Королева Лазурного берега

– Мне кажется, это слон, – уверенно заявил Николя, тыча пальцем в хаотичное нагромождение малиновых и ультрамариновых мазков.

– Какой слон! – фыркнула Мишель, с важностью знатока скрестив руки на груди. Она уже усвоила несколько модных словечек от матери. – Это чистая абстракция. Это не про слона, а про эмоцию. Вероятно, гнев.

– А почему гнев не может быть слоном? – не сдавался брат. – Если слон рассердится, это будет очень большая эмоция. Вот как эта картина.

– Ты ничего не понимаешь в искусстве, – отрезала Мишель и, подойдя к небольшому холсту с более чёткими линиями, изобразившими парусник, добавила: – Вот это другое дело. Фигуративизм. Это для тех, кто не дорос до абстракции. Как ты.

– А по-моему, это просто парусник, – пожал плечами Николя. – И он куда красивее твоего сердитого слона.

Анри, прервав свой рассказ о скандале с кинозвездой, подмигнул Эммануэль и громко сказал детям: «Самый проницательный критик сегодня – Николя! Искусство должно быть прежде всего честным. Даже если это честный парусник». Он протянул им две маленькие картонные таблички. «Вот, юные знатоки, напишите цены для этих шедевров. Тот, что „просто парусник“ – пятьсот франков. А ваш „слон-гнев“, мадемуазель Мишель, – все десять тысяч!»

– Десять тысяч? – Мишель с новым, почтительным уважением посмотрела на буйство красок на холсте. Её собственное видение внезапно обрело вес и значимость. Она тут же мысленно прикинула, сколько таких тюбиков краски с маркировкой «Левый берег» можно купить на эти деньги, и на мгновение ей даже стало жаль, что это всего лишь игра.

– Да, – серьёзно подтвердил Анри. – Гнев, признанный искусством, всегда стоит дороже спокойного парусника. Это аксиома.

– Чёрт! – в шутку воскликнула Эммануэль, с комичным отчаянием приложив ладонь ко лбу. – Теперь этот шедевр мне не по карману!

Она взглянула на дочь с лёгкой иронией, в которой сквозила гордость. – А я так надеялась приобрести что-нибудь свежее для гостиной, пока цена благодаря критическому вердикту Мишель не взлетела до небес!

Анри рассмеялся, и его смех, похожий на далёкий раскат грома, заполнил мастерскую.

– Для вас, chère Эммануэль, – всегда есть скидка, – сказал он, подмигивая. – Достаточно ужина в «Сенкант-Сенк».

– Серьёзно? – Мам, мы можем забрать этого слона? – Мишель потянула мать за подол платья, в её глазах загорелся практический интерес. – Если он такой ценный, мы можем повесить его в гостиной. Или… или отдать мне. В мою комнату. Я буду за ним ухаживать.

– Mon chou, – рассмеялась Эммануэль, проводя рукой по её волосам. – Искусство не поливают, как герань. Но мы могли бы взять его на временное хранение. Пока Анри не найдёт другого ценителя с кошельком потяжелее.

– То есть, он всё-таки наш? – не унималась девочка, уже мысленно прикидывая, куда повесить картину, чтобы её первым делом видели гости.

– Конечно, – сдался Анри, с наслаждением наблюдая за этой сценой. – Ведь цена в искусстве не только в деньгах, а в глазах, которые на него смотрят с любовью. Забери своего слона, малая. Пусть охраняет твои сны.

Он бережно снял холст со стены и торжественно вручил его Мишель. Та взяла его с неожиданной серьёзностью, чувствуя внезапную тяжесть не столько красок и грунта, сколько доверенной ей ценности.

– Но предупреждаю, – добавил художник, подмигнув, – абстрактные слоны очень капризны. Им требуется регулярно слушать Моцарта и подкармливаться шоколадным печеньем. Иначе их краски начинают грустить.

Мишель кивнула с полной ответственностью, прижимая картину к груди, в то время как Николя с завистью смотрел на её трофей, теперь навсегда лишённый своего простого и честного парусника.

