Королева Лазурного берега

Продавец рыбы, Жан-Клод, сиял, вытирая руки о засаленный фартук.

– Для тебя, Патрис, всегда самое лучшее! Вчера Ален Делон сам выбирал у меня луциана. Сказал, что только у меня во всём Сен-Тропе рыба дышит морем, а не формалином. – Он многозначительно подмигнул. – Его свита опустошила у меня полтележки. Думал, не доживу до такого дня.

В этот момент к ним, позванивая бутылками, подкатил на велосипеде молочник Анри.

– Bonjour, акулы сухопутные! – крикнул он, спрыгивая с седла. – Что, опять делите добычу? Жан-Клод, у тебя сегодня будет королевский улов, я чувствую. Говорят, саму Бриджит ждут.

Жан-Клод фыркнул вытирая пропахшие рыбой руки и доставая из кармана пачку «Голуаза».

– Бардо… Ты что, не слышал? Фестиваль начался. Теперь тут не до Бардо, сплошь и рядом новые лица – иностранцы.

Анри, прислонив велосипед к стене, озарился новой сплетней.

– Кстати, о новых лицах! На «Вилле Сюр Мер» – новые постояльцы. Старая мадам Клоди, та самая, из парижского квартала Сен-Жермен, привезла свою внучку. И, представляете, с ними дворецкий. Долговязый, как жердь, и хмурый, будто проглотил уксус. В такую-то жару, в полном облачении! Я им молоко оставил – так он смотрел на бутылки, будто они с Луны упали.

Патрис засмеялся.

– Дворецкий? В Сен-Тропе? Да они с ума сошли! Здесь даже принцы ходят босиком по пляжу.

– Ну, что поделать, – развёл руками Жан-Клод, закуривая. – Май – месяц контрастов. Одни приезжают с Каннского фестиваля, где уже всё вылизано и упаковано, и пытаются устроить тут парижские салоны. Другие, как мы, помнят, что главный шик здесь – это запах жареной рыбы на углях и возможность загорать топлес, не вызывая сердечного приступа у горничной.

Анри кивнул в сторону пока пустующих столиков.

– Ну, ничего. К обеду набегут. Все эти «акулы» с Канн, проголодавшиеся по настоящей жизни. Им надоели их коктейли и смокинги. Захотят простой еды, вина из кувшина и солнца. А мы их тут и подождём. Со свежей рыбой, холодным молоком и… свежими сплетнями.

Все трое рассмеялись. Утро в Сен-Тропе начиналось не с суеты, а с неторопливой подготовки к очередному спектаклю, где главными действующими лицами становились море, солнце и те, кто мог позволить себе роскошь ничего не делать с королевским размахом.

И пока весь остальной мир уже нёсся в поту лица к своим офисам, обедам и дедлайнам, Сен-Тропе только-только потягивался в постели с томным стоном. Он не просыпался – он приходил в себя. Его будили не петухи и не звонки будильников, а шелест шёлковых простыней, сброшенных с ног уставшей от ночи богемы, и глухой стук открываемой пробки от минеральной воды.

В тот час, когда Париж деловито пережёвывал свой второй круассан, здесь только начинали шевелить занавесками, и первый звук дня был не скрипом тормозов, а ленивым шлёпком босых ног по нагретой террасе.

Патрис фыркнул, отбирая у Жан-Клода корзину с креветками:

– Парижане! Им бы не море, а фон для фотографий. В наше время люди приезжали отдыхать, а не позировать.

– В наше время, Патрис, – подмигнул Анри, выпуская струйку дыма, – и «Клуб 55» был простой хижиной с тремя столиками. А теперь что? Мне уже сюда не по карману. Ладно, пока вы тут аристократов судите, мне ещё к вилле «Сан-Эммануэль» заехать. Той, с рыжими ставнями.

Патрис Колмо многозначительно свистнул:

– О, так ты к нашей прекрасной Эммануэль? Говорят, у неё вчера новый… «благодетель» объявился. Мавр, говорят, видный. Омар, кажется.

Анри, уже закидывая ногу через раму велосипеда, обернулся, и на его лице появилась лукавая усмешка:

– И не мавр он вовсе. А марокканец. Для тебя все арабы на одно лицо? Что с Магриба что из Аравии? – покачал головой он затем продолжил. – Ну, если он продержится дольше недели, тогда и поговорим. А пока… – он звонко стукнул по плетёной корзине с бутылками, заставив их позвякивать, – поеду, пока молоко не скисло на этом солнцепёке.

