Королева Лазурного берега

А та, подпрыгнув от нетерпения, встала на колени на кровати и нависла над ними, словно прокурор-обвинитель в зале суда.

– Ты считаешь, что он твой отец? – произнесла Эммануэль снизу вверх, её голос был тихим, но удивительно твёрдым в этой уязвимой позе. – С чего вдруг такие фантазии? Это он тебе сказал?

Мишель замешкалась. Если честно, он ей так и не сказал ничего прямо. Она сама всё сложила, как пазл. И эта догадка, рождённая в предрассветной тишине, сейчас казалась такой же зыбкой, как и попытка стать обвинителем.

– Я… я сама догадалась! – выпалила она, закрывая своей тенью лица матери и брата.

Эммануэль не отводила взгляда. Её пальцы продолжали медленно гладить спину защищающего её Николя, но взгляд был прикован к дочери.

– Догадалась? – она произнесла это слово без тени насмешки, с одним лишь ледяным любопытством. – И по каким же… признакам?

– Нууу… – протянула Мишель, лихорадочно пытаясь выстроить в голове хоть какую-то логическую цепочку. Но все её догадки были такими же смутными и зыбкими, как песок на пляже – чисто интуитивными, ничем не подтверждёнными. Омар ничего не сказал прямо. Приложить к делу было нечего, кроме щемящего чувства узнавания. – Ну, он весёлый, как я… Добрый… Красивый…

Она замолчала, понимая, насколько это звучит слабо и по-детски наивно. Эммануэль молчала, и её молчание было красноречивее любых слов. Оно давило.

И тогда, отчаявшись, Мишель выложила свою главную, самую весомую, как ей казалось, улику.

– Ну он такой же смуглый, как я! – почти выкрикнула она, тыча пальцем в свою руку. – Вот! Николя и ты – не смуглые, а я – смуглая! Значит, я – в папу!

Эммануэль расхохоталась, а вслед за ней, ничего не понимая, но заражаясь ее настроением, рассмеялся и Николя. Мишель надулась, сгорая от стыда и понимая всю никчёмность своих «улик».

Отдышавшись, Эммануэль протянула руку, мягко вовлекая обиженную дочь в их с Николя тёплый треугольник.

– Глупышка, – выдохнула она, уже без смеха, а с внезапной нежностью. – На земле миллионы смуглокожих мужчин. И тут, в Сен-Тропе, почти каждый третий. Они все весёлые и беззаботные, как ты. Но они не могут быть твоими папами.

Мишель молча впитывала слова, чувствуя, как её гениальная догадка превращается в пыль.

– Да, ты, моя финикийская роза, действительно темнее, чем мой фландрийский принц, – Эммануэль нежно поцеловала лоб Николя, а затем повернулась к дочери. Её лицо стало серьёзным. – И твой отец… действительно был чернее ночи Сен-Тропе.

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в самое сердце.

– Но почему ты решила, что это именно Омар? – её голос прозвучал тихо и пронзительно. – Что-то конкретное? Или просто… очень захотелось, чтобы это был он?

Эммануэль смотрела на дочь не с упрёком, а со странной смесью грусти и любопытства, будто пыталась разгадать не только мотивы Мишель, но и что-то очень важное в себе самой.

Мишель нечего было ей возразить. Последняя улика – почти признание Омара на кухне – была недопустимым доказательством. О её ночной шалости не должен был знать никто, даже Николя; это был первый её по-настоящему женский секрет.

Она сделала вид, что убеждена в том, что ошиблась. Но всё же намеревалась при случае ещё раз расспросить с пристрастием Омара.

– А он ещё когда-нибудь приедет?

– Кто, Омар? – опять прикинулась непонимающей Эммануэль. – Не знаю, если честно. Я была удивлена, встретив его вчера. Он улетел, и всё.

– А как же ваш разговор про Ниццу? – не унималась Мишель. – Ты же не поедешь туда вязать носки и гладить котиков? Он же заплатит за аренду нашей виллы?

Эммануэль поняла, что её дочь – копия не только Омара, но и её самой: такая же дотошная и внимательная.

– Ну, раз уж ты подслушала наш разговор… – Эммануэль тяжело вздохнула, проводя рукой по лицу. – Тогда да, дети. Наш отпуск в Сен-Тропе, возможно, подойдёт к концу. Если мы не найдём денег в ближайшее время.

– Но Омар же нам поможет? – не теряла надежды Мишель.

– Думаю, да, – слабо улыбнулась Эммануэль. – Он редко мне отказывал. Вернее… всего один раз.