Солнце садилось за старым портом. Багровый диск медленно тонул за мысом Сен-Пьер, за холмами, усеянными виллами и островерхими кипарисами, но последние его лучи, упрямые и цепкие, ещё скользили по верхушкам мачт, золотя клотики и ажурные сети вант. А вниз, на брусчатку набережной, на столики кафе и охристые фасады «пёстрых домиков», уже сползала густая, бархатистая синева. Тени от яхт ложились на воду длинными, искажёнными пятнами, сливаясь в единую тёмную гладь. Лишь на самой вершине цитадели – старинной крепости, охранявший город с XVII века, – ещё теплился крошечный, позолоченный кусочек дня, словно последняя конфета, которую небо не спешило проглатывать.

Николя уже клевал носом, едва не задев лбом тарелку с салатом «Нисуаз» за столиком на красных террасах «Сенекье», а Мишель, устав держать ровно спину, откинулась в кресло, созерцая, как заходящее солнце золотит её бронзовые щиколотки.

– Ну что, поели? Тогда пора домой! – объявила Эммануэль, доставая из изящной плетёной корзинки связку ключей. Она направилась к своему каплевидному «Ситроену», припаркованному на площади. Лак его кузова отражал последние отсветы заката, словно впитывая уходящий день.

Дорога домой заняла всего пятнадцать минут, но когда они вернулись на виллу, было уже совершенно темно. В отличие от детей, чей мир засыпал с последним лучом, мир Эммануэль только пробуждался. «Никаких шалостей, вы уже взрослые», – бросила она на прощание, растворяясь в глубине дома в предвкушении вечера, оставив за собой волнующий шлейф духов. И когда, уже облачённая в вечернее облако из чёрного шифона, Эммануэль мельком заглянула к ним, она сама, нарушив привычный ритуал, уложила их в кровать.

– Это был чудесный день, мои котята, – сказала она, и её голос звучал непривычно, по-матерински мягко.

– Да, мама, – прошептали они в унисон, а она наклонилась, чтобы поцеловать их чистые, пахнущие детством лбы, после чего вышла, оставив в комнате дразнящий аромат своих духов и призрачное, сладкое послевкусие фисташкового мороженого.

Едва дверь закрылась, Мишель тут же перебралась в постель к брату. Они лежали, обнявшись в полумраке, и шептали друг другу самые важные в мире глупости, пока звук отъезжающего «Ситроена» не унёс их маму в сверкающую ночь, оставив их одних в большом, тёмном доме. Двоих самостоятельных детей, королей своего тихого королевства.

А над ними, в лунном свете, пробивающемся сквозь жалюзи, на стене напротив проплывал «Слон-гнев», который они увезли с собой из галереи Анри.

Теперь абстрактный зверь плыл в ночной темноте комнаты, безмолвный и полный скрытой мощи. Мишель, глядя на него, чувствовала странное успокоение. Это был не просто подарок. Это была тайна, которую они привезли из странного мира взрослых, – доказательство того, что детские слова и чувства могут обретать вес, цену и форму, пусть даже в виде бешеного, ни на что не похожего слона.

– Ты знаешь… я точно уверена, что Омар – мой отец, – прошептала Мишель. – Маман извивается, как уж на сковородке, когда я спрашиваю, – я это вижу… я знаю…

Её шёпот был горячим, а ладонь, прижатая к ладони брата, стала влажной и мягкой.

– С чего ты взяла? – голос Николя тоже сорвался на взволнованный шёпот. Он почувствовал, как дрожь пробежала по её руке и передалась ему.

– Омар тоже вертелся, когда я приперла его к стене…

– Ты? – он ахнул, и его пальцы инстинктивно сжали её пальцы.

– Да, я! – её дыхание участилось, губы коснулись его виска. – Только ни-ни… Ночью. На кухне. Он признался – он мой отец.

Она вся задрожала, прижимаясь к нему, ища защиты в собственном страшном признании. Её коленка упёрлась ему в живот, создавая точку жара.