И, толкнувшись от земли, он покатил дальше, его смех растворился в воздухе, пахнущем смолой и морем. Он оставил двух мужчин в ароматах свежей рыбы и утренних сплетен под медленно поднимающимся солнцем, которое только-только начинало растапливать воск этой новой, блестящей и такой хрупкой реальности Сен-Тропе.

Вилла «Сан-Эммануэль» стояла в стороне от главной дороги, утопая в зарослях олеандра и бугенвилей. Анри, не спеша, подъехал к калитке, снял с багажника четыре бутылки с молоком и поставил их в тени у каменной вазы, где уже лежала вчерашняя пустая тара. Он на мгновение задержал взгляд на ставнях спальни, всё ещё плотно закрытых, и покачал головой с понимающей ухмылкой. «Ну что ж, спокойного утра, мадам», – мысленно пожелал он и, развернув велосипед, тронулся в путь. Его удаляющийся перезвон постепенно тонул в знойном мареве, растворяясь в жужжании цикад.

На самой вилле, куда не доносились больше посторонние звуки, вновь воцарилась тишина, густая и сладкая, как сироп. Солнечные лучи, упорно пробивавшиеся сквозь щели жалюзи, золотили мириады пылинок, танцующих в неподвижном воздухе, словно частички застывшего в лучах шампанского.

И в этой колыбели праздности, в комнате, залитой мягким светом Мишель спала с той беззащитной откровенностью, которую допускают лишь дети и кошки. Поперёк большой кровати, раскинув свои золотистые конечности в хаотичной, но полной грации позе. Её тонкая спина была выгнута, словно тетива лука, а чёрные волосы рассыпались вокруг неё тёмным ореолом. И в этом была вся её суть – безудержная, дикая, не признающая границ. Где и в какой позе заставал её сон, обычно она и начинала новый день.

Если бы читатель увидел эту картину, у него бы защемило сердце от нежности и смутного осознания хрупкости этой безмятежной наивной красоты. Возможно, её и разбудил наш взгляд, пытливо скользящий по линиям её плеча, по детским пальчикам, разжатым в полной безмятежности, по следам тревожной ночи на щеке. Она вздохнула, не открывая глаз, и медленно, как бы нехотя, повернулась на спину.

За большими окнами уже сияло полуденное солнце, выжигающее всё дотла, но в комнате царил благословенный полумрак, изрезанный узкими полосами света – горячими и плотными, как раскалённое масло.

Мишель приподнялась, рассеянно оглядываясь по сторонам, высвобождая ножки из пут влажной от сна простыни. Напротив, вытянувшись на своей кровати в струну, также тревожно и неестественно запрокинув голову, спал Николя. Его большая по сравнению с телом белокурая голова, казалось, болталась на тонкой ниточке, которую все почему-то называли шеей; его рот был приоткрыт, а поза настолько неестественна, что Мишель всегда хотелось проверить – не умер ли он случайно во сне.

Поэтому она, просыпаясь, первым делом бежала к нему и, убедившись, что он всё-таки жив, ложилась рядом, как котёнок, и начинала будить всякими глупостями: тыкала пальцем под мышки, дула в уши, щипала за худые ляжки. Его можно было тормошить, толкать, даже закрывать нос и рот – мальчик спал как сурок.

Лишь одна ласка пробуждала его по-настоящему: нежный, долгий, мокрый, липкий поцелуй. Телячьих нежностей нежностей он не терпел, поэтому просыпался сразу – сначала злой, сонный, ворчливый, но постепенно становился мягким и податливым под мурлыканье Мишель, прижимающейся к нему.

Но сегодня, вопреки установившейся традиции, Мишель не стала его будить. Она лишь на секунду задержала на нём взгляд – на его запрокинутой голове. Убедившись, что он дышит, она прошлёпала босыми ногами прямиком в уборную, оставив брата досматривать его детские сны. В ней же самой после вчерашней ночи не осталось почти ничего детского.

В уборной было тепло и влажно. Казалось, её покинули совсем недавно. Подтёки воды в душе на полу да мокрое полотенце в корзине для белья красноречиво говорили, что тут до неё кто-то уже побывал. По этим крохотным пазлам Мишель пыталась восстановить события минувшей ночи, но ничего, кроме естественного беспорядка и поднятого стульчака, не указывало на то, что в доме был мужчина.

Папа.

Словно ожог, она вспомнила о своём внезапном ночном приобретении и, даже не закончив утренний туалет, забыв обо всём, побежала в спальню к матери, чтобы с шумом распахнуть дверь.

