Сухинские берега Байкала. Книга 2

– Нет, золото здесь вряд ли мы найдем.

– Жалко, беда как шипко жалко… – и Бабтин еще более пристально уставился на собеседника – Кузьма Петрович…, правда ли, што родом ты из богатеев, да ишо и из студентов?

– Богатем не был, но родители зажиточно жили. Дед крепостной был из-под города Тула, приписным к чугунно делательному заводу числился. За умение плавить металл, получил свободу. Но, а отец, тот уже мастеровым на литейном заводе под Петербургом, фосфоритную бронзу в Гатчине плавил. Вот за то мастерство, хозяин завода поступлению моему, и посодействовал в горный институт, после реального училища. Учился неплохо, но на четвертом году связался я не с теми и погнали меня оттуда. Домой возвращаться побоялся. И понесло меня по матушке России. Где я только не побывал. На Урале, Ленских и Енисейских приисках золотишко добывал, там и признакомился с Герасимом, да недолго старательствовали…, вовремя не подались бы оттуда, вряд ли одними кандалами каторжными отделались. Но, а ныне, сами в очи зрите…, с вами я здесь, по тайге шастаю.

Через час с небольшим, передохнувшие золотостаратели, набравшись свежих сил, продолжили путь. Проехав с версту в подъем правого косогора, они поднялись на гребень его. Преодолев еще три или четыре небольших безымянных распадка, на вершине очередного горного косогора путники остановились на привал. Отсюда им хорошо виднелось, как по глубине следующей пади извилисто стелется серебристо отблескивающая на солнце бурно кипящая на водоворотах не известная путникам кроме проводника горная речка. Руслом не широкая, саженей не более пять, семь, но водопотоком стремительная, водоворотное приглубая и порожистая, изобилующая множеством омутных ям, поэтому столь оглушающее шумная из всех какие путникам довелось преодолеть уже. Глядя на впечатляющую отличительность этой реки, Осип, догадливо осенившись тем, справился:

– Анчикоуль, так это и есь та речка, про котору ты нам на пути в Бираякан талдычил?

– Э, нуӈан бира Ичигикта (Да, эта река Ичигикта) .

– Ичигикта…, а пошто прозывается Ичигикта? – не унимался Бабтин.

Эвенк приостановил лошадь, обернулся, и пытаясь что-то сказать по-русски, напряженно поморгал глазами, досадно махнул рукой и продолжил говорить на родном.

– Эр бираг кугунэде-ми бэркэ (Эта речка шумит очень) – усердно помогая себе жестами, и с большим затруднением преодолев языковой барьер, все же перешел на трудно произносимый им русский – моя гобори, чито бирая ет…, чипка мынога делай…, ш-ш-ш.

– А…, шумит! – озарившись догадкой, Осип, как и проводник, попридержал коня – паря ето точно…, уж куды с добром она тут шумит…, водицей истово балует вволюшку!

Анчикоуль убедившись, что его правильно поняли, просияв лицом, итожил ответно:

– Аха, так, так…, тар дярин нуӈан Ичигикта гэрбин (Поэтому она и называется Ичигикта)

Но тут в их разговор бесцеремонно не прошено вмешался Ефим Драный:

– Тоже мне шумит, балует…, сами толком не знаете, чо глупо баете – и недовольный как всегда всем хмуро и гнусаво дополнил – Ее бы по добру-то, Громотухой обзывать…, не шумит она, а грохочет бешено, пожалй вернее будет,…, вот и вся ее правильная описания.

Конечно, не предполагали золотомои Осипа Бабтина, что речка, к которой привел их в тот день Анчикоуль, и которую он именовал на эвенкийском языке Ичигикта, вскоре русские охотники переименуют на свой лад и будут называть, не иначе как – Гремечанка.