Она задумалась, и её взгляд ушёл в себя, став таким же отрешённым, как у Омара за чашкой кофе. Та же тень давней боли, то же мгновенное погружение в какое-то далёкое воспоминание.

Пытливый взгляд Мишель тут же отметил эту деталь. Ещё одна жемчужина – точь-в-точь такая же, как ночная – была бережно нанизана на невидимую нить её интуитивных догадок. Эти двое были связаны не просто старой дружбой. Их связывало что-то гораздо более серьёзное.

– А почему он тогда отказал? – тихо спросила Мишель, боясь спугнуть хрупкую материнскую откровенность.

Эммануэль очнулась, будто вынырнув из глубоких вод воспоминаний.

– Та-ак… – протянула она, снова натягивая на себя привычную маску легкомысленности. – А это уже совсем другая история. Длинная и не такая весёлая.

Она потянулась с преувеличенной негой, изображая внезапный прилив бодрости, и вдруг хлопнула ладонями по шёлку простыни.

– Ну что, если мы уже не валяемся, может, пришло время вставать и приготовить нам всем что-нибудь невероятно вкусное?

Не дожидаясь ответа, она, словно вихрь, вскочила с кровати, расталкивая детей, как сонных котят, и уверенным движением распахнула створки окна. В комнату единым, оглушительным потоком ворвались пронзительные крики чаек, настойчивый шум прибоя и слепящий солнечный свет. Её стройный, полуобнажённый силуэт купался в этом ослепительном потоке, и казалось, она пыталась смыть им всё – и тяжёлые мысли, и неудобные вопросы, – чтобы заполнить дом одним лишь шумом и движением. Чтобы в нём не осталось ни единого тихого уголка, где могли бы вызревать опасные догадки.

Глава 8

В пять часов пополудни Эммануэль с детьми наконец выбралась из дома. Как и обещала, этот день она решила посвятить им. После того как они наконец встали с кровати и где-то после двух позавтракали тем, что приготовила им Эммануэль. Сама. Она предложила им прогуляться. На что, естественно, дети ответили громким согласием. Условием было наконец-то принять душ и привести себя в цивилизованный вид. А это значит – найти в шкафу наконец приличное белье и причесать волосы. Дети безоговорочно выполняли все её наказы, боясь, что мать передумает, пока она сама выбирала, что надеть, в своей огромной гардеробной.

Мишель, с её чёрными, как смоль, волосами, помогала брату укротить его золотистые, соломенные вихры. А себе она даже вплела в свою гриву лазурный бант. Когда же Эммануэль, перемеряв дюжину платьев, остановилась на розовом от Жанны Ланвен, бант Мишель пришлось сменить на розовый ободок от Диор – такой же жемчужный и уступчивый, подчёркивая тем самым, что дети для Эммануэль – не более чем важный аксессуар к её наряду. И это была горькая правда, к которой они привыкли, потому что другой они не знали. Их мать была королевой, и в её присутствии Мишель тщательно прятала свою корону. Она терпеливо сидела, как кукла, в гостиной, прея в одежде и постоянно почесываясь от натирающего нижнего белья, в ожидании, когда их маман наконец будет удовлетворена своим безупречным видом.

И вот, ближе к пяти, они вышли из ворот виллы, направившись в сторону пляжа. Она вела их, этих двух очаровательных дьяволят, по пыльному проселку, словно по набережной Круазетт. Её розовое платье шелестело обещаниями, а в плетёной корзинке из ротанга, ударяясь о склянку с духами, лежала пачка визитных карточек – следы вчерашних и залоги будущих ночей. Дети, сияющие, жались к ней, погружая ноги в песок в неудобных туфлях. Всё ради того, чтобы маман показала себя местному бомонду респектабельной мадам. Эммануэль знала, что их терпение продлится недолго – быть может, до первого коктейля в «Клубе 55», куда они направлялись. Но в этом бархатном свете угасающего дня, под взглядами отдыхающих, ей нравилась эта игра. Быть матерью было так же экзотично и пикантно, как и все остальные её роли. Это было сладко, как запретный плод, который она откусывала лишь на мгновение, чтобы не приелся вкус.

Их первая остановка – «Сэнкант-Сэнк». Клуб 55. Буквально через дорогу. Тут они решили пообедать. Да, она называет это обедом, хотя время уже расплывалось, приближаясь к ужину, но в Сен-Тропе время ничего не значило. Здесь существовало только течение момента, сладкое и медленное, как стекающий по бутылке конденсат.

