонников, обходилось им неизмеримо дороже – оно стоило им состояния.

Но на этот раз Эммануэль лишь приподняла изящную бровь, выпустив струйку дыма в знойный воздух.

– Ma chérie, – её голос прозвучал как нежный, но острый нож обернутый в шелк, – прибереги свои сказки для месье Колмо. Он, я знаю, ведётся на твои фокусы. А мне расскажи лучше правду. Это интереснее. И… элегантнее.

Она сделала лёгкий жест рукой, и один из официантов тут же пододвинул два свободных стула. Казалось, выволочка откладывалась. Начинался другой спектакль – тонкий, где правда должна была быть подана как самое изощрённое искусство.

Обычно Эммануэль не была столь сурова к детским проказам, списывая их на собственную вину – вечно занятой матери. Но сегодня день был особенным. Во-первых, она видела детей так редко, что даже этот предлог для выволочки был желанным поводом побыть с ними хоть немного. А во-вторых, и это было главнее, рядом с ней сидел тот, кому знакомство с Мишель могло быть весьма кстати.

Её спутник, темнокожий дипломат из Марокко по имени Омар, в идеальном, но не к месту, белоснежном костюме с шелковой расписной рубашкой с длинным воротником, скрывающей волосатую грудь, наблюдал за сценой с неподдельным интересом. Его внимательный, умный взгляд скользнул по фигуре Николя и задержался на Мишель, изучая её смуглую кожу и чёрные, как смоль, волосы с нескрываемым одобрением. В их внешности было что-то родственное.

– Mes enfants, – голос Эммануэль смягчился, становясь томным и интимным, будто она делилась большим секретом. – Раз вы успели как раз к обеду – оставайтесь. Николя, перестань ерзать. Мишель… – её взгляд скользнул по голым ногам, и на губах промелькнула улыбка, – …твой новый наряд, конечно, смел, но для приёма пищи слишком вызывающий.

И дабы не смущать изысканную публику «Клуба 55», Эммануэль лёгким движением накинула на её колени белую салфетку.

– Омар, позволь представить тебе моих детей. Это Николя, мой маленький фландрийский принц. А это… – она с гордостью выдержала паузу, – …Мишель. Наша дикарка. Моя кровь. Хотя в ней, как видишь, пляшет солнце не меньше, чем в твоем Марокко.

Эти слова были сказаны не просто так. Они были тщательно взвешенным ходом. И Мишель, чуткая как дикое животное, вдруг поняла, что ее позор – это вовсе не главное сегодня. Главное – это то, как ее сейчас рассматривает этот незнакомый важный человек. И впервые ей стало не по себе не от стыда, а от странного, взрослого ощущения, что она – часть чьего-то большого плана.

– Итак, мадемуазель, – начала Эммануэль, томно потягивая вино. – Вижу, день выдался богатый на приключения. И бедный на одежду. Николя, mon chéri, что это у тебя в кармане так заманчиво позванивает? Уж не золото ли нибелунгов? Покажи!

Николя, пойманный врасплох, вытряхнул содержимое кармана на скатерть. Несколько ракушек, смятые банкноты и серебряная монета в 50 франков.

– Недурно, – оценила Эммануэль, беря в руки монету.

– Это… наш талисман, – пробормотал Николя, неловко глядя на мать.

– Талисман? – удивилась Эммануэль. – С каких пор деньги стали талисманом?

– Это подарок, – не выдержав, выпалила Мишель, не в силах утаить свою гордость. – Настоящий! Его нам подарил один месье. Очень важный.

– Очень важный? – Эммануэль нахмурилась. – И кто же этот щедрый незнакомец, одаривающий детей серебром? А главное, за что? Не за твою ли одежду?

– Нет, маман. Месье купил у нас «куриного бога». Он был богат и скучал, – затараторила Мишель, ее глаза нервно бегали, пытаясь отделить котлеты от мух.

– Он был в очках, и у него было такое лицо… да вот же он! – она торжествующе ткнула пальцем в свежий номер Paris Match, лежавший на столике. – Маман, я клянусь, это был он!

Эммануэль потянулась за журналом, ее бровь изящно поползла вверх.

– Хм… – ее губы тронула улыбка, полная игривого скепсиса. Она привыкла не доверять увлекательным басням дочери, особенно когда та была приперта к стенке, но это?

– Ma chérie, тебе удалось познакомиться с Аленом Делоном? Похоже, ты сегодня вращалась в более высоких кругах, чем мы с Омаром.

Она многозначительно посмотрела на своего спутника-марокканца. Тот заразительно рассмеялся, и его ослепительная белоснежная улыбка на мгновение затмила вечерние огни.

– Твоя дочь обладает блестящим воображением, Эммануэль! – заметил он, и в его глазах читалось восхищение.

– Воображением? – возмутилась Мишель. Она с обидой указала на заветную монету в руках матери. – А это что? Он нам его дал! В обмен на «куриного бога»!

Эммануэль повертела монету в пальцах. Скепсис на ее лице начал таять, сменяясь благодушием.