Пересекая овражисто-изрытый склон косогора, конники спустились к левому, поросшему редким осинником побережью реки, густо устланную огромными каменными валунами,

Берега речки высокие, с каменисто-обрывистыми ярами. Все их подножье, вплоть до самого уреза воды сплошь покрытое тальниковыми, реже ольховыми зарослями, а гористая солнце печная сторона тех яров, круто возвышающаяся над ними, еще и большими кустисто разросшимися черемуховыми. Неумолчно стонущая, водная стихия реки, преодолевающая такие преграды, напоминала диковинно-сказочного зверя, отличающегося со всей очевидностью страшно свирепой необузданностью и неописуемо могучей силой. С гулко рокочущим шумом вскипая на мелких перекатах, или с грохотом спадая вниз на более крупных перепадах, стремительно неслась она здесь по ущелистое каменистому лабиринту своего речного русла. Средь порожисто-донных его нагромождений из больших каменных глыб, в изумрудно искристых на солнце водных вскипаниях и всплесках, то и дело причудливо сплетались и распадались зеленовато-голубые струистые образования этой могущественной природной стихии, неистово сотрясающей всю округу невообразимо чудовищным и все оглушающим ревом.

Для осуществления переправы проводник повел группу вверх по течению реки туда, где перед описанным выше порожисто каменистой, узко-ущелистой ложбиной водный поток ее, протекал более равнинным и широким плоскодоньем и образовывал там мелководье.

Но даже в таком месте, при более спокойном течение, эта своенравная горная река своими шальными быстро несущимися водами, легко вскруживала подводные и поверхностные водовороты одинаково угрожающее непредсказуемые для переправляющихся. Кони путников пологим пуском спускавшиеся к реке инстинктивно почувствовали водоворотную ее силу, и опасливо косясь на воду лилово расширившимися глазами, запрядали ушами, забеспокоились. Тревога лошадей не замедлила передаться всадникам, но на последних подействовал проводник. Внушительно грозно взглянув на них он в мгновение соскользнул с седла, и зачастив мелкой поступью, проворно спустился к воде.

– Он в речку то зачем полез… – с недоумением покачал головой Кузьма Кривой.

– А черте его знат – еще более недоуменно глухо отозвался кто-то из всадников.

– Ты никак здесь будешь велеть чо-ли переправлять на другой-то берег? – забеспокоился и Осип, несколько оторопевши, наблюдая за действиями Анчикоуля.

– Э, гунчандиӈав. (Да, буду) – согласно кивнул головой эвенк.

– Однако паря многовато тут для переправы глуби-то будет… а, ить потопнем – еще более раздосадовано, произнес тихим, прерывисто упавшим голосом Бабтин.

– Эчэ – отрицательно покачал головой проводник и весело с ухмылкой взглянул на него

– Эӈэни кэтэе ачин (Не очень много).

– Чо нет то…, не вишь чо-ли, кака водища там колобродит!.. Да и ширь не малая – ужаснувшись, визгливо произнес Осип и его подержал нарастающий ор остальных золотомоев:

–Ширина саженей с десяток чудок более наберется, но коловерть страсть кака страшенна!

– Аха! И вправду по чо мы туда полезем…, утопить чо ли хошь…, чертяка ты паршивый!

Звучали и куда более обидные словеса, как заглушил их единственно-прозвучавший здраво-осмысленный выкрик Васьки Коршуна:

– Не мужики, кажись не так шипко глубоко тута, коням по пузо нако будет…, перебредут.

– Э, тэдегдэ (Да, конечно) – согласился с ним Анчикоуль, возвращаясь к коню – эду арбэкта, (здесь же в сухую пору мелководье) – он вскочил в седло и, тронул его с места.

Владея завидным мастерством верховой езды, проводник сноровисто и расторопно действуя, вселял в своего коня спокойствие, уверенно правя им в студени ужасающее бурно кипящего водного течения этой непредсказуемо-сварливой в дождливость горного реки:

– Моя знай…, эду аятку дагкит (Здесь самый хороший брод).

