Сухинские берега Байкала. Книга 2

Ночная безлунная темень беззвучно охватила табор золотомоев, и над кромешно обволакивающей тайгу непроглядью завораживающее тихо и впечатляющее, как это бывает в горах, заблистала выразительно самая яркая звездная высь небесная. Незаметно пролетела изнурительная неделя трудовая и наработавшиеся до полнейшего изнеможения за день старатели сидели угрюмо смиренным рядком за большим артельным столом. Кто-то все еще хлебал жирно-наваристый суп-шулюн, кто-то, уже покончил с ним и старательно обгладывал мясистую кость, а кто-то со звучным хрустом дробил, податливый зубам, сохатинный хрящ. В последние дни заметно помрачневший лицом, Филонов вдруг отрывисто резко откинувшись от стола, недовольно нахмурено взглянул на Буторина:

– Герасим…, можа довольно землицу-то здеся рыть! – и еще более обозлено продолжал – Ты ж знаток в эдаком деле, так ответь, где золото, которо мы тут цельну неделю ищем?

Буторин сиротливо скукожившись, обиженно насупился и тихо, но внятно проговорил:

– Где-то здесь в долине…, да вот только почему-то не фартит нам пока его…, найти.

– А можа его тута и вовсе нет…, а!

– Все может быть…, однако здешние золотосодержащие породы твердят обратное.

– Ты мне ето сь…, зубы-то не заговаривай – зло вытаращился на него глазами Филонов.

– Я и не заговариваю…, мне не в чем перед тобой оправдываться – повысил голос и Буторин – а впрочем! – Герасим вскочил и обидчиво взволнованно зачастил – Если ты и далее намерен со мной…, в таком тоне говорить…, то я заберу своих мужиков и покину тебя…, но заруби себе на носу, ты сполна рассчитаешься, как изначально условились.

Придавлено-глухой, но недвусмысленно одобряющий ропот резкие слова Герасима в ту минуту послышался незамедлительно из уст всех присутствующих старателей. Даже всегда и во всем верны и преданные Филонову, Ермагов и Чернеговский, поникши съежились, и молчаливо, но согласно закивали головами. Но тут Бабтин возвысившись над сидящими, поднял руку и властно повелительно остановил шумно нарастающий гомон:

– Тихо мужики, утихомирьтесь…, так дело не пойдет. Нам не виноватитьса промеж собой надобно, а крепко думать…, как половчее выходить из едакого трудного положения.

Буторин скривившись лицом, сел на место, мелко подрагивающими руками свернул цигарку, закурил и, обернувшись к Одинцову, заметно снижая голосовые нотки эмоциональности, проговорил:

– Кузьма, ты же геологию, что молчишь, подтверди или опровергни мною сказанное!

Кузьма, посерьезнев лицом, медленно поднялся с места:

– Геология мужики, однозначно утвердительно гласит о том, что всякое отклонение от предполагаемой закономерности залегания и сложения золотороссыпей, указывает на бесспорное для всех нас происхождение их от большого множества, пока еще до конца не понятых ученым мужам, сложнейших разрушительных сил природы, воздействовавших на них в глубоких недрах земли в разные геологические эпохи образования и развития прежде всего земной коры, или иначе поверхностного слоя нашей планеты.

Старатели, вновь вдруг шумно оживившись, громыхнули смехом:

– Ха-ха-ха!

И развеселившись, дружно заголосили в голос каждый на свой лад:

– Но Кузьма ты и даешь, ха-ха-ха…, так сказанул, ха-ха-ха…, мы ж ничо не поняли.

– Ха-ха-ха! Тя про Фому просили, ха-ха-ха…, а ты про Ерему насочинял.

– Ха-ха-ха! Об лесе велели баять…, а ты ивон чо, ха-ха-ха…, кучу дров наворопятил.

