Анамнезис. Том 1

Кажется, что некий край, явление не совсем обычное, но привычное точно. Ну, побывал человек там, что такого? Хотелось бы, чтобы хоть кто-нибудь освятил мои пробелы в памяти. Хотя бы чуть-чуть, в общих чертах, так сказать. Старуха же не удивилась. Ни новенькому рабу, ни тому, что его могут выкупить, ни уж тем более, что он был на краю.

– Ну входи, несчастный, – как-то доброжелательно и приглашающе, распахнула она дверь и посторонилась, впуская меня.

Помещение оказалось большое. Вдоль стены, на против входа, практически впритык друг другу на земле разложены матрасы. Серые, набитые чем-то тюки в человеческий рост и шириной, достаточной, чтобы лежать на спине и не сильно тревожить соседей. На вскидку, штук двадцать, от стены до стены. Со стороны двери оставался проход, в котором с затруднением разойдутся два человека. Две похожие на бочки ёмкости по углам. Кто-то сидел на дальней левой лежанке.

Закатное солнце и единственное окно, в той половине жилища, позволяло разглядеть, что это женщина. Она, вытянув ноги в проход, сидела на матрасе и похоже, что-то зашивала. Лица видно не было, только длинные, черные волосы, собранные на затылке в хвост. Серый, как и все тут, выцветший халат.

– Сегодня этот барак твой дом, а завтра, – старуха задумалась и продолжила, – а завтра и посмотрим. Ляжешь здесь, – ткнула пальцем в лежак, расположенный ровно напротив двери. – уже два дня ничейный.

Почему-то мне не хотелось знать по какой причине, такое «шикарное» ложе освободилось. Старушка тем временем подошла к женщине, и что-то заговорила. Мне слышно не было. Темноволосая, как-то неуклюже встала и отдала собеседнице свёрток, какой-то материи. Сильно хромая на правую ногу, направилась в мою сторону.

– Здравствуй, я Дана, – взгляд через плечо на старуху, – она Арима, – это её барак, пойдём, для нас есть работа.

Глава 4

Я стоял возле открытой двери, а девушка, проскользнув мимо, вышла в неё. А это была девушка. Молодая, не высокая и стройная. Красивая. Аккуратное, милое лицо, черные, большие глаза, чуть пухлые губы, маленький нос. Впечатление не портили, ни застиранный халат, ни синяки под глазами. Просто симпатичная девушка, которая сильно устала, не доедает и не высыпается. При её приближении я невольно затаил дыхание и когда она вышла в дверь, шумно выдохнул.

Пулей метнулся за ней. Почему хромает, как попала в рабство. Вопросы о окружающем мире, провалы в памяти, непонимание кто я, свет и тьма, все это отошло на второй план. Я хотел узнать про неё все, узнать её. Выбежав на улицу, Дана отошла уже шагов на пять, я, догнав, подскочил к ней.

– Почему ты хромаешь? Тебе больно? Куда тебя отправила эта старуха? – засыпал я девушку вопросами.

Она смущённо улыбнулась и, кажется, у неё, даже немного покраснели щёчки.

– Ты смотри Ариме не скажи, что она старуха, – очень тихо, с чуть заметной улыбкой прошептала Дана – пойдём, воды натаскаем до захода солнца. Нога, – она, не останавливаясь, сильно хромая, шла вперёд. Небрежно махнула рукой, – Роман, он с нами живёт, дрова колол, а я собирала и складывала. Колун соскочил с рукояти и отлетел. Попал мне, чуть ниже колена. Больно было ужасно, сейчас уже немного лучше. А Роман на меня второй день злится, собирать то, ему теперь самому приходится. За двоих работает.

– Постой, нам далеко? Скажи мне куда идти, я сам все сделаю, а ты присядь. Я же вижу, что тебе больно идти, – вмешался я в рассказ.

– Ты странный, хотя да, – она запнулась и болезненно скривилась, но продолжила, – говорят, кто по краю прошёл уже, никогда не будет прежним.