Лошадь под проводником была молодая, сильная, но, и она нелегко справилась с сильным речным потоком. Почти у самого бережного среза воды она, споткнувшись о каменный выступ дна, закачалась, но устояла, и понукаемая беспрестанно в тот момент всадником, напряглась и вывезла его на противоположный берег.

Переправившихся через реку, всадников со всех сторон обступил высокорослый ивняк. Пробившись с трудом через его гущину напропалую, они выехали на не плохо натоптанную охотничью тропу приречного, смешанного редколесья. Слева, в его прогалины по их ходу хорошо проглядывалось темная, разлаписто-ветвистая зелень пихтаря, тянувшегося узкостесненной, высокой полосой по подножью каменисто-обрывистого косогора. Выше по всему склону, покрывая и гребень его, стройно топорщился в высь моложавый сосняк.

День выдался жаркий. Горечь витающей в воздухе пихтовой смолы и хвои мешалась с крепкой парной прелью подножного лесного гнилья. Лошади медленно шагали по тропе, утопая по брюхо в рослом разнотравье, густо возвышающемся по ее обочинам и, позванивая приглушенно удилами, порывисто тянулись, то к метелистым пучкам пырея, то к жухло деревенеющим уже плоским стеблям троелистки. Повсюду пересвистывались весело и напевно разные мелкие лесные птахи, а где-то совсем невдалеке говорливо звонко куковала кукушка. По стволу одиноко возвышавшегося у обочины тропы кедра юрко просквозила вверх черная после линьки белка. Присев на сук она, застывшая недвижимо, округлила бусинки глаз на устало вышагивающих лошадей и молчаливо правящих ими конников.

Но вот косогор, тянувшийся слева не более, как в сотнях двух сажен, круто пошел на снижение, в прогалы леса хорошо завиднелась неглубоко-ущелистая ложбина, а до слуха путников, стал, доносится нарастающий речной водный шум. Всадники понуро сидели в седлах и полусонно клевали носами, и лишь проводник отличительно, бросив повод на луку седла, слегка покачивался седле в такт конскому шагу и улыбался погруженный в свои притягательно сокровенные мысли. Как вдруг из ветвисто-возвышающегося куста рябины шумно трепеща крыльями, взлетела рябчиковая молодь, заставившая конников встрепенуться и заметно оживиться. Редколесье резко оборвалось и где-то совсем неподалеку еще более говорливо звонко, чем нарастающий речной шум, забормотал ручей. Перед путниками, выезжающими на открытое место, сиротливо распахнулась бессчетная на их пути небольшая валунно-глыбистая россыпь, упиравшаяся в боковую крутизну скалисто серого утеса, нависавшего обрывисто и высотно над рекой, вплотную сближающейся в этом месте с ним. Это был мыс горного отрога разделяющего виднеющуюся слева от всадников лощину и соседствующий с ней распадок. Подобрав повод, Анчикоуль скользнул построжавшими глазами по скалисто-оголенному гребню утеса, синевато струящемуся мареву над ним и правил лошадь к ручью. Перемахнув вброд, и не задерживаясь возле него, конная группа устремилась к лощине. Тропа пошла в крутой подъем. В полуверсте ложбина, усеянная множеством скалистых выступов по ее обеим обочинам, вывершивая, переходила в седловину, поперечно и довольно глубоко пересекавшую горный отрог. Молодой ельник и кедровник, очевидно, лишь в последние десятилетия заполонили всего лишь седловинную углубленность отроговога косогора, а верх и оба его склона вплоть до речного утеса оставались пустынно-усыпанные множеством каменных глыб и их скалистых обломков. Возможно, сам черт когда-то ходил по этой горе и густо разбрасывал огромные каменья, затем прошел большой лесной пожар, а следовавшие позднее буреломы доламывали остатки некогда бурно царившей некогда здесь таежной растительности, приводя все в невообразимый хаос и опустошенность. Преодолев хвойную гущу седловины, всадники каменисто-оголенным склоном отрога спустились до редколесного сосняка, узкой полосой опоясывающего его по самой окраине, стыкующейся с распадковым плоскодоньем. Этой прираспадковой обочиной косогора, поросшего редко моложавой сосной, конники возвратились в падь и продолжили путь к намеченной цели.