Эммануэль спала одна. Совсем одна. На краю большой кровати, казавшейся теперь огромной для неё одной. Всё такая же красивая и величественная, но одинокая. Даже её поза с подушкой, зажатой между ног, – подчёркивала это одиночество. Пространство рядом с ней, где ещё недавно лежал мужчина, зияло пустотой, как свежая рана.

Его не было. Не было его вещей на стуле. И даже запаха – терпкого, мужского – не осталось в воздухе.

«Может, он готовит завтрак?» – мелькнула у Мишель наивная, отчаянная надежда.

Она выбежала в большую кухню-гостиную, но её ждало лишь молчаливое свидетельство вчерашнего веселья. На барной стойке, где он так уверенно хозяйничал ночью, сейчас лежала одинокая крошка. Чашки, аккуратно вымытые, стояли в блюдцах. Просторный холл, ведущий в гостиную с низкими диванами, был пуст. Яркие берберские ковры, вращающееся космическое кресло-яйцо – всё было на своих местах, но жизнь из этого пространства ушла. Стеклянный стол был заставлен пустыми бутылками из-под вина и коробками от вчерашней еды. Ни запаха кофе, ни стука турки о плиту, ни его массивной фигуры за стойкой.

Его не было и у бассейна, где стояли нетронутые шезлонги. Его не было нигде, будто его и не существовало вовсе.

Расстроенная, Мишель опустила ноги в прохладную воду и села на ступеньку бассейна, чувствуя, как нагретая солнцем мозаика больно впивается в нежную кожу. Она уставилась, не мигая, на неподвижную гладь воды, в которой отражалось только безжалостно синее, пустое небо.

«Может, всё, что было ночью, было сном?» – пронеслось у неё в голове.

Но тогда откуда это щемящее чувство потери, острее и реальнее, чем любое сновидение? Откуда этот странный, чужой запах сандала, что всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с ароматом жасмина? И откуда эта тихая, непривычная грусть, поселившаяся в её сердце, будто кто-то подарил ей целый мир и тут же забрал его обратно?

Да, это был просто сон. А мужчина – всего лишь очередной мамин любовник, один из тех, что появляются после полуночи и бесследно исчезают к её пробуждению. После них обычно не оставалось ничего, кроме лёгкого запаха чужих сигарет и пополнения счёта в банке. Ни один из них ни разу не завтракал с ними за большим столом, не спрашивал, как они спали. Новый день всегда начинался с чистого листа, с новых, ни к чему не обязывающих отношений.

Это было нормой для Эммануэль. Это стало нормой и для Мишель. Долгие, верные отношения она могла позволить себе только с братом.

Поэтому, отогнав щемящее чувство, она решительно поднялась с края бассейна и побежала в спальню – к своему единственному постоянному мужчине. К Николя.

Он всё так же спал, беспечно раскинувшись на смятой простыне, как спящий Парис, приоткрыв рот в немом вопросе. На уголках губ запеклась слюнка удовольствия. Мишель скользнула к нему, прижимаясь всем телом, чувствуя его тепло – оно вернуло ей уверенность и счастье, что она не одинока. Ту уверенность, которой сегодня так не хватало её маме.

Она не стала его тормошить. А просто любовалась им, понимая, что он сейчас весь её. Её мужчина. Она лишь наклонилась и прикоснулась губами к его виску, к мягкой впадинке у глаза. Она почему-то не хотела сегодня его будить. Она хотела просто любить его. Она дышала им, вбирая его тепло, утверждая своё право на эту близость.

Николя заворчал, закряхтел, пытаясь оттолкнуть её во сне, но она не отставала, пока он наконец не проснулся – злой, сварливый, весь в её слюнях. Но – её. Полностью и безраздельно.

И в этом был весь их мир: тесный, вечный и настоящий, в то время как в окно стучался новый день, который снова мог принести кого угодно.

Пробуждение Эммануэль было медленным, как таяние шербета на солнце. Сквозь сладкую дрёмоту она почувствовала чьё-то тепло у себя под боком, лёгкое движение – интимное и доверчивое. Кто-то ворочался и прижимался к ней, ища защиты.

– Ах, Омар… – проворчала она сонно, её губы сами сложились в улыбку. – Какой ты ненасытный. У тебя же самолёт…

Её рука, тяжёлая от сна, скользнула по собственному бедру, но не нашла привычной тяжести мужской руки. Вместо неё её талию обхватывали худенькие, цепкие детские руки.