Тут их все знали. И не просто узнавали – здесь им принадлежал кусочек вечности. Патрис Колмо, загорелый и улыбающийся, встретил их у входа не как владелец, а как старый друг, чей взгляд скользнул по Эммануэль с молчаливым восхищением. Их провели к лучшему столику под парусиновым тентом, на самом краю, где песок встречался с плиткой террасы, а вид на залив был подобен живому полотну.

Она усадила детей, словно двух нарядных кукол, на полосатые подушки. Официант, молодой и красивый, тот самый, который обслуживал их вчера, уже нёс ей розовое вино – его золотисто-розовый цвет был единственно верным для этого часа. Он поставил перед Мишель и Николя высокие стаканы с сиропом «гренадэн» со льдом, и апельсиновые дольки в них плавали, как маленькие закатные солнца. Мишель по своему обыкновению кокетливо улыбнулась ему.

– Бонжур, месье.

– Бонжур, мадемуазель, как ваше настроение?

– Бьен… – Мишель сделала паузу, поймав взгляд матери, и продолжила уже с лёгкой, подученной игривостью: – Вы очень любезны… и красивы.

Уголок губ Эммануэль дрогнул в почти незаметном одобрении. Её взгляд, скользнувший поверх бокала с розовым, был красноречивее любых слов: «Неплохо, но можно тоньше, ma chérie».

– И вы сегодня ослепительны, как всегда, – мягко парировал официант, ставя перед ней стакан с сиропом. Его пальцы на мгновение задержались на подносе – профессионально, но с едва уловимой заинтересованностью.

Эммануэль медленно провела пальцем по ножке бокала, её голос прозвучал томно и как бы невзначай, будто обращаясь к морю:

– Искренность – лучший аксессуар, ma chérie. Но её нужно подавать… дозированно. Как трюфельное масло.

Мишель тут же подхватила урок, опустив ресницы с преувеличенной скромностью:

– Просто вы так заботитесь о гостях… Это подкупает.

– О, – официант приложил руку к груди с лёгким театральным жестом, – для таких гостей это не забота, а привилегия.

Эммануэль одобрительно кивнула, поднимая бокал. Её движение было плавным, уверенным – живая иллюстрация к неписаному правилу: «Давай им не то, что они хотеть услышать, а то, что заставит их хотеть большего».

Мишель наблюдала, впитывая каждый жест: как мать держит спину, как её взгляд скользит мимо, но при этом видит всё, как пауза перед ответом может значить куда больше, чем сами слова. Это был не флирт – это был сложный, отточенный танец, где каждое движение было и приглашением, и границей.

Официант отступил, бросив на Мишель последний многозначительный взгляд. Она уже тянулась к своему стакану, когда голос матери прозвучал снова, тихо и назидательно:

– Никогда не пей первой после комплимента, mon ange. Заставь его запомнить вкус своего ожидания.

И Мишель замерла, пальцы, сжавшие стебель стакана, разжались. Она училась. Не просто кокетству – она училась алхимии, превращающей простой интерес в желанную тайну.

Эммануэль откинулась на спинку стула, сняв шляпу. Её волосы упали на плечи лёгкой волной – этот жест был отчётом о прибытии, сдачей позиций роскошной небрежности. Она не смотрела в меню. Здесь она никогда этого не делала. Еда являлась сама собой, как предсказуемая и желанная часть ритуала – тарелка с жареным морским лещом, пахнущим тимьяном и лимоном, салат из помидоров с моцареллой, где базилик был зеленее изумруда. Это была не еда, а ежедневное причастие, где вкус был лишь предлогом для правильной позы, взгляда, паузы.

Дети, сначала сидевшие смирно, подчиняясь гипнозу материнского величия, постепенно позволили себе вольности. Николя, скинув сандалии, тянулся кончиками пальцев к тёплому песку в жесте тайного непослушания. Мишель же, стиснув зубы, продолжала стойко терпеть иезуитское платье и туфли, до боли впивающиеся в пятки, время от времени стуча каблучками о деревянные ножки. Она отхлёбывала свой детский коктейль с видом знатной дамы, ловя в периферии зрения одобрительную улыбку матери – урок усваивался: красота требует жертв, а изящество – это умение скрывать дискомфорт под маской небрежной легкости.