– О чем ты? – спросил я

– Ты же меня не знаешь? Я тебе не прямая родня, а ты переживаешь, что мне больно и отдыхать предлагаешь. Я сегодня не могу работать, поэтому делаю то, с чем получается справиться. Вот весь день одежду своим латаю. Я родилась здесь, рабом. Тут есть очень простое правило, если ты не приносишь пользу поселению, то от тебя очень скоро избавятся, как от ненужной вещи, – холод и злость в голосе. – Мне тяжело быть полезной, потому что я слабая. Делаю, что могу, а тут ещё эта нога, – последнюю фразу она говорила уже плача.

– Нельзя так жить, – тихо пробормотал я, – ты не должна так жить. Ты заслуживаешь большего, – уже громче произнёс я.

Дана остановилась и со стекающими по щекам слезами посмотрела на меня. Стояли мы близко друг к другу. Она обхватила меня за спину и прижалась щекой к плечу. Моё сердце бешеного колотилось. Одной рукой я приобнял девушку, другой начал гладить по волосам.

– Даже мама не говорила мне такого. Всю жизни я слышала, что должна работать, должна быть полезна, должна, должна, – бормотала мне в плащ она, – так бывает только в сказках про добрых рыцарей и несчастных принцесс. Но я не принцесса, – уже совсем тихо и почти не разборчиво.

Потом отстранилась и как-то сразу успокоившись, быстро затараторила:

– Тебя выкупят и увезут. Ты забудешь бесполезную рабыню из далёкого поселения. Но я буду помнить твои слова. Хоть ничего в моей жизни и не изменится. Спасибо. Ты добрый. – Дана чуть склонила голову, глубоко вздохнула, взмахнула рукой в сторону поворота, – за углом колодец, ведра там же. Я сейчас тоже подойду, – и оперлась спиной о стену дома, – Арима ждёт.

Не став спорить с её утверждением, я пошёл в указанном направлении. Думаю, поговорить мы ещё сможем. Очень хотелось помочь новой знакомой. Иронично ухмыльнувшись, я представил, как возвращаюсь в барак, сворачиваю шею Роману. Затем бегу, держа Дану за руку к Фриону, приставляю кинжал к его горлу и требую нас освободить.

Где я возьму кинжал? А смогу ли я вот так, расчётливо убить человека? Мысли об этом отвращения и ужаса не вызывали. Думаю, что раньше мне уже приходилось убивать. Любомир не прав, я не учитель и не неженка с прислугой. Это точно не про меня.

Завернув за угол, я оказался на небольшой площадке с широким колодцем в центре. Около десятка вёдер стояли вокруг. Подойдя к колодцу, заглянул вниз. Вода стояла не далеко, думаю, что, сильно свесившись, даже смогу до неё достать. Стены колодца, были выложены из камня. По диагонали располагалось деревянное бревно с накрученной на него цепью. Край которой уходил в воду. Пройдя на противоположный край, я увидел изогнутую железку, вбитую в бревно. Вороток для подъёма воды из колодца, пришло понимание конструкции. Покрутив рукоять, на поверхности появилось ведро с водой. Перелив его в пустое, я повторил процедуру ещё девять раз, наполнив все ведра, стоявшие вокруг. Дана подошла где-то в середине процесса. Села на край колодца и молча смотрела на меня.

– Слушай, – прервал её мечты я, – как мне не промахнуться мимо нашего барака, они же все здесь одинаковые, – для убедительности обвёл рукой окружающие, однообразные стены построек.

Девушка посмотрела на меня и склонила голову на бок. Затем выпрямилась, улыбнулась и сказала:

– На каждой двери в углу есть табличка с номером, ты разве не увидел.

Я покачал головой, а она продолжила:

– Если ты не против, – она сглотнула и застенчиво продолжила, – я ещё немного посижу. Этих вёдер хватит чтобы наполнить бочку, правая почти полная. Но если честно, я не смогу идти с вёдрами.