– Так и сказал? – «Отец»?

– Да! – Они с мамой – давным-давно встречались… а потом он уехал – в Марокко, на войну, в Легион… а теперь он генерал – у него дворец с забором выше нашего!

В возбуждении она мешала правду с вымыслом, а её свободная рука бессознательно гладила его руку, то сжимая, то отпуская. Николя закрыл глаза, уткнувшись носом в её шею, пахнущую девочкой и страшной тайной. Ему было тепло, тесно и так хорошо от этой тайны.

– А я… я буду его сыном? – выдохнул он, и его губы шевельнулись у её кожи.

– Конечно – ты же мой брат… ты ему нравишься… он нас заберёт – во дворец…

И в темноте, в этом клубке из конечностей, дыхания и шёпота, сладкая ложь пахла лучше любой правды.

Они ещё долго лежали, прижавшись друг к другу в темноте, шепча об Омаре и дворцах, пока речь не потеряла всякую связность, превратившись в бормотание полусонных детей. Дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным, и они заснули почти одновременно, их пальцы всё ещё сжимали частичку общей тайны – тёплую, как песок на закате. А в лунном свете, плывущем сквозь жалюзи, безмолвный «Слон-гнев» парил на стене, как тёмный страж, охраняя границы их общих грёз.

Глава 9

Басистый гул «Les Caves du Roy» бился о каменные своды, смешиваясь с хрустальным звоном бокалов и приглушённым рокотом сотен голосов. В душном, пропитанном дымом и духами полумраке, где диско-шары дробили свет на ядовитые блики, Эммануэль сидела, наблюдая, как Мартин ее друг, поверенный и импресарио в одном лице жестикулирует перед её лицом.

– Пора расшевелить эту зимнюю спячку, – настаивал он, придвигаясь ближе. – И устроить вечеринку у тебя на вилле. В этот четверг.

Его пальцы барабанили по бархатной обивке дивана, выбивая нервный ритм, так не похожий на ровное дыхание спящих детей. Эммануэль сделала медленный глоток вина, чувствуя, как холодок бокала проникает в пальцы. Она представила себе четверг: разбитые бокалы у бассейна, чужие следы на мокром кафеле, пустые бутылки в кустах жасмина. И тишину на следующее утро – тяжёлую, как свинец.

– Четверг? – её голос прозвучал отстранённо, будто доносился из другой комнаты. – В четверг у Николя репетиция в студии. Он играет облачко. Маленькое, но очень важное облачко.

– Какое нахрен облачко?! – Мартин шлёпнул ладонью по дивану, и пыль золотым облачком взметнулась в луче софита. – Проснись, мамаша, пора работать! Ты думаешь, Бардо или Делон будут ждать, пока твой сын дотанцует своё дурацкое облачко?

Он схватил её за запястье липкими от коньяка пальцами. Эммануэль взглянула на его руку, сжимающую её тонкую кожу, потом медленно подняла глаза на его разгорячённое лицо.

– Ты знаешь, Мартин, – её голос был тихим и острым, как лезвие бритвы, – именно из-за таких, как ты, облачка и танцуют. Чтобы хоть кто-то в этом мире делал что-то не за деньги.

Она высвободила руку, и на коже остались красные отметины.

– Вот пусть он и танцует своё облачко! – Мартин с силой шлёпнул ладонью по обивке. – А твоя вилла сама себя не окупит. Ты понимаешь?

Он лихорадочно достал из кармана потрёпанный блокнот.

– Вот, смотри, сколько желающих. Это только те, кто остался за бортом жизни. У них есть деньги, но мест в первом ряду мало, ты понимаешь? Из-за фестиваля сейчас сюда едут все, особенно американцы! Говорят, они везут какой-то фильм, который взорвёт публику!

Он выпучил глаза, охватывая рукой танцующий зал.

– В Каннах, сейчас все сливки, ты понимаешь? – заговорщицки бубнил он сквозь гул музыки. – Все помешаны на кино.

– Что за кино? – вяло поинтересовалась Эммануэль. Кино интересовало её только как обложка. Если это, конечно, не слёзы. Она любила мелодрамы, особенно те, где простушки становились принцессами.

– Не знаю, – буркнул Мартин. – Не важно. Важно, что там будут акулы Голливуда. Ты же мечтала попасть туда?!

Он поднял на неё горящий взгляд.

– Поэтому в Каннах будет жарко, и ты должна быть там. На красной дорожке. В свете софитов!

Его дыхание стало частым и шумным. Эммануэль бровью не повела, специально зля его – это была её маленькая месть за то, что она не могла быть в этот момент с детьми.

– А для этого нам нужно завести знакомства. Вот, – он тыкнул грязным ногтем в страницу, – у меня парочка продюсеров. Банально ищут, где потусить. Мы их возьмём в оборот, пригласим на вечеринку, а они тебя выгуляют по красной дорожке! Как тебе? Газеты, обложки, и твоё лицо… Самое время вылезать из своего пляжа и двигаться!

Он придвинулся так близко, что она почувствовала кислый запах его пота.

– Сразу за Каннами вся эта публика устремится в Монте-Карло!

– А что там? Казино?

– Какое казино! Гран-при Монако! Формула-1! Там будут все! Уже не только звёзды, но и кошельки! Банкиры! Принцы, шейхи… Ты понимаешь?

Он выдохнул слово «шейхи» с таким сладострастным придыханием, будто оно было высечено из чистого золота.

Эммануэль поморщилась.

– Ты же знаешь, я не люблю арабов, – вздрогнула она, и её плечи инстинктивно сжались. Её взгляд резко сфокусировался на потолке, где диско-шар дробил свет на тысячи ядовитых осколков.

– Скажи это своему Омару Шарифу, – съязвил Мартин. – Ты что, с ним опять спелась?

– Откуда ты знаешь?

– Твой молочник рассказал. – ухмыльнулся Мартин. – Глупенькая, забыла, где живёшь? Тут всё на сплетнях держится.

Эммануэль пожала плечами и сделала глоток розового. Мартин, поняв, что зашёл на тёмную сторону, сменил тему.

– Бог с ними, с шейхами. У князя Монако сын на выданье.

Эммануэль поперхнулась, позволив себе язвительную улыбку, но в её глазах не было ни капли веселья.

– Ты ведёшь себя как сваха.

– Я не сваха, – мгновенно парировал Мартин, и его голос стал скрипучим, словно ржавая петля. – Я – продавец. А ты – мой товар.

Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в душном воздухе.

– И моя задача – продать тебя подороже, чтобы твой сын мог быть облачком. Или чем он там ещё захочет. Поняла?

Его взгляд, острый и безжалостный, впился в неё, выжимая ответ.

– Смотри, – вдруг указал он пальцем на стойку бара, где сидел грузный, потрёпанный мужчина в неказистой серой одежде, с обвисшим, пропитым лицом в очках с тяжёлой оправой. – Узнаёшь его?

Эммануэль, не поворачиваясь, лишь стрельнула глазами в сторону барной толпы.

– Кого?

– Да как кого?! – Мартин зашептал громко и яростно, жестикулируя так отчаянно, что каждый в радиусе трёх столиков инстинктивно повернул голову.

– Серж! Генсбур! Один! – прошипел он. – Видимо, опять разругался с Джейн! Беги туда, пока его кто-нибудь не увёл!

– Я не шлюха, Мартин, – холодно вспыхнула Эммануэль. Её пальцы сжали бокал так, что хрусталь мог треснуть.

– Конечно, нет, – мгновенно смягчил свой пыл Мартин, но в его улыбке было что-то скользкое. – Ты – охотник. А он – жертва. Причём раненная. Просто очаруй его. Намекни на вечеринку, пригласи. Это будет бомба!

– Сколько это будет стоить? – спросила Эммануэль.

– Генсбур? Это уж от тебя зависит.