– Mon Dieu… – улыбнулась она, глядя то на монету, то на обложку журнала. – Все тот же галантный Ален. Он все так же мил с женщинами и детьми.

В ее голосе появилась внезапная нежность. Весь ее скепсис растаял, уступив место теплой ностальгии. Она словно вспомнила что-то свое, давнее.

– Он всегда был слаб к очаровательным маленьким актрисам, – добавила она, подмигнув дочери. – И, судя по всему, разглядел в тебе будущую звезду, ma chérie. Цени этот подарок. Такие вещи дороже денег.

Омар наблюдал за сценой с мягкой улыбкой. Теперь и в его колючем взгляде появилось уважение. Дело было не в монете, а в том, что ребенок удостоился внимания живого мифа.

– Похоже, твоя дочь не нуждается в протекции, – заметил Омар. – У нее уже есть могущественный покровитель.

Марокканец не сводил с Мишель задумчивого взгляда, и девочка чувствовала это. Он не был похож на других кавалеров матери – смуглый, как спелый финик, с гордой осанкой и глазами, в которых читалась многовековая мудрость пустыни. Редкая для окружения Эммануэль экзотика, которая казалось, старалась избегать темнокожих мужчин. Но что-то в его чертах – может, линия скул, может, глубина взгляда – бессознательно притягивало Мишель, казалось ей тоже родственным. А его арабский акцент, мягко окрашивавший французские фразы, делал речь похожей на тихую, гипнотическую музыку.

– Покровитель покровителем, – легкомысленно парировала Эммануэль, но в её глазах мелькнула быстрая, как молния, мысль. Она уловила интерес Омара. – Но каждый ребёнок прежде всего нуждается в отце? Не так ли, mon ami?

Казалось, смуглая кожа Омара приобрела багровый оттенок. Он улыбнулся, и его взгляд скользнул с Мишель на Эммануэль, став тяжёлым и пронзительным.

– Отец – это не тот, кто зачал, а тот, кто готов покровительствовать, – парировал он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. – И иногда покровительство – это более честный долг, чем кровное родство.

Мишель, поймав взгляд Омара, инстинктивно втянула голову в плечи. В его словах не было ни злобы, ни флирта – лишь холодная, отполированная как мрамор, истина, которая была страшнее любой интриги. Николя, сидевший смирно, вдруг кашлянул, нарушив затянувшуюся паузу.

– Вот видишь, ma chérie? – Эммануэль оправилась первой, её голос вновь зазвучал томно и легко, но в нём появилась новая, уважительная нота по отношению к спутнику. – Настоящие мужчины ценят ответственность выше случайности. Дети, будете мороженое? Несмотря на ваши чудачества, вы сегодня заслужили что-то сладкое.

Мишель и Николя дружно кивнули. Пронесло.

Эммануэль сделала знак официанту принести десерт, разряжая ситуацию. Но взгляд, которым она обменялась с Омаром, говорил о том, что игра только началась. И ставки в ней стали гораздо выше, чем просто внимание или деньги, будто бы речь шла о наследии.

Она взяла монету со стола и ловко повертела её в длинных ухоженных пальцах.

– Кстати, раз уж ты заговорил о долге и покровительстве… Ты же знаешь, снимать виллу на первой линии в Сен-Тропе – занятие весьма накладное. Зимой куда не шло, но летом?

– Посмотри, как стремительно заполняется пляж. – она указала на шумные толпы и заполненные шезлонги. – А ещё этот фестиваль начался. Я уже подумываю не перебраться ли в Ниццу и не снять ли квартирку попроще. Обзавестись пряжей, глянцевыми журналами и вязать зимними вечерами под мурлыканье кошки.

Марокканец вновь обнажил свои белоснежные зубы в улыбке.

– Ты же знаешь, твои руки созданы не для того, чтобы гладить кошек. Ну, разве что чесать пузико котам… Но думаю, до этого ещё далеко.

Он взял руку Эммануэль и положил её на свою тёмную ладонь.

– Эти руки так прекрасно смотрятся на эбеновом дереве, – многозначительно произнёс он. – И я сделаю всё, чтобы так продолжалось и дальше.

Эммануэль кокетливо улыбнулась, подбрасывая монету. Покрутившись она легла на стол лицом кверху.

– Отлично. А то я уже думала, что мне нужно обратится к «гепарду», – она кивнула на обложку журнала, – судя по всему он уже начал покровительствовать моей маленькой финикийской розе.

Услышав свое прозвище, Мишель повернула голову, финикийская роза так иногда в шутку называла ее мать. Все это время ее ушки прислушивались к разговору взрослых, вся эта двусмысленная болтовня про животных и цветы ей была непонятна, но интуитивно, она чувствовала, что речь идет о ее будущем.

– О, я бы не спешил, – мягко, но твердо произнес Омар, не отпуская руку Эммануэль. Его пальцы легким движением накрыли монету, лежавшую на столе. – Гепарды плохо приручаются, они быстрые и неуловимые. А настоящее покровительство требует… постоянства.