– Ах, это вы, котятки мои… – промурлыкала Эммануэль, не открывая глаз, и приняла в спящие объятия Мишель и Николя. Она вдохнула знакомый запах – смесь детского пота, морской соли и клубники – и это пахло домом, настоящим и вечным, в отличие от мимолётных ароматов ночных гостей.

Они уже минут десять как проснулись и тут же бросились в спальню к маме, устроившись по бокам – действительно, словно котята, – тыкаясь в неё влажными мордочками, пытаясь разбудить не словами, а самим своим присутствием, дыханием, стуком маленьких сердец.

В этой утренней сцене не было драмы. Была лишь смена декораций, плавная, как течение реки. Демоны ночи уступили место утренним божествам – более требовательным и безусловным в своей любви. И Эммануэль, не борясь, отдалась этому новому дню, этому новому способу быть любимой, позволив детям вплести свои пальцы в её растрёпанные волосы, зная, что это – единственный роман, который никогда не кончится к завтраку.

– Как ваши дела, котятки? – спросила она. Голос был хриплым от сна, но в нём пробивалась искренняя нежность. – Простите, что вчера в кафе мы толком не пообщались. Рассказывайте, что вы делали без меня?

Мишель, почувствовав материнское внимание, оживилась. Она умело ловила эти редкие моменты.

– Мы ждали тебя дома! И вели себя очень хорошо, честно-честно! – начала она торопливо, стараясь уложить все достижения в одно предложение. – Я помыла Николя после пляжа, он весь был в песке. Потом нам привезли ужин, и мы его съели. А потом легли спать… ровно в девять! – соврала она, даже не моргнув.

Эммануэль улыбнулась, её глаза блеснули лёгкой игрой. Она включила свой лучший, самый виноватый и обаятельный образ.

– И поэтому вы так рано встали? Вы уже позавтракали?

Дети радостно закивали.

– Ах, как жаль! Я так хотела встать пораньше, чтобы приготовить вам завтрак! – воскликнула Эммануэль с огорчением.

Мишель тут же замотала головой.

– Нет, мам, мы не завтракали ещё.

Перспектива завтрака, приготовленного мамой – даже гипотетического, – была таким редким сокровищем, что ради него стоило солгать. Хотя лжи, по сути, и не было. Николя, уловив нить, поддержал сестру:

– Совсем не ели! Очень голодные!

Эммануэль довольно потянулась, приобняв Мишель и Николя; её руки скользнули по их маленьким телам.

– Ох, а мне так не хочется вставать… Лежала бы с вами целый день и щекотала вам животики, – прошептала она соблазнительно.

И она принялась воплощать угрозу в жизнь. Сначала зарылась лицом в Николя, пока он не зашёлся в счастливом смехе, барахтаясь и пытаясь увернуться. Потом переключилась на Мишель, выискивая самые уязвимые места дочери.

– Ой, да, а кто-то ещё не был с утра в душе, как я посмотрю, – улыбнулась Эммануэль.

– Мы мылись, мама, честно-честно! – соврала Мишель, и комната вновь наполнилась звонким смехом и вознёй. В этом хаосе нежности вопрос о завтраке окончательно испарился.

– Тогда, значит, остаёмся в постели? – спросила Эммануэль, останавливаясь, чтобы перевести дух и поправить прическу. Её лицо было румяным и счастливым.

– Да! – хором выдохнули дети и повалили её обратно на кровать.

– Целый день? – поддразнила она.

– Целый день! – подтвердила Мишель, прижимаясь к её груди.

И на мгновение всем троим показалось, что этот день и правда может длиться вечно.

Но Эммануэль украдкой взглянула на часы на прикроватной тумбочке, а в голове у Мишель вновь всплыл образ человека с доброй улыбкой – Омара. Её нога нервно заелозила по месту, которое этой ночью занимал незнакомец.

– А где тот месье? – начала она издалека, стараясь, чтобы голос звучал невинно.

Эммануэль, игравшая локоном Николя, замедлила движение.

– Какой месье, моя радость?

– Ну… тот, с которым ты была вчера, – Мишель, уткнулась носом в материнское плечо.

– Я вчера была со многими. Ты о ком? – Эммануэль сделала удивлённые глаза, мастерски притворяясь непонятливой.

– Ну тот… улыбчивый, чернокожий месье. Из Марракеша. Он же был тут ночью? – выпалила наконец Мишель, выдавая себя с головой.