– Что ты, я и сам бы не позволил тебе их нести. Какой у нас там номер? И напомни пожалуйста, – я мысленно прокручивал наш поход, – сейчас за поворотом прямо, завернуть в третий проход слева и сразу направо, верно?

Дана кивнула, лицо её было удивлённо, и она произнесла:

– Семьдесят один, только цифра один сильно облезла.

Судя по тому, что она рассказала, воду нас отправили носить двоих и она не ожидала, что новичок без проблем заберёт её ношу.

– Не спеши, отдыхай сколько нужно будет, – и тут червячок голода, который я всеми силами гнал весь день, напомнил о себе урчанием в животе, – а нас здесь вообще кормят? – смущённо покрутив указательным пальцем в воздухе, имея виду это поселение, спросил я.

– Кормят, мы дежурим на кухне. Есений, очень уважаемый крестьянин. Кухня у него. Мы по очереди готовим там, и им и нам, – девушка, съёжившись, продолжила, – рабочий день скоро кончится и все пойдут туда. Только Роман сказал мне, чтобы я там не появлялась пока работать не начну, – очень тихо, опустив голову закончила она.

– Не вешай нос, – попытался я подбодрить её, впрочем, безуспешно.

Сегодня я узнаю, смогу ли защитить эту хрупкую девушку и поставить на место пресловутого Романа. Да и вообще, в мыслях смелость и отвага, готовность свернуть горы. Пора узнать, на что способно это тело. Страха не было, только огромное желание наказать обидчика и уверенность, что мне это по силам. Но это будет не сейчас.

Подхватив два ведра, я бодрым шагом зашагал обратно в барак. Без труда отыскав нужную дверь, не такие они и одинаковые. Где-то темнее, где-то наоборот светлее дерево стен. У кого-то двери шире, а у кого-то и окон нет. Затруднений с табличками, а точнее с номерами не возникло. Цифры в моей памяти ничем не отличались от увиденных. Кое какие лишние завитки и закругления я счёл местным украшательством.

Поразмыслив, я пришёл к логическому ответу. Раньше, дома не соприкасались друг с другом, между ними было достаточно большое пространство. Позже, с увеличение жителей, свободное место начали застраивать. Так и получилось, что после дома четырнадцать идёт семьдесят и семьдесят первый. Напротив, третий и пятьдесят шестой. Правильней бы было, как по мне, заново пронумеровать жилища, но кто я такой.

Мысли снова вернулись к проблемам. Вернётся ли моя память? Может ли кто в этом помочь? Арима не обратила на меня никакого внимания, ну ходит человек, воду таскает, зачем его отвлекать. Кому-то может показаться, что я слишком спокойно воспринял рабство. В моей голове всплывают какие-то понятия и образы, которые кажутся неестественными, в окружающем меня мире. Знание о рабовладении так же было в скудных обрывках памяти, как и то, что это отвратительно и давно уже всеми порицается. Хоть со стороны и могло показаться, что я спокойно принял участь раба, пусть даже временного, но я чётко осознавал, что это не моя жизнь. Так жить я себе не позволю. Вместе с такими мыслями приходила уверенность, что такое мое положение временно. Я всё делаю правильно. Нужно не спешить и спокойно плыть по течению. Сделав четыре ходки к колодцу, я не пытался заговаривать с Даной. Она перебралась на дальний от поворота край колодца. Раскинула руки в стороны, опираясь на край каменной кладки и закинув верх голову, смотрела в небо. Придя в пятый раз, окликнул девушку:

– Очнись, красавица.

Дана вздрогнула и повернулась. Смущённо опустила голову и привстала.

– Прости, задумалась. Что-то случилось? – говоря, она, прихрамывая, медленно подходила ко мне.

– Да я уже все, эти ведра уже не влезут. Бочки полные, – и подняв их, одно за одним вылил в колодец. – Куда идём?

– Пойдём, покажу, где кухня, – и осторожно ступая пошла по дороге.

Поравнявшись с ней, со стороны больной ноги, я чуть выставил в сторону локоть и сказал:

– Держись, так должно быть легче.

Дана с сомнением посмотрела на меня, но руку под локоть просунула. Идти так ей было явно проще. Шли мы, неведомым мне путём, то пропуская один два поворота, то поворачивая в каждый. К колодцу сам я точно не выйду, а с разбросанными невпопад номерами домов, свою ночлежку однозначно не найду.

Пропетляв по узким улочкам, мы вышли к огороженному низким заборчиком дому. Он тоже был деревянным, но отличался от остальных. Строение было отдельно стоящим, изгородь по пояс отделяла дорогу с наружи, от дорожки внутри. Огромная, во всю территорию крыша, накрывала все пространство за заборчиком. Стены были только под одной стороной двухскатной крыши. Вторая держалась на массивных колоннах – брёвнах. Открытое пространство под крышей, было заставлено длинными деревянными столами и лавками возле них. Люди, в серых, затёртых одеждах ходили с тарелками, другие уже сидели и ели. Места за столами было ещё много. Я заприметил открытую настежь калитку в заборе и попытался увлечь в неё, за собой, державшуюся за меня девушку. Она, на удивление крепко стояла на месте. На мой вопросительный взгляд, она коротко ответила:

– Роман уже там. Я говорила тебе, что мне туда нельзя.

Высвободив руку, за которую, ещё придерживалась Дана, я, ничего не говоря, медленно пошёл в столовую. Кулаки сжались сами собой. Я чувствовал в себе силу и уверенность. Зайдя в калитку, через пару шагов, оказался под крышей. Широкий проход между стеной и расставленными параллельно дому длинными столами. Из двери слева вышли две высокие девушки и седой низкий старик. В руках они держали металлические миски.

– Постойте, – попросил я, быстро подходя к ним, – вы не знаете Романа.

– Так вон же он, – старичок махнул рукой в сторону компании из пяти человек, сидевших кучкой на краю одного из столов. – Ром, – громко, окликая начал он, но я перебил:

– Спасибо, дальше я сам, – и быстро направился в сторону, уже повернувшейся в мою сторону пятёрке.

Рассматривать дровосека с дружками не было ни желания, ни времени. Они не сильно отличались друг от друга. Выгоревшая, плотная ткань рубах, длинные, сальные волосы в беспорядке откинуты с лиц. Почти у всех усы и бороды. Крепкие и высокие, заметно даже по их сидячим позам.

– Роман, – не глядя ни на кого, спокойно произношу я, – я хочу кое-что обсудить с тобой, наедине, – раздельно, выделяю голосом последнее слово.

Сидевшие за столом заржали, и сквозь смех, крепкий взъерошенный мужик произнёс:

– Во задвинул. Говори, раз есть, что сказать, у меня от своих нет секретов.

Ладно, хотелось без свидетелей, но теперь сам виноват. Обидчик Даны сидел на чурбаке, за узким торцом длинного стола. Перед ним стояла миска, парящей гречневой каши. Вот её я и перевернул ему на голову. Воцарившуюся на пару секунд тишину, разорвал бешеный крик дровосека. Он вскочил, тарелка слетела, ужин разлетелся в стороны.

– Плетей захотели, – раздался выкрик от двери, – не у меня в доме, – строго произнёс голос за спиной.

Я обернулся, мужик, среднего возраста. Собранные в хвост тёмные волосы. Широкие плечи, застёгнутая жилетка без рукавов и карманов. Свободные штаны, босиком.

– Конечно, Есений, – уважительно сказал Роман. – Мы уходим.