– Ха-ха-ха! – смахнув выступившие от смеха слезы, присоединился к золотомоям и Осип – Ты Кузьма…, ха-ха-ха…, и взаправду…, не можешь чо-ли хошь как-то проще сказать.

Кузьма, столь же громко насмеявшись, как и после его ответа старатели, заговорил:

– Проще говорите надо…, ну что ж придется. Золото вот в таких местах как наша долина всегда сосредотачивается только узенькой рассыпной полоской, причем не равномерно совсем, мало гнездясь в одном месте. Возможно, поэтому самое богато-крупное золото лежит не поверх таких гнездований, а в самой глуби формирования этих гнезд.

– Помалу говоришь…, а по чо ж тогда чуть ли не всю старицу сплошь исковыряли мы? Хошь убей, а в толк не возьму! – до крайности удивился Федька Крест.

– А вот почему! Ручей за многие, даже не столетия, а может быть гораздо больший отрезок времени, смывая эрозийно разлагающиеся горные породы в свое былое русло, и сосредоточил наиболее тяжелые компоненты крайне помалу в самых разных местах. Вот потому-то мы, изыскивая золото, копаем шурфы по всему тальвегу долины.

– Х-м…, по всему! А как же тогда нам его найти – смущенно озадачился Васька Коршун.

– Найдем…, но надо не забывать…, золото найти, исключительно счастливый случай!

– Ужель уж так и исключительнай! – воскликнул Осип, воззрившись вопросительно на Уванчана – А чо скажет нам Иван…, ты ж бают немало золотишка в Баргузине мывал?

– Было дело, но мы его там не искали, а добывали на приисках уже разведанное, причем не сколько рассыпное, а больше всего рудное.

– А в чем разница меж тем и другим?

– Рудное золото представляет собой мельчайшие частицы-вкрапления в горные сульфидные и кварцевые породы. Россыпное же, это разных величин скопления обломков горных пород или минералов, которые образовались вследствие естественного эрозийно-водного их разрушения в горных балках и ложбинках, как эта. Золота на земле чрезвычайно мало, зато оно есть всюду в горных золотоносных жилах, но так, как способно активно мигрировать, например, с подземными водами, то и в золотоносном песке. Повторюсь, в зависимости от этого его и различают на рудное и россыпное – ответил несколько задумчиво Буторин.

– Мужики! Все людишки на земле прямо-таки без ума из-за етога золота, потому как хорошо знают, шипка уж оно завсе в цене дороженное, а вот откуда оно взялося, каво не спрашивал, нихто ответу мене не дал – сказал Васька Коршун.

Но и нашел же об чем толковать совсем не месту – ответил ворчливо Осип Бабтин.

– Почему же, очень даже к месту сказал – возразил ему Кузьма Одинцов – Золото, по мнению многих ученых людей, появилось на Земле в процессе ее образования на этапе вулканической деятельности активной. При высокой температуре и давлении оно, как и другие тяжелые металлы, поднимаясь из глубины недр, приблизилось к поверхности земной.

– Тар улэк…, эрут, нуӈан, нон гундерэн. (Это неправда…, не неправильно он говорит) – гневно сверкнул глазами Анчикоуль посмотрев с негодованием на Кузьму Одинцова.

Золотостаратели, как по команде обернулись отреагировав на возмущение эвенка.

– Билирги билир, ноноё  нонон Дулин Дуннэŋит. Дулин Бугат ачин бичэ. Дулин Дуннэŋит-дэ бэе-дэ эвэнки нонон ачин бичэ. Угу Буга-нюн бичэ. Угу Буга эмŋэ, сома хэгды бичэ…. – широко размахивая и жестикулируя руками говорил он взахлеб громко.

– Ты ето об чем баешь?! – взглянул на эвенка непонимающее удивленно Филантий Филонов.