На лице Эммануэль промелькнула быстрая, как вспышка, тень. Но тут же её губы тронула хитрая улыбка. Она поймала дочь на лжи.

– Откуда ты знаешь, что он был тут ночью? Вы же легли спать в девять, честно-честно, – мягко уколола она, повторив её же слова.

Мишель почувствовала, как горит лицо. Но отступать было поздно.

– Ну… мы видели вас в кафе… и подумали, что… вы, наверное, будете сегодня спать у нас, – выкрутилась она, сама закапывая себя ещё глубже.

Эммануэль рассмеялась – лёгким, звонким колокольчиком.

– А с чего это я, по-твоему, должна спать с мужчиной, с которым выпила кофе в кафе? – Она щёлкнула дочь по носу, превращая опасный разговор в игру. – Мы поговорили, и он улетел.

Это была ложь, и они обе это знали. Но Эммануэль произнесла её так легко, с такой обаятельной улыбкой, что это звучало правдоподобнее самой правды.

– А он что, тебе понравился? – вдруг спросила Эммануэль, меняя тактику и глядя на дочь с любопытством.

– Нет! То есть… да… он был интересный, – смутилась Мишель, теряя почву под ногами.

– Все мужчины интересные, – двусмысленно констатировала Эммануэль и, будто желая прекратить допрос, снова обратилась к Николя: – А ты что молчишь, мой рыцарь? Тебе никто не нравится?

Николя, который до этого был немым и счастливым свидетелем этой дуэли, только блаженно заурчал, когда мать снова принялась щекотать его. Он принимал её ласки как должное – как истинный «глупый мужчина», радуясь вниманию и не вникая в скрытые смыслы.

А две женщины – одна юная, но уже хитрая, другая зрелая, отточившая своё мастерство до совершенства – продолжили свой танец. Они кружились вокруг да около, каждая пыталась выведать чужую тайну, не выдав своей. И в этом вальсе лжи и полуправды и заключалась их обычная близость.

– А всё же… кто это был? – не унималась Мишель, переворачиваясь на бок и подпирая голову рукой. Она смотрела на мать снизу вверх, изображая простое детское любопытство, но в её глазах плескалась настоящая одержимость. Она вся горела желанием выдать своё открытие – «Я знаю, что он мой отец!» – но так, чтобы это выглядело случайной догадкой, а не результатом ночных похождений.

Эммануэль почувствовала настойчивость, и на мгновение её веки дрогнули. Она продолжала машинально гладить и трепать за кончик волос Николя, но её пальцы замедлили свой бег.

– Я же сказала, солнышко. Старый друг. Случайная встреча в Сен-Тропе – такое часто бывает. – Её голос был гладким, как галька.

– Но он же не похож на твоих других друзей, – настаивала Мишель, ползая по кровати, словно змея. – Он… другой. Серьёзный. И смотрел он на тебя не так, как все.

– А как же смотрят «все»? – парировала Эммануэль, поднимая бровь. Она специально жонглировала словами дочери, заставляя ту старательно описывать неописуемое.

– Ну… не знаю. Как Жан или Гаспар. Или наш сосед на красном «Феррари». А он смотрел… как будто тебя давно знал.

Эммануэль засмеялась, но смех был немного напряжённым. Она взяла дочь за подбородок, нежно, но твёрдо.

– А ты становишься настоящей женщиной, моя девочка. Начинаешь разбираться во взглядах. Но не ищи сложного там, где есть простое. Красивый мужчина, приятный вечер. И точка.

Она произнесла это с такой лёгкой окончательностью, что дальнейшие расспросы выглядели бы грубыми. И, чувствуя, что проигрывает эту дуэль, Эммануэль снова перешла в контратаку ласками. Она привлекла Мишель к себе, обняла так крепко, что та екнула, и начала целовать её в макушку, шепча:

– Ну, хватит о каких-то незнакомцах. Лучше скажи, о чём ты мечтаешь? Что тебе подарить?

И Мишель, задушенная объятиями и засыпанная обещаниями подарков, на секундочку сдалась. Но желание правды не отступило – оно просто нырнуло под ложечку.

– Может быть… папу? – робко выпалила она, посчитав этот момент подходящим для самого главного подарка. Словно выдернула затычку – и все её хитрости, все осторожные манёвры утонули в этой простой, оглушительной просьбе.

Комната замерла. Даже Николя перестал ерзать в руках Эммануэль.

– Папу? – Эммануэль обескураженно повернула голову к дочери. Её желание обескуражило ветреную нимфу. Улыбка исчезла без следа, а голос стал тихим и острым, как лезвие. – С чего это вдруг такие просьбы? Тебе что, не хватает меня и Николя?