Полого вывершив невысоко-гористым возвышением, густовато покрытым смешанным листвяком, всадники уже на спуске миновали не менее загущенный, высоко ветвистый черемушник и выехали на довольно обширную таежную поляну. С ее окраины, они разглядели отчетливо, что в месте впадения распадкового ручья в реку Ичигикта, на бережной окраине его устья, точно притаившись в разновысотных древесно-кустарниковых зарослях, стоит бревенчатое строение, довольно большое и добротное. Рядом с ним виднелась еще несколько каких-то более мелких построек, а чуть поодаль, на речном берегу, горел костер, дым которого и заприметили первоначально старатели. Возле костра, одиноко хлопотал человек. Лошади, прошагав с полсотни саженей тропой, затейливо петляющей в густо-спутанном чертополохе мелкого кустарника, ступили в рослый, уже желтеющий, кочковато-мочалистый травостой поляны, в котором, точно скрываясь от чуждого глаза, тянулась не широкая полоска уже раскинуто желтеющей картофельной ботвы, а подле нее густилась еще и высоко-стеблистая с золотисто-доспевающим колосом рожь.

Путники подъехали к обрывистому, речному яру, из-под которого доносился шумный рокот водный, как вдруг оттуда неожиданно, точно приведение, вынырнул, вероятно, тот самый человек, которого всадники приметили еще с окраины поляны. Устрашающим был, не столько внешний вид, босого и плохо одетого человека, жутко обросшего длиннющей бородой и лохматыми космами, очевидно, годами не стриженых и не расчесываемых на голове волос, а сколько ружье, которое он держал наизготовку, направив его ствол на них. Всадники оторопевши, натянули поводья и остановили лошадей.

– Он случаем не стрелит?! – округлился испуганно глазами Федька Крест.

– А хто его знат – столь же испуганно, подобрался скукоженно в седле всем телом и Осип.

– Эчэ – отрицательно покачал головой Анчикоуль и примиряющее, подняв вверх согнутые в локтях руки с раскрытыми ладонями, легонько понукнул коня ногами.

– Стоять! – раздался голос, диковато выглядевшего косматого таежника.

– Ая ахилтанат (Добрый вечер)! – тут же ответно раздался голос проводника.

Таинственный таежный незнакомец опустил ружье, как только Анчикоуль поравнявшись с ним, остановил коня, а до слуха всадников отчетливо и членораздельно донеслось слово лесного бродяги, ошеломляюще жутко напугавших их своим видом и поведением:

– Мэнду!

На глазах еще более удивленных конников Анчикоуль легко и не опасливо спрыгнул с коня и обнялся с незнакомцем, как с дружественным, или хорошо знакомым человеком. Затем они расступились, и оттуда вновь послышалась, не понятная для русских тунгусская речь проводника:

– Он бидерэс (Как поживаете)?

– Спаси Христос – ответил незнакомец на русском, а помолчав, продолжил по-тунгусски – Горово эхит арчалдыра. (Давно не виделись.)

– Геванӈадук. (Да, с прошлого года) – отвечал Анчикоуль.

– Экун улгур бихин (Что нового)? – полюбопытствовал по-тунгусски таежник.

– Экун-кат улгур ачин. (Ничего особенного) – все столь же спокойно, членораздельно и отчетливо, продолжал доноситься до всадников говор эвенка.

С возрастающим удивлением золотостаратели многозначительно заобменивались взглядами. Их поразило не столько непринужденная беседа Анчикоуля, чистокровного азиата с лесным бродягой европейского обличия на языке байкальских аборигенов, а сколько явно дружеская их встреча. Пообщавшись с лесным одичавши выглядевшим человеком, Анчикоуль обернулся к спутникам, и коротким жестом руки попросил его ожидать, а сам, следуя за тем таежным жильцом, скрылся под прибрежным яром.