– Я про вечеринку. На неё нужны деньги.

– Не волнуйся, – Мартин положил свою руку с короткими, мясистыми пальцами поверх её изящной кисти. Его ладонь была влажной и тяжёлой. – Сочтёмся.

Эммануэль холодно кивнула, не отводя взгляда от стойки бара, где сидел одинокий силуэт Генсбура. Она знала, что Мартин к ней не равнодушен. И, возможно, он был пока единственным мужчиной, который делал для неё что-то безвозмездно. Пока. Это «пока» висело в воздухе между ними – хрупкое, как мыльный пузырь, готовое лопнуть в любой момент от одного неверного слова или движения.

Не говоря больше ни слова Мартину, она медленно поставила бокал на столик. Движение было плавным, как уход со сцены после удачно сыгранной сцены. Она поправила складку на своём розовом платье от Ланвен – не кокетливо, а с деловой точностью, будто проверяла оружие перед выходом.

– Подожди, ты куда? – прошипел Мартин, но в его голосе уже не было власти, лишь тревожное предчувствие, что контроль ускользает.

Эммануэль даже не повернула голову. Она знала, что главный комплимент – не взгляд, а его отсутствие. Она поднялась с дивана, и её силуэт на мгновение вырезался в густом мареве дыма и света. Её осанка была уроком, живым воплощением всего, что она пыталась втолковать Мишель: спина прямая, подбородок чуть приподнят, взгляд направлен сквозь толпу, а не бегающий по ней в поисках одобрения.

Она пошла. Не к выходу. К бару. Не быстро, не медленно – с той небрежной, неотвратимой скоростью, с какой приближается шторм. Шум «Les Caves du Roy» не стихал, но для Мартина он вдруг заглох. Он видел только, как её фигура, знакомая до каждой чёрточки, отдаляется, растворяясь в толпе, чтобы стать центром другой, неподконтрольной ему вселенной.

Она шла к Генсбуру не как «товар» на поводке. Она шла как равный игрок. Как охотник, которого только что назвали жертвой. Её каблуки отстукивали по каменному полу тихий, но чёткий ритм – отсчёт последних секунд перед выстрелом.

Глава 10

Может быть, читатель ошибочно воспринял Пампелон в Сен-Тропе семидесятых, как нечто помпезное и гламурное, когда я назвал его богемной столицей. Если так – прошу прощения. Здесь нет парижских небоскребов и деловой суеты, нет версальских дворцов нуворишей и аристократических поместий. Нет шумных асфальтовых магистралей, нет толп снующих без дела праздных туристов. В семидесятые точно не было.

От столицы тут, пожалуй, лишь сто лиц. Но каких! Звёздные актёры, мировые политики, владельцы несметных капиталов – все они приезжают сюда не за цивилизацией, а чтобы от неё убежать. Здесь нет роскошных бутиков, пятизвёздочных отелей с президентскими люксами, нет променадов подобных Ницце или Каннам. Нет казино Монте Карло и яхтенных марин. Самое ценное здесь – пять километров песка, солёный ветер и сосновый лес, в тени которого прячутся малоэтажные виллы и бунгало. Их, местная публика занимает на сезон с начала мая, а с первыми холодными ветрами с Гибралтара покидает, оставляя Пампелон засыпать в ароматах розмарина.

Истинная, непарадная жизнь течёт именно здесь, в этих приватных богемных анклавах, перетекая с одной террасы на другую, из одного бассейна – в другой. Тут у кромки воды «охотятся» прекрасные девушки, правдами и неправдами очутившиеся на этих закрытых вечеринках; здесь ищут подруг таинственные кавалеры, чтобы провести с ними одну ночь на яхте. Под сенью сосен и бугенвилий, в окружении знойных красавиц, они решают судьбы мира: сколько будет стоить нефть и золото, какой фильм увидят зрители в следующем году, что будут носить в новом сезоне и чьё лицо украсит обложки «Time» или «Paris Match».

Если бы читатель вышел на рассвете на этот пляж, он решил бы, что попал в пустынный рай, в деревенскую пастораль, ограждённую сосновыми лесами, и оливковыми рощами в которых можно и заблудиться, где самое дорогое это устрицы и мидии, что местные рыбаки продают прямо с лодок. Но, присмотревшись, он заметил бы десятки фешенебельных яхт из числа самых дорогих в мире, застывших на рейде, словно призрачные корабли. А прогулявшись вдоль леса, увидел бы, как за соснами, в пыльной придорожной полосе, теснятся «Роллс-Ройсы», «Бентли» и «Ламборгини» – единственные свидетельства того, что эта первобытная идиллия населена теми, кто правит миром, приехав сюда на время забыть о своём бремени.

И в этом заключается главное очарование этого места – хрупкое равновесие между мифом и реальностью. Тишина рассвета здесь обманчива, она не пуста, а насыщена безмолвной мощью и деньгами, которые предпочитают оставаться в тени. Шепот прибоя смешивается с неслышным гулом мировых финансов, а запах сосен – с едва уловимым ароматом дорогой кожи и выдержанного виски. Это рай, но рай тщательно срежиссированный, где простая рыбацкая лодка на песке соседствует с полированным алюминием и хромом суперкара, и где иллюзия деревенской простоты – самая роскошная и труднодостижимая вещь на свете.

За потрёпанным зимними ветрами фасадом виллы «Сан-Эммануэль», тонущей в пьянящем аромате бугенвилий, олеандра и свежей хвои, смешанном с запахом морской соли, скрывалась отлаженная финансовая машина, работающая на одном топливе – мужском желании. Эммануэль была её инженером, оператором и главным продуктом.

Её утро начиналось не с кофе, а с бокала розового и ритуала подсчётов. За столиком на террасе, под щебет птиц, она раскладывала не пасьянс, а счета и телеграммы. Розовое вино в её бокале было не прихотью, а инструментом – оно притупляло горький привкус цифр. «Перевод от Омара на арену виллы. Умница, – улыбнулась она. – Вязание в Ницце откладывается». Чек от итальянского промышленника – на «мелочи». Письмо от владельца винодельни с напоминанием о себе. Каждое послание требовало ответа, выверенного как формула: ровно столько нежности, чтобы поддержать иллюзию, и ровно столько холодности, чтобы не обесценить себя.

Её мысли текли с ясной и безжалостной эффективностью. Виноградник в Провансе мог подождать, а вот интерес лорда Годфри – нет; его следовало подогреть лёгкой, почти случайной открыткой из Сан-Тропе. Она мысленно прикидывала, какое платье надеть для предстоящего ужина с греческим судовладельцем – достаточно скромное, чтобы не выглядеть вызывающе, и достаточно дорогое, чтобы он почувствовал стоимость её внимания. Каждая деталь, от аромата духов до тембра смеха, была стратегическим активом. Её жизнь была безупречным спектаклем, где счета оплачивались не деньгами, вложенными в её банковский счет, а валютой гораздо более древней и могущественной.

«Мой дорогой, твоё вино – это поцелуй солнца в этом хмуром утре. Скучаю. Твоя Э.», – писала она винному магнату, чувствуя терпкий вкус Côte de Provence на языке. – «Однозначно оно достойно права на международное признание. Держу за тебя кулачки».

Сегодня её, по расписанию, ждал бельгийский аристократ с его неизменными рассказами о фамильных поместьях и гербах. Их свидания напоминали деловые встречи: она почтительно слушала, кивала, а её пальцы под столиком в «Папагайо» сжимались в тугой, невидимый миру комок. Но он исправно оплачивал её гардероб от Ланвен, а потому его монологи можно было счесть чуть менее невыносимыми.

Однако в эту среду ему предстояло вежливо отказать – необходимо было готовиться к главному событию мая, её первой официальной вечеринке сезона. И она обязана была сделать всё, чтобы этот сезон вознёс её на пьедестал Сен-Тропе, а лучше – в статус новой королевы, пока трон, можно сказать, пустует.