Они были частью этого пейзажа – не просто семьей за столом, а ожившей деталью на полотне, написанном солнцем, морем и деньгами. Прекрасной, хрупкой и насквозь театральной. Как яхты на горизонте, как розовое вино в бокалах, как смех, долетавший со стороны воды – все здесь было элементом постановки под названием «Идеальная семья в Сен-Тропе».

Их здесь не обслуживали – им предвосхищали желания. Это было тихое, безусловное обожание, отлаженный механизм, в котором каждое движение официантов, каждый взгляд метрдотеля были частью сложного балета, поставленного специально для них. И Эммануэль, протягивая руку, чтобы поправить выбившуюся прядь волос Николя, ловила на себе взгляды. И в этих взглядах было не только привычное восхищение ее красотой, но и легкое, почти недоуменное удивление перед этой новой картиной: богиня-мать и ее два юных божества, застывшие в золотом свете наступающего вечера. Это была ее самая изысканная роль сегодня. И, возможно, самая искренняя.

Идиллия была столь же безупречной, сколь и мимолетной. Эммануэль чувствовала это по смутному, едва уловимому беспокойству, витавшему в воздухе. Обычно, когда она появлялась здесь одна, ее столик быстро окружали знакомые тени – владельцы яхт, банкиры, актеры с уверенными улыбками и заранее подготовленными комплиментами. Их ухаживания были частью ритуала, легким спортом, приятной игрой, в которой правила были давно известны.

Сегодня же они топтались у стойки бара, медленно размешивая лед в бокалах и стараясь не смотреть прямо в ее сторону. Один из них, бронзовый загар которого выдавал недели, проведенные на палубе, поднял руку для приветствия, но замер на полпути, его жест растворился в воздухе. Другой отвернулся, делая вид, что с величайшим интересом изучает линию горизонта.

Они видели не только ее. Они видели ее детей – Мишель, с серьезным, взрослым видом передвигающую оливку по тарелке с помощью вилки, и Николя, увлеченно строящего крепость из хлебных крошек на краю стола. Эта простая, живая картина обезоруживала. Как подойти? С каким выражением лица? Сказать: «Какие очаровательные дети» – звучало бы банально и фальшиво. Спросить: «Ваши?» – было бы неслыханной дерзостью, нарушающей все неписаные правила их круга, где личное всегда оставалось за кадром.

Эммануэль ловила их украдкой брошенные взгляды и улыбалась про себя, чуть заметно, кончиками губ. Ей нравилась эта их нерешительность. Ей нравилось это временное, хрупкое ощущение неприкосновенности, которую даровали ей ее двое маленьких союзников. Она была окружена невидимой стеной, возведенной их присутствием. И она, королева, привыкшая к осадам, на мгновение наслаждалась миром в своем замке, наблюдая, как потенциальные завоеватели бессильно бродят у его стен. Она протянула руку и нежным, почти невесомым движением смахнула крошку с уголка рта Николя. Это простое, инстинктивное материнское движение было сегодня самым элегантным и самым недосягаемым из ее жестов.

– Ну что по десерту? И куда дальше? – заботливо, почти по-матерински, спросила Эммануэль, отодвигая бокал.

«В порт! В порт!» – взвизгнули дети, словно стайка чаек, сорвавшаяся с места. Их крик был полон безудержной радости, которой не могли сдержать даже самые нарядные платьица и аккуратные прически. Шесть часов вечера – идеальное время, чтобы увидеть, как первые огни зажигаются в Старом порту, окрашивая воду в золото и индиго.

Эммануэль уступила с театральным вздохом, в котором читалось не раздражение, а легкая, снисходительная улыбка. «Ну, что ж, в порт, так в порт», – согласилась она, и ее голос был мягким, как шелк ее платья.

Они вышли из клуба так же грациозно, как и вошли, под одобряющие взгляды посетителей и лёгкую, учтивую улыбку Патриса.

Под сенью сосен на парковке у клуба их ждал голубой «Ситроен» Эммануэль – не просто машина, а приземлившийся космический корабль, вечное «завтра» на колёсах, которое так и не наступило для всего остального мира. Модель DS, или Déesse – «Богиня», – как нельзя лучше подчёркивала статус её владелицы. Её форма, обтекаемая и пулевидная, казалась вылепленной не инженерами, а ветром, дующим с моря. Она не стояла, а парила над гравием у выхода из клуба, опираясь на свои знаменитые гидропневматические «ноги» – подвеску, которая умела дышать, вздыхать и мягко подсаживаться на «колено», когда Эммануэль открывала дверь.

Это был автомобиль-загадка. Для не-француза он всегда вызывал лёгкий диссонанс: слишком футуристичный для 70-х, слишком органичный для железа. Стеклянные фары, скрытые под кузовом, делали его взгляд слепым и загадочным днём, чтобы ночью превратиться во всевидящее око. Односпицевый руль, похожий на штурвал звездолёта. И звук мотора – не рык, не рёв, а трепетное, воздушное бормотание, словно сердце машины билось не бензином, а самим провансальским воздухом, насыщенным солью и жасмином.

Пять километров – ровно столько, не больше и не меньше, отделяли золотой песок Пампелона от старого порта Сен-Тропе.

Дорога вилась, как змея, петляя меж сосен и белых вилл, утопающих в зарослях мимозы. И «Богиня» парила по этим серпантинам, поглощая гидропневматикой каждую кочку, каждую неровность, превращая путь в колыбельное покачивание. В открытые окна врывался ветер, несущий смесь ароматов горячего асфальта, хвои и солёного моря. Мимо жёлтых стен мыса Камартье, где волны с глухим грохотом разбивались о скалы, отбрасывая в воздух миллионы солёных брызг, оседавших на лакированном капоте «Ситроена» мельчайшими алмазами; вдоль бухты Буганафар, спокойной и лазурной, где на якоре покачивались, словно стая белых лебедей, яхты, готовясь к ночным гуляньям.

Справа, за высокими изгородями из кипарисов, мелькнули и скрылись за поворотом очертания виллы «Мари-Лу» – одного из самых роскошных и закрытых поместий на побережье. А «Богиня» тем временем, неспешно преодолев последний подъём, начала торжественный спуск к порту, где уже зажигались первые огни, обещая новую сказку.

Старый Сен-Тропэ – это была уже совсем не та сказка, что жила в памяти старожилов, не бунтарская идиллия Бриджит Бардо с её велосипедом и корзинкой с рынка. Та, прежняя, деревенская магия осталась позади, в золотой пыли Пампелона. Та, что раскрывалась теперь, была сказкой нового века – отшлифованной, дорогой и безжалостно гламурной.

С каждой минутой спуска пейзаж менялся. Дикие заросли мимозы и сосен окончательно уступили место безупречным фасадам галерей и бутиков, выстроившихся вдоль узких улочек. Воздух, прежде пахнувший морем и хвои, теперь был густ от ароматов цивилизации – смеси дорогих духов, сигарного дыма и шампанского, что струился из распахнутых дверей баров.

Вот он, порт. Уже не тот старый рыбацкий порт, что видел Бардо. Новый грандиозный подиум, театр статусов и яхт. Их мачты выстраивались в стройный частокол на фоне сумеречного неба, а на палубах, подсвеченных, как сцены, уже начинался вечный бал: звенели хрустальные бокалы, вспыхивали огоньки зажигалок, нёсся приглушённый смех на дюжине языков, приглашая отдаться разврату в своих чревах.

Взгляд Эммануэль, скользнув с лёгкой брезгливостью по шумным палубам, обратился к огням на горизонте. Вся эта мишура была пройденным этапом. Игра продолжалась, но конечный приз был виден невооружённым глазом. Там, далеко на рейде, за линией буйков, темнели на фоне неба цвета индиго одинокие, величественные силуэты настоящих левиафанов – яхт таких размеров, что старый порт был для них слишком тесен. Они были подобны затворникам-миллиардерам, наблюдающим за балом из-за бархатного каната: их видно, но они недосягаемы. Их якорные огни холодно мигали, словно предупреждая о дистанции, отделяющей просто богатых от тех, для кого не существовало ни физических, ни финансовых границ.

Именно эти одинокие огни на рейде, а не пёстрая суета порта, манили Эммануэль. Она кружила в водах доступной роскоши, выискивая того, кто предоставит ей пропуск за горизонт. Того, чья яхта будет достаточно велика, чтобы предложить не просто ужин, а целую жизнь на той стороне – где слово «проблема» теряет свой смысл.

Эммануель скользила по набережной, как изящная кошка, чьё платье шуршало при каждом шаге, откликаясь на ласковые порывы ветра с моря. Она была центром вселенной, и её кивки направо и налево – знакомым лицам, владельцам галерей, вышедшим на вечерний аперитив, – были подобны милостивым жестам королевы. Её знаменитая корзинка из ротанга ритмично покачивалась на сгибе локтя, храня в своих недрах тайны и приглашения. А декольте…

О, это декольте было её главным оружием в её вечернем наступлении. Вырез платья, отточенный, как геометрическая задача, обрамлял идеальную бронзу загорелой кожи – не вызывающе, но с таким расчётливым изяществом, что взгляд любого мужчины невольно скользил вниз, застревая в этой соблазнительной пропасти между обещанием и реальностью. Оно не кричало, а нашептывало. Нашептывало истории о жемчужных пляжах Пампелона, о бархатных ночах и о том, что доступ к этим сокровищам может быть дарован – за соответствующую плату.

И она ловила эти взгляды – быстрые, украдкой брошенные из-за столиков «Кафе де Пари», или томные, затяжные, с палуб ближайших яхт. На каждый из них у неё был готов ответ: для одних – мимолётная, почти невесомая улыбка, для других – чуть более долгий, заинтересованный взгляд, опускавшийся на корзинку, словно приглашая присоединиться к её коллекции визитных карточек.

Она была не просто женщиной на набережной. Она была живой валютой, и курс её сегодня был как никогда высок.

Дети, получив свободу, рванули вперёд, как щенки, спущенные с поводка. Их ноги, наконец-то избавленные от строгих снaдалий, несли их по тёплым плитам набережной – сначала к пёстрому киоску «Барбараки» за обещанными шариками фисташкового и клубничного мороженого, а потом, уже облизывая сладкие капли, – к грудам сложенных на солнце рыбацких сетей, последним декорациям отшумевшей пьесы под названием «Рыбацкая деревня».

Они осмеливались трогать их шершавые петли, впитывая запах соли и смолы – аромат-призрак, единственное, что осталось от настоящего промысла в этом порту, давно променявшем улов сардин на поток золотых слитков. Они впитывали в ладони шершавую влажную прохладу и дикий, настоящий запах – смесь солёных водорослей, смолы и далёких морских путешествий. Это был запах иного, старого Сен-Тропе, ещё не залитого парфюмерной дымкой синтетических ароматов. И пока их мать вела свою изящную охоту в мире яхт и шёлковых платьев, они по-своему охотились за сокровищами – за обломками ракушек, за прилипшими к сетям медузами, за последними лучами солнца, утопающими в море.

– Смотри, они ещё мокрые! – Николя ткнул пальцем в грубую, пахнущую солью и водорослями пряжу. – Наверное, сегодня утром их закидывали.

– Дурак, – снисходительно протянула Мишель, облизывая стекающую каплю фисташкового мороженого. – Их уже сто лет не закидывали. Их кладут сюда для красоты. Чтобы такие, как мы, могли их потрогать и сказать: «Ах, какая аутентичность!».

– Что такое «аутэн…»? – с набитым ртом спросил Николя.

– Это значит «настоящая подделка», – с важным видом изрекла Мишель, подражая чьим-то давним словам. – Как мамины слёзы. Или её улыбка банкиру Жерару.

Она потянулась и отломила крошечную ракушку, прилипшую к сети.

– Держи. Сто франков.

– Она же пустая и треснула.

– Зато очень аутентичная, – парировала Мишель.

И пока их мать на набережной раздавала свои улыбки, словно королевские милости, они, облизывая пальцы, торговались из-за треснувшей ракушки, по-своему постигая простые и сложные истины этого места.

И, конечно, они не могли пройти мимо открытой двери «Галереи Зерваса» – царства их старого друга, художника Анри. Ветеран войны, седой, как лунь, но с глазами юноши, он был последним из могикан, кто помнил Сен-Тропе, когда по этим улочкам ходили Синяков и Анненков. От его мастерской, как и сорок лет назад, пахло скипидаром, масляными красками, лавандой и пылью веков.

Эммануэль скользнула внутрь, увлекая за собой детей, и они пропали там на целый час. Пока Анри, размахивая неизменной трубкой, делился с Эммануэль последними сплетнями сезона – о безумной цене, которую заплатил новый американский коллекционер за «абстракцию» Николя де Сталя, о громком разрыве Ротшильда с его возлюбленной прямо в «Папагайо», и о том, что Бриджит Бардо в ярости от нового отеля, строящегося слишком близко к её заповеднику, и, конечно, о Каннском сумасшествии, свалившемся на бедный Сен-Тропе, – дети с важным видом разглядывали холсты.

Стены были завешаны картинами в духе «лирической абстракции» и «ташизма» – направлений, всё ещё царящих здесь, в тени более молодых и дерзких гиперреалистов. Это были буйные, чувственные пятна цвета, напоминавшие то закат над заливом Пампелон, то вспышки фейерверков на празднике Браваде.