– А оне чо, дамно знакомы чо ли? – опасливо, настороженно тихо обронил Осип Бабтин.

– Все может быть – теряясь в тех же догадках, проговорил столь же тихо Кузьма Кривой и озадачено почесал себе затылок – а может быть это человек китайца Ли Цзинсуна…, а?

– Но Тыгульча баял, што Ли Цзинсун не здесь промышляет – выразил сомнение Бабтин

– Х-хы! – хмыкнул Федька Крест и едко ухмыльнувшись, сверкнул не добро глазами – но канешна…, скажет то те правду твой Тыгульча.

На том разговор и оборвался. Проворно вынырнув из-под яра, к всадникам спешил Анчикоуль. Подойдя к лошади, он пружинисто легко вскочил в седло, и приглашающее махнув рукой, понужнул ее и, та, преодолев вброд ручейный приток Ичигикты, понесла его вверх пади. Поравнявшись лошадями, Осип настороженно полюбопытствовал у проводника:

– Ты никак знаком с этим бродягой?

– Э – обмолвился эвенок и согласительно кивнул головой.

– Это чо…, человек Ли Цзинсуна? – не отступался Бабтин.

– Эчэ – так же однословно ответил Анчикоуль и отрицательно мотнул головой.

– А хто ж тогда он будет, коли ты эдак приятельски с ним баял?

– Дылив сот энудерэн минтыки (Он мне будет близким другом). Бэюктэдерӣ.

– Хто?

– Нуӈан аӣэ-мӣ минэ бинӣ. (Он спас мне жизнь) – и проводник обернулся к Осипу – Охота, ет челобека тут жибёт. Лабренти она збать…, чипка моя ая гирки, верна друг по баша будит.

– А, охотник…, друг…, Лаврентий?!.. – воскликнул Осип и попридержал коня.

А подтянувшийся к нему Фимка Драный, то ли сгорая от любопытства, то ли из-за плохо скрываемого недружелюбия к проводнику, нахмуренно недобро зыркнул из-подо лба:

– Но…, и чо теперича тунгусина те сбалаболил?

– Ето вовсе не Ли Цинсуна человек – несколько удрученно и растерянно произнес Осип.

Глава 8

Минут через двадцать перед путниками, слева по их ходу, как бы узко сдавленная двумя гористыми мысами распахнулась не широкая горловина еще одного распадка и конники круто свернув въехали в нее. Извершиваясь, глубина распадка мельчала, гребни боковых косогоров, раздвигаясь в стороны, заметно снижались и она, разительно меняясь, превращалась в довольно широкую, плоскодонную котловину. По всему ее понизовью шел сплошной сосняк, но где-то через полуверсту он оборвался, сменившись открытой, равнинно-мелкой заболоченностью с редким и невысоким травостоем, повсеместно утыканным сплетено-спутанным приземистым кустарником. Отсюда верховье ручья смещалось влево, а версты через полторы тальвег распадка стенисто преграждала густая зелень высоко-ветвистых кустарников, за которыми в полную ширь котловины, протяженно до самого верха, простиралась серо-каменистая россыпь. И только значительно дальше ее, в северо-восточной стороне от конников, возвышался окутанный сизо-сиреневой марью одинокий голец. Он выглядел значительно выше всей горной гряды опоясывающей распадок, особо выделяясь над ней, тоскливо угрюмой чернотой, и тем, что имел куполообразную форму. Вероятно, из-за этого, русские сухинцы немногим позднее назовут его Каланчой.

– Как прозывается-то хошь ето место…, а? – глядя на него, спросил у проводника Осип.

– Дёлокан – устало отозвался Анчикоуль.

– Что он сказал…, как назвал эту местность? – переспросил у Бабтина Кузьма Одинцов.