Но Анчикоуль не обращая на него внимания, продолжал:

– Тар Угу Буга надан няŋнячи бичэ, мэн хэгды биракучи бичэ, хэгдындял кадаричи, хэгдындел урэчи-кэт, тэнэчи-кэт бичэ. Тар Угу Буга син эткэпты мит Дулин Дэннэвэт урэчэ бивки бичэ. Эхилэ тар Угу Бугаду аи-бэел бидечэл-оскедечэл.

– Погоди Анчикоуль, остановись…, мы ж ничо не понимам, чо ты бормочешь – оборвал неугомонного рассказчика Бабтин и обернулся к Уванчану – Ваня, ты хошь бы рассказал, чо ето он нам наворотил на вашенском языке, эдак беда как распалившись.

Тот улыбчиво скосился на сородича и заговорил в отличие от него степенно и уверенно:

– Отвергая сказанное Кузьмой, Анчикоуль решил донести до вас старинное эвенкийское сказание о возникновение золота, слышанное им от стариков. А начал он с того, что, нашей земли, или как говорят мои сородичи, среднего мира Дулин Буга первоначально не было. Был лишь верхний мир Угу Буга. Тот верхний мир Угу Буга был обширен, имел несколько небесных ярусов, свою тайгу-землю. В верхнем мире были свои реки, озера, моря океаны. Были свои птицы и звери, были так же и свои жители, небесные люди-аи.

Уванчан, поднялся, вышел из-за стола и продолжил говорить:

– Под верхним миром простиралось еще одно море-океан Лам Булдяр. А хозяином его был сын Неба, дух Сэвэки. С помощью небесных птиц гоголя и гагары он создал этот средний мир, или нашу землю Дулин Буга, первоначально всего-то крохотный островок. Прилегший отдохнуть после таких праведных трудов он едва разместился на нем всего лишь сам. У Сэвэки был брат, очень зловредный Харги, обитающий в подземном, или нижнем миру. Во что бы то не стало, решив выкрасть землю у Сэвэки, он потянул ее из-под спящего. Однако похитить не смог, но вытянул ее до современных размеров, свершив в ней множество разрывов, ныне заполненных речной водой. Всемогущая небожительница Энекан Буга решила отблагодарить Сэвэки за доброе дело. Вращая солнце вокруг Земли, она сплела из его лучей золотые нити и золотым дождем обрушила их на народившуюся землю. Капли того дождя, мы и находим копая ее, а еще чаще, гораздо больше скопившегося золота в речной воде.

Герасим Буторин внимательно выслушавший Уванчана, усмехнулся:

– Х-м! В молодости моей со мной на каторге добывал золото один финский швед, так тот, разглядывая добытый золотник, бывало, говаривал, золотые залежи – мол, это слезы великолепия богини любви некой Фрейи, тосковавшей когда-то в уединение по любимому.

– А я в студенчестве слышал, куда более забавную байку, дошедшую до нас якобы из глубочайшей древности – заговорил следом за Буториным не мене улыбчиво Одинцов – как-то, греческий царь Мидас спас от гибели соратника бога Диониса. Тот в благодарность предложил Мидасу «золотой дар», после чего царь к чему не прикасался, все обращалось в золото, в том числе еда, и питьё. Мидас понял, может умереть с голода, взмолился перед Дионисом, избавить его от такого дара, тот повелел царю искупаться в источнике реки Пактол. После этого, в каком бы реке он не искупался, она становилась золотоносной.

Наступила несколько гнетущая пауза молчания. Старатели потупились, как бы пытаясь отстраниться от необходимости принятия решения дальнейшего их действия, Посуровев лицами, старательно они не смотрели друг на друга. Нарушил затишье Филонов:

– Понятное дело, сказки все ето, выдумки людски…, толку-то от них – и точно волк-вожак стаи ему подопечной, злобно, хмуро и стыло обвел всех присутствующих напряженно-тяжелым взглядом – чо молчим, как в рот набрали…, сказками сыт не будешь…, предлагайте чо делать далее бум.