Ухватил меня за плечо и потащил к калитке. Он был шире, выше, тяжелее и явно сильнее. Хозяин столовой, прищурив глаза, провожал нас взглядом. Мы вышли с территории, и я услышал стук за хлопнувшейся двери. Меня пихнули в сторону. Чтобы не упасть, я сделал несколько коротких шажков и удержал равновесие. Обернулся. Все пятеро вышли с огороженной столовой. Злой взгляд Ромы и гречка в его волосах вызвали у меня улыбку.

– Стойте, – услышал я женский выкрик за спиной, – он же не помнит ничего, он на краю был, – Дана, пытаясь оправдать меня, сильно хромая торопилась приблизиться к нам.

– Ущербный, – скрежеща зубами, заскрипел дровосек, – а с тобой мы потом поговорим, – бросил он, смотря на девушку.

Роман шагнул, приближаясь ко мне и начиная замахиваться для удара. Время замедлилось, как там, в лесу, с черным, монстроватого вида оленем. Каша, зёрнышками слетела с взъерошенных волос и зависала в воздухе. Рык нападающего, теперь доносился до ушей, будто сквозь вату. Рука, отведённая для удара, очень медленно поднималась. Мне казалось, что я успею не только увернуться, но и обойти противника с десяток раз по кругу. Боль, резкой вспышкой пронзила мозг. Как же не кстати. Начав движение рукой, чтобы перехватить поднимающийся кулак, я напрягался изо всех сил. Моя рука, так же медленно двигалась на встречу. Медленно, но все же быстрее, чем у Романа. Воздух с неохотой проникал в нос, несколько долгих ударов сердца. Перехват, и я уже отклонился назад.

Время вернулось в своё нормальное состояние и всё оставшееся действо, заняло какие-то мгновение. Моё тело двигалось само, на вбитых в мышцы рефлексах. Удар в переносицу лбом. Хруст хряща. Рома вскрикивает и делает шаг назад. Рывок за ним, бью кулаком в солнечное сплетение. Короткий выдох противника, он начинает наклоняться вперёд. Этого я и жду. Апперкот, точно в пострадавший нос, из которого уже вытекают две дорожки крови. Силы удара хватает, чтобы опрокинуть дровосека назад. Тот падает тихо, уже без сознания. Вышедшие дружки только начали понимать, что происходит, но ничего, и вы поучаствуете в этом танце. Вмешаются? Конечно. Двое уже сделали шаг вперёд. Не утруждайтесь, я уже рядом. Два быстрых шага к ближайшему. Время вроде и вернулось к нормальному течению, но соображают и двигаются все как-то вяло, сонно. Правому, кулаком прямой удар в левую бровь. Противник делает шаг назад на автомате, голова откидывается. Пока он не опомнился, делаю шаг за ним и поднятым локтем догоняю голову, чётко в нос. Ему тоже должно хватить. Он ещё падал, а я с разворота, тем же локтем бью следом стоящего. Попал в переносицу. С ним потом, если, конечно, встанет. Его товарищ поворачивается ко мне. Идеально. Хватаю его за голову и склоняю вперёд. Сам же навстречу отправляю колено. Хруст. Пятому тоже надо в нос попасть, чтобы перед товарищами стыдно не было. Злорадная улыбка сама растянула мои губы. А он, последний, не хочет уже, чувствует наверно, к чему все идёт. Быстрый, уже на шаг отошёл. Рывок к нему. Сильный удар ногой, по опорной конечности. Вторую он поднял для шага. Тело заваливается на бок, раскинув руки в стороны. Толчком поправляю траекторию, чтобы упал он лицом о выступающий угловатый булыжник на дороге. Выдох.

Глава 5

Оборачиваюсь и осматриваю врагов. Трое без движений. Один корчится, прикрывая лицо в ладонях. Видна кровь. Последний, у моих ног тихо мычит, сжавшись в комок. Болезненные ощущения в голове стихли совсем, будто их и не было. Несколько человек смотрят, из-за забора столовой. Другие вышли за калитку, но держатся на удалении, не вмешиваясь и тихо обсуждая происходящее. Дана ошарашенно смотрит на побоище и прикрывает ладошкой рот. Подойдя к ней, я улыбнулся и спросил:

– Теперь мы поедим? – и кивнул в сторону кухни.

Интересно, меня накажут. А если накажут, то, как сильно. Плетей наверно всыпят. Но вопреки здравому смыслу, как бы странно это ни звучало от человека в моём состоянии, я не боялся. Наоборот, был уверен в справедливости произошедшего. Отмщения со стороны рабов я и вовсе не опасался. Внутренняя уверенность в своих силах подтвердилась. До потери памяти я умел драться. Тело в идеальной форме. На вбитых ранее рефлексах я без усилий справился с пятью крепкими мужиками. Да, они не войны, они рабы и их никто не тренирует. Но и я, по большому счету, помню только сегодняшний день. Какой же это длинный день.

– Пойдём, – взяв меня за руку, сказала девушка, – крестьяне и имущество не пострадало, если они завтра выйдут на работу, к тебе не будет вопросов, – и помедлив, не уверенно закончила, – наверно.

Есений в дверях смотрел на нас. Когда мы подошли, чтобы зайти в кухню, он жестом остановил и произнёс, указывая на избитую пятёрку:

– Никогда такого не видел, да и тебя, что-то не припомню. Давно здесь?

Дана сжалась и опустила голову. Я чувствовал, как она боится. Сам же был совершенно спокоен и ответил:

– Я тоже такого не видел. И ничего не помню до сегодняшнего дня. Все говорят на краю был. А меня Любомир, Гарин и Трость вроде, – поморщившись вспоминая, произнёс и добавил, – если это имя, то оно какое-то странное, в поле подобрали.

Глаза хозяина заведения расширились, он отодвинулся, впуская нас:

– Проходи. Люди, прошедшие по краю многие десятицы, по кусочкам восстанавливают память. Да они только ходить дня три учатся.

Есений говорил, а мы уже взяли наполненные миски и повернулись к выходу. В маленькой комнате с тремя дверями стоял стол, с большой кастрюлей. Из неё крепкая женщина накладывала черпаком кашу в одинаковые металлические миски, стоявшие рядом стопкой. Аккуратные деревянные ложки, россыпью лежали в ведре, стоявшем на полу под столом.

– Или ты очень непростой человек, – продолжал хозяин, – или ты, что-то не договариваешь.

– Мне нечего добавить, – я чуть развёл руками, – Дана привела меня сюда, на ужин, рассказала, что Роман запретил ей здесь появляться, хотя сам виноват, в том, что девушка пострадала.

Крестьянин вопрошающе поднял бровь. Дана, которая пряталась за моим плечом, выглянула, затем вышла и рассказала свою историю. Есений хмыкнул и пробормотав, что-то вроде «защитничек угнетённых» махнул рукой на выход, а сам прошёл в дверь напротив.

Мы вышли на площадку со столами и сели, за самые ближайшие, свободные места. Побитые, уже все пришли в себя. Сидели прям на дороге, пили и умывались, из кем-то принесённых вёдер. Заходить и нарываться на повторение не пытались. А я глубоко задумался. Фрион, который Улисс, открыто сказал, что не хочет меня тут видеть, не нужен я ему. Меня должны продать, или отдать, ну или обменять завтра. Дана же останется здесь. Не до конца понимая, как тут все устроено, я твёрдо понимал, что жизни девушке не дадут. Ей тут и так тяжко приходится. Дровосек то, не сказать, что голодает, и под понятие раб в моих глазах не тянет. Я обвёл взглядом окружающих и понял, им больше подходит определение – заключённые. Их и кормят не помоями и не впахивают они до изнеможения. По крайней мере в моей голове всё выглядит так. Девушка сидела передо мной, и быстро уплетала кашу. У меня аппетит пропал совершенно. Что же с ней будет? Посмотрев в свою миску, я разглядел там не большие кусочки мяса, полоски лука и моркови. Не плохо все же тут кормят. Моя спутница уже справилась со своей порцией, и безнадёжно скребла по дну миски ложкой.

– Ты когда ела последний раз? – пододвигая ей свою тарелку спросил я.

– Вчера утром, – не понимающе смотря на добавку ответила она. – Ты что? Я не могу, это же твоё. – затараторила она, открещиваясь.

– Я, – сделал вид что задумался, – я не голоден. Ешь давай, я же вижу, что хочется. А то обижусь, – вкрадчивым шёпотом закончил я.

Девушка не уверенно придвинула тарелку. Голод победил, и каша была съедена с той же скоростью, что и первая порция. С умильной улыбкой я спросил:

– Может ещё выпросить у кухарок?

– Спасибо. Не выпросишь. У нас не положено. Миска утром и вечером. Делится тоже, мало кто способен, – она задумалась и продолжила, – если только мать ребёнку отсыплет часть. Ты странный, но добрый и сильный, – она начала оборачиваться на выход, но передумала.

Дана встала подхватила миски, закинула в них ложки. Я сообразил, что она собирается делать и усадил её обратно. Разузнав как поступить с посудой, попросил её подождать. Войдя в единственную дверь, прошёл в другую, напротив женщины на раздаче. Два корыта на подставках. Металлические трубы из дна уходят в пол. Сверху с потолка выходит тонкая трубка, раздваиваясь, свешивается над каждым корытом. Концы заткнуты деревянными чопиками. Водопровод, канализация, раковина, проснулась на миг моя память. Вымыв посуду скрученными пучками травы, горой, лежавшей в углу, я вышел обратно и передал её раздатчице. Вернулся к Дане. Поинтересовался дальнейшими действиями.

– Пойдём, – сказала она, – у меня есть тайное место. Я там люблю сидеть и смотреть в небо, на закат и звёзды. Часто убегаю после ужина, чтобы побыть одной.

Подхватив меня под локоть, мы вышли с территории Есения. Дровосека с компанией уже не было видно. Медленно прогуливаясь по улочкам, я слушал Дану. Видно было, что она очень весёлый и разговорчивый человек. Не зная другой жизни кроме рабской, она всё же в душе была авантюристкой. Не сломили её здесь. Она мечтала и представляла другую, правильную жизнь. Перескакивая с темы на тему, то удивляясь моей доброте, то стремительным избиением пятерых мужиков, она не замолкала ни на секунду. Наверняка у неё никогда не было столь заинтересованного слушателя. Я улыбался и поддакивал в нужных местах, а она говорила и говорила.

Так я узнал, что год состоит из четырёх сезонов, а именно мороз, оттепель, тепло и заморозки. Сейчас сезон тепла, начался почти две десятицы назад. Сезоны тепла и мороза длинные, по дюжине десятиц. Оттепель и заморозки сменяют мороз и тепло соответственно. Длятся по пол дюжине десятиц каждый. Сегодня девятый день второй десятицы. К ним в поселение часто приезжают купцы. Всегда по-разному, могут и большим караваном, а могут и в две телеги прийти. Рабы и крестьяне работают вместе, но вторые получают за работу монеты, вещи или продукты. Невольникам же не положено ничего, кроме самого необходимого.

Разборки и драки, между рабами дело вполне обыденное. Если никого не убили и не пострадало имущество, то на это, как бы закрывают глаза. Так же я узнал, и сказано это было, как мне показалось с неким намёком, что принудить девушку или взять силой, наказуемое преступление. Все происходит по обоюдному согласию. Был случай, последний, лет семь назад, когда пришли молодые знатные парни, чтобы поразвлечься с рабским девчонками. Когда узнал Улисс, заморозил насильников, а семьи выгнал за стены. Закон один для всех, говорит глава поселения, а замороженные статуи четверых преступников стоят в доме правосудия до сих пор. По крайней мере так говорят.