– Долокан какой-то, у тунгусов же все каки-то диковинны прозванья – рассмеялся Осип.

Вечерело и золотостаратели отаборились, на мелко-травянистой полянке, окруженной небольшим молодым тонкоствольным леском. Рядом с табором весело и журчливо рокотал ручей. Особо не мудрствуя, они смастерили такой же односкатный балаган, как и на Бираякане. Стемнело и уставшие за день путники, поужинав, разместились на ночлег.

С восходом солнца золотомои уже находились в мелко-заболоченном тальвеге, где возможно еще несколько лет, или десятилетий назад протекал ручей. Но постепенно, его русло сместилось к левой окраине распадка, а старое заилилось, заболотилось. Тучи рыжих болотных комаров неугомонно вихрились над золотокопателями и нападали на них неистово, спасали лишь сетки накомарников, да беспрестанное обмахивание ветками. Извилисто петляющее передвижение людей по самой низине распадка, преграждал, то дряхло-истлевший валежник, то, мшисто обросшие и ползучее подернутые бурыми с прозеленью лишайниками большущие каменья, а то и, монолитно скальные выступы, торчащие, точно клыки каких-то невероятно огромных доисторических существ. Грани их, хорошо отшлифованные, как ветровым воздействием, так и заметно тронутые эрозийными разрушениями прошлых лет, и недавнего времени. Кузьма Кривой подвел старателей к одной из них:

– Прежде чем прийти сюда, я с Анатолем, еще вечером прошлого дня, объехал долину и в разных местах осмотрел скалистые образования ее склонов. Все они продукт древних тектонических разломов. Если сравнивать их структуру, то повсюду это один и тот же серый, крупнозернистый гранит с хорошо просматриваемыми в нем бесцветными прожилинами кварцевого минерала. Поэтому можно уверенно сказать, что это диоксид кремния. Являясь самым основным спутником золота, он может свидетельствовать о почти бесспорном наличии золотоносности этой местности. Так же, если внимательно присмотреться, такой минерал в некоторых местах имеет еще и синеватый оттенок, что может быть признаком наличия в нем сульфидов. А сульфиды, как утверждает горная инженерия, один из важнейших компонентов золото содержащих сульфидно-кварцевых руд.

– Но паря…, опять Емеля попер молоть про всю неделю – скосоротился Ефимка Драный.

– Ты чо не можешь сказать нам проще, есть тут золото, али его тута вовсе нетука? – присоединился упавшее разочарованно к сказанному Ефимкой Васька Коршун.

– Тихо вы полоротые…, он ить грамотнай, знат об чем бает – вспыхнул гневливо на недовольно проголосивших Осип Бабтин.

А Кузьма Одинцов невозмутимо продолжал:

– Вы сами видите, весь тальвег этой долины просто усеян обломками каменных глыб, того же происхождения скальных гранитов, причем с такими же кварцевыми прожилинами.

– И чо ето означат? – лупнул глазами на Кузьму, ничего не понявший Федька Крест.

– А то, что перед нами хороший признак, указывающий на возможное наличие золота, и именно тут мы должны его искать – Кузьма отшагнул с десяток шагов от каменной глыбы – вот здесь, значится и забьем первый шурф – и начальственно взглянул на Фимку Драного – тебе Ефимий, начин этого ответственейшего дела и поручаю.

– И впрямь лучшего места, не сыскать – закивал согласно головой тот, и подступившись, умело и сноровисто принялся за землеройную работу старателя.

– Мужики! – горласто заголосил обрадовано неожиданно для всех Федька Крест – гляньте…, вон и развалины старых шурфов – и он указал в сторону рукой, куда смотрел.

– Верно…, тут хто-то, хошь и не шипко дамненько, а золотишко-то ужо рыл – согласился с Федькой Осип Бабтин и пошагал к рыто земляным провалам, своим видом напоминающим шурфы.