Она попыталась сказать это шутливым тоном, бросив взгляд на Николя, но тот посмотрел на неё так жалобно, что она поняла – шутка не удалась. Воздух стал густым и колючим.

– Просто… у всех есть папа, – не сдавалась Мишель, но уже тише, почувствовав леденящий холод от матери. – А у нас нет. И… он мне понравился. Тот дядя.

Эммануэль откинулась на подушки, её взгляд уставился в потолок. Внезапная просьба дочери повисла в воздухе – болезненной, недетской нотой. В её устах слово «папа» прозвучало как обвинение.

– Почему именно он? – её голос прозвучал приглушённо, но в нём явственно читалось напряжение. Она медленно перевела взгляд на Мишель, и в её глазах запрыгали тревожные огоньки подозрения. – Он что, разговаривал с вами? Говорил вам что-то?

Вопрос был задан с такой пронзительной резкостью, что Мишель инстинктивно отпрянула. Детский, наигранный интерес мгновенно испарился, уступив место растерянности. Она понимала, что оказалась на краю пропасти – одним неверным словом способная выдать своё ночное приключение.

– Н-нет… – запинаясь, выдохнула она, глядя честными глазами в глаза матери. – Он просто… улыбнулся нам в кафе. И показался… хорошим.

Эммануэль не сводила с дочери пристального взгляда, будто пытаясь прочитать между строк, увидеть тень высокого мужчины в предрассветной тишине.

– Люди часто кажутся хорошими, моя девочка, – наконец произнесла она, и в её голосе вновь зазвучала привычная, отстранённая усталость. – Особенно издалека. И особенно в Сен-Тропе.

Она было потянулась за сигаретами на прикроватном столике, но осеклась. Её взгляд снова упал на Мишель, но теперь в нём читалась не тревога, а нечто иное – почти жалость.

– Папа… это не просто «любой хороший человек», ты должна это понимать, – её голос стал тише, но твёрже. – Это не тот, кто просто улыбнулся тебе в кафе. Ты же не будешь искать маму в каждой женщине, которая ласково на тебя посмотрит?

Она вновь перевела стрелки в сторону абсурда, сравнивая несравнимое, сводя глубокую экзистенциальную потребность дочери к случайной симпатии. Это был излюбленный приём – уход от сути через гиперболу.

Она притянула к себе Мишель, но теперь её объятия были не нежными, а скорее смирительными. Она прижала дочь к себе, гладя по волосам так, будто пыталась загладить неудобный вопрос физическим контактом.

– Папа – это не подарок, которого можно попросить. Это часть истории. Иногда… не очень весёлой. И лучше оставлять такие истории закрытыми, – она говорила это прямо в её волосы, и голос её звучал приглушённо и устало. – Поверь мне.

В её словах была горькая уверенность, окончательность, не оставляющая места для дискуссий. Она не просто уклонялась от ответа – она выстраивала стену. Стену из собственного опыта, разочарований и того, что она считала защитой. И Мишель, прижатая к материнской груди, слушая стук её сердца, понимала, что пробить эту стену не сможет. Но она не сдавалась.

– Ну почему вы тогда встретились вновь, если история закрыта? – вдруг выпалила Мишель, и в её голосе прозвучала вся накопившаяся горечь и детская прямота, обнажающая подноготную её переживаний. Она больше не играла, не хитрила. Она требовала логики там, где царили одни отговорки.

Эммануэль встрепенулась так, будто её окатили ледяной водой. Она резко отстранилась, глаза её расширились от неподдельного шока.

– С кем? С Омаром? – имя вырвалось у неё громко и резко, сорвавшись с губ прежде, чем она успела надеть маску безразличия.

Даже Николя, обычно погружённый в свои ощущения, остолбенел от внезапной напряжённости, нависшей в комнате. Он замер, уставившись на мать, словно впервые видя её такой – растерянной и почти испуганной.

Наступила тяжёлая пауза. Эммануэль осознала свою оплошность, свою реакцию, которая выдала с головой больше, чем любые слова.

Щёки её покрылись лёгким румянцем, но на смену растерянности быстро пришло театральное, отточенное годами самообладание. Она глубже утопила голову в подушки и крепче притянула к себе Николя, словно щит. Мальчик, почуяв напряжение, инстинктивно прижался к матери, защищая её от нападок Мишель. Его широко раскрытые глаза смотрели на сестру с немым укором.