– Ты не прав Филантий – чуть дрогнувшим голосом возразил ему Уванчан – послушать сказку, совсем не вредно, особенно в том положение, в каком мы сегодня пребываем. Несколько помолчав, эвенк уже более спокойно и уверенно продолжал – Ты разумеется прав, сказкой сыт не будешь, но это народная мудрость, и познаваемая в такую минуту, смягчая напряжение, поможет она нам принять наиболее верное решение.

– Какое…, поскорее сворачиваться…, да валить лихоматом домой?! – съязвил Филонов.

– Но почему же домой…, Герасим и Кузьма, не случайно сказали, золото найти, редкостно счастливый случай. Значит надо упорствовать…, продолжать поиск.

– Х-м…, поиск! А ежель етага золота все ж здесь нет…, ты ж видел сколь тут давнишних нарыто шурфов. Видно хто-то ж его здесь искал, да не нашел. Так может не там все же мы ищем?

– Все может быть, но почему же мужики прибайкальские, соседи наши не уходят, ищут. И почему бы нам его в Дёлокане не поискать?.. Номоткоуль же вам предлагал.

– В Дёлокане говоришь…, а далеко он отсюдова? – подхватил заинтересованно Бабтин.

– Полдня конского пути…, никак не больше.

– А и вправду, чо бы нам туды не наведаться…, Филантий…, ты-то чо на ето скажешь?

– И каким же фертом сподобимся…, значит тут все бросим и туды попремся. Так чо ли?

– Зачем же эдак… , делимся на две группы и ищем золотишко разом в двух местах.

Все еще обиженно, точно где-то в стороне одиноко уединенный от всех, но вслушивающийся заинтересованно в словесный перебор сидевших за столом золотостарателей, Герасим Буторин, тряхнул головой, и как бы отрешаясь от тяжело довлеющих мыслей завел звучно льющимся голосом низким песню о горемычно-суровой судьбе беглого каторжанина:

– По диким степям Забайкалья.

где золото моют в горах,

бродяга судьбу проклиная,

тащился с сумой на плечах

Удивительно для всех золотомоев высоким, красивым, чистым тенором Петр Ермагов подхватил непривычно басовитым голосом для них всех в разговорах повседневных:

– Бродяга судьбу проклиная,

тащился с сумой на плечах

Буторин широко раскрывая рот, голосистое звучно продолжал баритоном:

– Бежал из тюрьмы темной ночью,

в тюрьме он за правду страдал.

идти дальше нет уже мочи.

И все сидевших за столом двенадцать мужских голосов сотрясли певуче чисто и громко застоявшуюся прохладу вечернего высокогорья воздушную:

– пред ним расстилался Байкал.

И тем же мощным, точно хоровым многоголосьем повторили:

– идти дальше нет уже мочи

пред ним расстилался Байкал.

О нелегкой судьбе бродяги каторжника в тот вечер еще долго и певуче голосили дружно те, кто попытал свое счастье в тот год золотое отрыть в горах срединного Прибайкалья.

Глава 7

Как только засияли над горами лучи утреннее восходящего солнца, старатели возглавляемые Осипом Бабтиным покинули бираяканский табор. Волей случая, как и неделю, назад, проводником его группы вновь определился Анчикоуль. Чтобы увереннее попасть в золотоносный распадок Дёлокан, куда на вечернем совете золотостарателям предложил идти Уванчан, конной группе вернее бы надлежало сначала спуститься в Уеэнгри, где ее побережьем достигнув Ичигикты притока этой реки, а откуда снова подняться в верховья все того же горного становика. Но, избегая кружного пути и сложного передвижения по пересеченной местности, проводник повел всадников прямиком, обходя стороной лишь гольцовые пики. Версты через три, оставив позади, все еще по-летнему утопающую в зелени лесистую загущенность Бираякана, они не заметили, как та стала переходить в редень и лишь где-то еще, иссушено-белесыми мхами, точно сединой густо обросшие, одиночно стоящие старые дерева, цеплялись за габаритно-пухлые вьюки заводных лошадей.

Но вот конники, приблизились, едва ли не впритык к грандиозно возвышающимся над ними нагромождениям из булыжно-серых глыб гольца Большой. Стараясь не въезжать в низкорослый, кучно стелющийся кедровый стланик, кое-где вплотную подступающий к гольцовому пику, Анчикоуль подолгу вел всадников, казалось, бесконечными, худосочно травянистыми, заболочено-замшелыми низинами, лишь местами утыканными не высоким кустарником, да коряво-искривленными полуметровой высоты деревцами. Преодолев такие лощины, конники время от времени пересекали и совсем пустынно-оголенные россыпи валунного камня, где вероятно непрерывно дуют никогда не стихающие ветра. Лошади, беспрестанно обходя, то внушительных размеров в лишайниковой прозелени валуны, то и огромно-высокие груды из таких же каменно-валунных пород, где скрежетно лязгая подковами по мелкой, каменистой сыпи, ввозили они конников в новые предгольцовые лощины, мало чем отличающиеся от оставшихся позади. И все же в одном месте всадникам пришлось длительно пробиваться сквозь завалы, старого, уже полу истлевшего ветровала. Держа направление на восток, путники, тем не менее, неуклонно смещались от верховий становика к югу. Вынужденно огибая голец довольно протяженной дугой, они неожиданно въехали в мало просветную темень еловых и пихтовых чащоб. Безмолствие царило здесь всепоглощающее. Лишь откуда-то сверху в эти космато-кронистые загущения древесные из безупречно сияющей голубизны небес пробивались ослаблено солнечные лучи. Словно в густой задымленности, лились они, струились тонко в синевато-мглистых испарениях над горбатившимися, то тут, то там темными колодами павшей уже очевидно давно древесины и сиротливо рогатившихся возле нее одиноко пней, пухло охваченных седоватой мшистостью, точно кем-то густо осыпанных серой пепловой давностью.

Через какое-то время до всадников, начал доноситься, вначале чуть слышимый, но затем все более нарастающий, монотонный клокот ручейного разговора и они пологим косогором спустились к истоку реки Большая, берущей начало в этих подножьях одноименного с ней гольца. Осип, поравнявшись с проводником, недоуменно оглянувшись по сторонам, полюбопытствовал:

– И по чо же ето ты тут остановился…, а?

– Хемурихи муе умдави эетчэм. (Хочу напиться студёной воды) – ответил тот, спешился и опустившись на колени, припал к чистейше горной родниковой воде.

– Х-м! – просияв лицом, Осип круто обернулся и скомандовал – все мужики приехали, слазим…, передохнем…, водицы ключевой кто испейте хошь взахлеб досытишка.

Конники спешились. Кто-то, удерживая за повод лошадь, с передыхом продолжал наслаждаться безупречной благодатью родниковой воды, а кто-то уже насытившись, разминался, здесь же рядом вышагивая взад, вперед. Скупые на эмоционально-выразительное проявление чувств в обыденной житейской ситуации, они с малолетства, постигавшие только сполна тяжкий физический труд, несколько растерянно, с откровенным смешением удивленности и восхищения, всматривались в этот потрясающий, все еще девственно не тронутый людьми таежный уголок природы, так восхитительно окружающий со всех сторон. Живописнейшая панорама этого пригольцового подножья, в столь выразительно роскошно расписанном начале пади Большая, где находились конники, как и невысоко-гористое ее окружение, повсеместно объятое космато-возвышающейся хвойной зеленью, впечатляющее смахивало на некое плоскодонье, сказочно-неописуемой старинной ладьи бортами из красивого горного окружения. Видимо, поэтому все здесь в час такой виделось им совершенно недвижимо, словно навеки погруженное в хвойно-беспроглядную ее затененность. И дремучий таежный лес, со всех сторон вплотную обступавший путников, и даже чистейший воздух высокогорья, запредельно напитанный смолянисто-терпким настоем хвойной горечи, все здесь без исключения, казалось, навсегда безмолвно застывшее.

Вывершив пологим подъемом сиверной стороны косогора, конники достигли его гребня редко лесисто покрытого высоким тонкоствольным сосняком. Отсюда их глазам еще в более эффектном колорите представилась, темноватая засиненность дальних гор, и обрывки клубящихся кипенно-белых облачков, медлительно проплывающих в голубой небесной выси, и хорошо обозримая как на ладони, все ближняя темно зеленеющая хвойной растительностью глубь широко-плоской пади Большая, которую они только что покинули. Засмотревшись изумительным великолепием и этого еще одного живописного уголка природы, всадники невольно приостановили своих лошадей. Восхитительно грациозная красота царственного величия Сибирской тайги, вряд ли кого оставляет равнодушным.

– Красотища-то паря…, никак не хужей, чем там…, в пади! – умиленно выговорил Бабтин.

– Э, гудяйке! (Да, очень красиво!) Эринниду-кэт эюмкун. (Здесь и дышать легко.) – с живостью откликнулся проводник, пребывавший в том же приподнятом настроение и широко улыбаясь, взглянул на сидевшего с ним в ряд на коне Фимку Драного. С раннего детства он воспринимал красоту природы всей своей открытой душой, ощущая неразрывную с ней связь, как малолетнее дитя с матерью, причем наверно, где-то совсем на не подсознательно-интуитивном уровне, чем вполне осознанно.

Но неизменно хмурый и всегда чем-то недовольный Фимка Новоселов был полной ему противоположностью. Он постигал жизнь отнюдь не в тесном контакте с природой, а всего лишь добытчик сиюминутных выгод, для удовлетворения здесь и сейчас текущих его потребностей. А какие-то там сантиментальные восторги на счет таежной красоты, так это по его представлениям, всего-то мимолетный порыв «телячьего» восторга, который невероятно хитрый делец Бабтин выплеснул, не более чем, как мутное словоблудие. В раскосой же улыбке проводника, Фимка заподозрил еще более ехидную насмешку, как над ним, так и над лицемерным Осипом, человеком двуличным, скрытым и жестким прагматиком:

– Это еще, про какую такую благодать, ты тут удумал лыбиться дьявол не русский – недовольно скосоурился, и гнусаво подозрительно бросил он Анчикоулю.

Проводник, вероятно, не расслышавший его, повторился столь же благодушно:

– Со ая, би гундем. (Я говорю, очень хорошо).

Осип же, уловив откровенное недружелюбие в словах Фимки, поспешил свести не хорошо сказанное им не более чем в шутливую плоскость:

– Ефимий, ты адали начал понимать по-тунгусски…, али как? – и с ехидцей рассмеялся.

– Каво начал…, не видишь чо ли, как он лыбится, горгочет, кажется как будто собака лает – продолжал худословить недовольно Ефим Драный

Анчикоуль, в этот раз с вниманием вслушался в словесную злобность говора Фимки и не мене зло, гневливо глянул ему прямо в лицо осуждающее:

– Нина…, аӈе таӈичадя-м синэ (Собака…, а тебя принимать за кого)? Аӈе экун си…, ӈинакинӈи улгучэм этчэри (А ты кто…, собачий собеседник)?

– Ишь ты, как скосоротился идолище орочонский…, ха-ха-ха! – едко расхохотался Фимка – Ты ето…, не надо, эдак горготать по-своему…, а сказывай нам все по-русски.

– Тбоя, чипка худа челобека…, оннако собсем моӈнон (дурак).

– Но-но ты…, рожа не мытая…, ишо поговори у меня…, поговори!..

– Си эрупчук экун илэ (Ты очень плохой человек) – продолжал недовольствовать эвенк.

– Э-э! Ребяты хорош…, не хватат ишо тока разодратьса вам…, покипятились и будет! – прикрикнул Осип гневливо на своих спутников.

– Аят (Хорошо), элэкин, элекин (будет, хватит)… – согласился Анчикоуль.

Проехав версты две редколесным верхом пригольцового становика все того же горного хребта, путники по пологому скату косогора спустились в верховья пади, соседствующей с Большой, но устремляющей свой водно-речной поток в противоположную от нее северную сторону. Вся ущелеобразная ширь глубинная ее, как и двустороннее примыкающие к ней горно-боковые склоны, с многочислием высоко-отвесных каменно-скалистых выступов цикуров отстоев, повсеместно утопали в темновато буйствующей зелени моложавого, но уже имевшего ореховую шишку кедрача. Божий свет погожего ясного дня, как и в верховьях соседней пади, тот час же разительно потускнел, как только старатели оказались под его высокими ветвисто-хвойными кронами. Разлаписто-широкий лист бадана, а где и многолетние седовато убеленные мхи повсюду выразительно эффектно устилали все глинисто-песчаное подошвенное основание этой высокогорной древесной растительности. И только изредка, казалось совсем не к месту, из них выпирали горбатые, такие же обросшее замшелостью выступы огромных каменных быков, а то и кучно большие нагромождения более мелких валунов и скальных обломков. В пути следования всадников, слева от них, по-прежнему, казалось неотступно, маячил попутно склон хребетного отрога, с которого они спустились в падь. А справа, где-то совсем невдалеке, приглушенно рокотала горная, речная вода, скатывающаяся по довольно ровному русловому ее уклону, разве что местами преодолевающая небольшие каменистые перекаты . Вскоре всадники приблизились к реке вплотную, и под копытами лошадей скрипуче звучно захрустела мелкая каменистая дресва, и Анчикоуль, облюбовав одно приглядно возвышающееся место ее бережное, остановил подуставшую лошадь. Обернувшись к спутникам, он, широко улыбаясь, сказал:

– Дэрумкит-ми горо оча одяра-нун (Передохнуть давно пора нам).

– Не возьму в толк опеть об чем ты ето сь парень баешь? – уставился на него Осип непонимающее, а проводник смахнув с лица улыбку, дополнил вполне серьезно и озабоченно:

– Ипкэчин, ирив-ми…, чайва умдят (Предложение…, приготовить пищу…, чай попьем)

– А чай…! Чай попить…, ето паря ко времени, в самый раз ты предложил – и Бабтин, заметно повеселев, громко скомандовал – мужики…, слазим с коней…, передохнуть надо!

Пока кто-то собирал дрова, кто-то разводил костер, варили чай, другие, облазав близко стоящие кедры, набили под завязку и приторочили к седельным вьюкам по мешку кедровых, ореховых шишек. Довольный происходящим Осип, приглашая к столу, подытожил:

– Ну, мужички, теперича будет нам, чем занять себя по вечерам…, орехи у костра щелкая – как вдруг, что-то неожиданно вспомнивший, он пристально взглянул на проводника – Анатоль! И пошто мы у тя все никак не спросим…, а как же ету падь вы прозываете?

– Эр иикэнӈэ Наптама гэрбин. По лучадыт, уж да чипка он ромна.

Пившие у костра чай, поняв сказанное, дружно закивали головами соглашаясь и шумно загалдели, запереглядывались между собой.

– Хм! – хмыкнул улыбчиво вместе со всеми, столь же согласно Кузьма Кривой – А ведь и, правда, мужики…, падь эта, в не в пример другим, довольно плоская и ровная.

– И гламно орехом богата, теперича знать будем, куда на колот ходить можна будет по осени – выразил восклицающее свое мнение и Осип Бабтин и взглянул вопросительно на Одинцова – Кузьма, а чо это мы чёрте знамо куды-то премся…, можа золото здеся…, тоже водится?