А Кузьма Кривой на правах старшего не отвлекаясь на то, продолжал распоряжаться:

– Так…, ты Федор, и ты Василий…, живо мастерите и устанавливайте на ручье будару.

Через полчаса в распадке Дёлокан уже полно кипела работа. Четверо золотостарателей копали шурфы, двое занимались изготовлением и установкой золотомоющего устройства. Все признаки названные Кузьмой Одинцовым, подтверждающие несомненность наличия в Дёлокане благородного металла подействовали на них окрыляющее, вызвав веселость и оживление. Не менее воодушевленный тем Осип успевал, кажется повсюду: и вовремя накормить всех и, подсуетившись, помочь в изготовление и устройстве вашгердов на ручье, и даже мало отставал от тех, кто копал шурфы. К началу второго дня золотомоющая будара была в полной готовности к эксплуатации. К этому времени в трех первых шурфах старатели докопались до песчаника и более крупных горных фракций, без сомнений одного из древнейшего русла ручья. Кузьма Одинцов, Ефим Новоселов, и Анчикоуль набрав их в жестяные ведра, тот час же понесли к вашгерду. Но первые же промывки, как и все последующие, в этот день, так и не принесли ожидаемого результата. На сукне бутары после смыва пустых пород, оставалось чешуйчато образные, смахивающие на золото песчинки. Но это хоть не являлось золотом, не привнесло в тяжелый труд золотоискателей, какого любо уныния и разочарования, и они с нарастающим упорством готовы были продолжать поиск в Дёлокане. Однако работу пришлось приостановить, двое суток беспрерывно шел, то проливной, то мелко моросящий дождь. Еще столько же времени старатели выжидали, пока обветрится, пообсохнет грунт тальвега. И как только над горными просторами хребта Морской, небеса начали освобождаться от тучной серости, старатели продолжили труд.

Ближе к обеду пятого дня пребывания в Дёлокане Васька Коршун выкопал уже более чем на половину глуби пятого по общему счету шурфа. Осип приготовил обед, и приблизившись к нему, заглянул в шурф:

– Ну-ка Василий Батькович, пока обедаешь, давай-ка вместо тебя я покопаю, как говоритса спытаю…, насколь фартовый в эдаком деле я – и обворожительно широко разулыбался.

Землекопы, отставив землеройство, гуськом подались на табор. Оставшись один, Осип продолжал со сноровистым придыхом копать и выбрасывать донный грунт шурфа на поверхность. Вдруг что-то мелькнуло лучисто-притягательным блеском перед его взором. Он вздрогнул и успел лишь подумать, не померещилось ли ему это. С лихорадочно трясущимися руками Осип опустился на дно шурфа, и порывшись под ногами ухватил вдавленный им же самим в землю отсвечивавший желтовато блеклым цветом самородок, на вскидку где-то под фунт весом. Точно ополоумевший от нечаянно охватившей его радости он чуть было не выскочил из шурфа. Но в то же мгновение, убедившись в отсутствие кого-либо из старателей, трясущимися, как в лихорадке руками, он спешно расстегнул ворот рубахи, расширил шнуровое устье заветного мешочка, и с невероятным наслаждением впихнул в него столь дорогостоящую находку.

В начале следующего дня во всех четырех вновь выкопанных шурфах старатели врылись в донный уровень былого течения ручья и понесли добытую ими горную породу к золотомоющему устройству. Первые же пробы дали положительный результат. На суконном подстиле вашгерда после промывки величественно красовались желтоватые блёстки золотых, мелких и более крупных песчинок, и даже значительно большие кусочки таких же благородных находок. Золотостаратели ликовали, радости их казалось, не было предела. Осип обуреваемый теми же чувствами приподнятости, с совершенной для него непривычной заботой, то и дело прижимал к телу плотнее мешочек с первой дорогостоящей добычей. От бурного прилива радостных чувств он чуть было не пустился в пляс при первых золотых намывах на вашгерде, да вовремя опомнившись, громко проголосил: