Сухинские берега Байкала. Книга 2

– Мужики, всех поздравляю с удачей, а посему шагом марш на табор к столу. Сам бог велел таков фарт нам ныне обрызгать. Пообедам, передохнем, а потом и продолжим робить.

Истово перекрестившись, глядя на восток, он продолжал:

– Вот вам крест, за мной не заржавеет, всем уплачу, как уговорено. А ежель фарт улыбнется более ожидаемого…, само собой, вдвойне положу сверх обещанного кажному.

Окрыленные успехом, улыбчиво возбужденные старатели, за столь обнадеживающие слова, ответно расхваливали Осипа за обеденным столом. И хотя в этот день обед Бабтиным не был приготовлен, но и в этой ситуации он остался на должной высоте:

– А ну-ка мужики, по такушему гля нас радостному случаю…, мечи все, чо кладу на стол!

И на столе, его же заботливыми хлопотами, без промедления появилось: и сало, и омулевые, и сохатиные копчения, и даже каким-то чудом не успевшая еще повянуть разная, огородная зелень, вероятно припасенная им, как раз для такого случая. На радостях Осип вынул из котомки и получетвертную казенного производства бутыль водки и, разливая ее в жестяные кружки старателей, хлебосольно важно улыбаясь, воскликнул:

– Смирновская! По едакому случаю ребяты, ить не грех выкушать по добренькой…, а?!

Не успели старатели, как выразился Осип, «выкушать по добренькой», как глазастее всех Фимка Новоселов, оборотившись, разглядел пятерых приближающихся к табору конных всадников. Выезжали они из стенистой густоты соснового леса несколько отдаленно маячившего в распадковом понизовье. Подъезжали налегке, без заводных вьючных лошадей.

– Здоровы будем, люди работные! – оглушительно гаркнул здоровенный мужичина, осанисто завидно восседавший на высокорослом рыжем жеребце, первым, близко подступившимся к таборному столу из подъезжавших конников.

– Здоровы будьте и вы! – ответно, дружным приветствием отозвались и старатели.

– Нижайше просим к столу. Чем бог порадовал, тем и отобедаем за компанию – возвысившись улыбчиво над застольно восседающими золотомоями, пригласил гостей Бабтин.

Всадники спешились и, доставая из котомок личные столовые принадлежности и что-то еще из съестного, расселись за столом, потеснившись со старателями. Осип, наполнив все стоящие перед ним на столе кружки спиртным, и вновь широко улыбнувшись, предложил:

– С приездом, как гритса, вас мужички, но и ишо…, што б всех нас тут сидяших за столом, никавды не покидали фарт и удача!

Голосисто шумно присоединившись к тостующему, гости и старатели, дружно и звучно чокнувшись, точно единым залпом осушили кружки. Сидевший напротив вожака приезжих, Осип чуть склонившись над столом в его сторону, все так же улыбчиво спросил:

– Вы ребяты, поди, не как по охотничьим делам тут справляетесь?

– Меня, кхе, кхе, Екимом кличут, Екимом Митричем. Тебя как? – грубовато спросил гость.

– Меня Осипом, Осипом Бабтиным – Осип встал и через стол подал руку. Гость протянул длань ответно, поднимаясь с места, и они сцепились в обоюдно крепкое рукопожатие.

– На охоту баешь…, но да на охоту…, канешна, а то куды ж ишо-то! – Еким помолчал, и нахмуренно посуровев лицом, заговорил с тяжелым металлическим оттенком в голосе – а ежли тебе ето шипка интересно…, так вот што я те скажу Осип. Это пошто ж ты тут хищничаешь со своими людишками на нашей золотодобыче местах.

– Как на ваших…, ето пошто же на ваших? – воскликнул, опешивши Бабтин.

– На ваших?!.. Так тут же нет никаких заявочных столбов! Может быть, у вас и казенная бумага, на то имеется? – не менее удивленно протараторил Кузьма Одинцов.

– Вы чо слепые чо ли, не видите наших шурфов? – подержал Екима один из его конников.

– Не…, ет шурфа сопсем не тбой делай. Ет Ли Цинсуна моя копай – вмешался неожиданно в разговор Анчикоуль. Вдруг он выскочил из-за стола и приблизился вплотную к Екиму:

– Ай…, ц, ц, цы! Сопсем не ладна отогда тбоя делай. Би дёчам синэ эр си бичен (Я вспомнил тебя, это ты был)…, ет тбоя, тбоя бил отогда чипка моя.

– Да! Тагдысь это я тебя бил!– взбешенно округлив глаза, дико заорал Еким – и шичас запросто морду тибе начищу и пропру отседова, ежель не будете сполнять тавды сказанного тебе неслух ты не русскай веления мово хозяина!

– Како ишо тако веление хозяина…, и хто он?! – забрюзжал визгливо вспыливший и Осип.

– Вениамин Сергеич Ельчин, небось слыхал об таком?!.. А по сему, по первости с вас причитатса четверть от добытого, а ежель ишо здесь робить мыслите, то тока с половины. И не вздумайте, как-нибудь обманом юлить, али артачитьса…, не советую…, тут и сгинете!

– Да ты, ишо и убивством грозишься?! – побелев лицом, вскричал взбешенно Бабтин и выскочив из-за стола, подбежал к вожаку здоровяку приезжих и поднес ему под нос кулак – заруби крепко себе на носу вражина ты эдакая, нисколь платить мы вам не будем.

– Ты на каво намахиваешься ?! – в ответ гаркнул и начал вставать Еким.

Но в эту минуту старатели, как по команде выскочив из-за стола, схватились за оружие. Приезжие не успели ответить тем же. Осип вплотную приблизился вожаку и злобно прошипел сквозь зубы:

– А ну убирайтесь…, отселяя по добру…, по здорову…, а то мы вас тут всех сами зароем.

Еким медленно поднявшись с места и грузно ступая вышел из-за стола, за ним покинули застолье и его спутники. Отяжелело, взгромоздившись на жеребца, он, угрожающее зло, сверкнув глазами и ядовито ухмыльнувшись, членораздельно громко проговорил:

– Ну, што ж будь, по-твоему. Оно канешна, мы уедем…, но ежель ты не станешь сполнять волю мово хозяина, вернемся…, и тогда поляжете вы. Так што шире мысли старатель!

После отъезда коников Венедикта Елчина Осип вернувшись, тяжело опустился на лавку, облокотившись об стол, он, заметно погрустневший, обхватил руками голову, задумался. Старатели, охваченные теми же не легкими чувствами, столь же молчаливо подсели к нему за стол. Некоторое время на всех довлела еще и тяжело гнетущая тишина. Нарушил ее Кузьма Одинцов, обратившись к Анчикоулю:

– Ты что, в самом деле, сюда приходил с китайцами и этот верзила вас отсюда выгнал?

– Э! – согласно кивнув головой, тяжело выговорил проводник и опустив глаза, заметно потускнел лицом.

– А чо ж нам-то об том хошь словом не обмолвился – прожег его гневливо глазом Бабтин.

– Собсем ни знай … – еще более сокрушенно покачал головой проводник.

– Вот тебе и не знай – негодующе передразнил его Одинцов и взглянул на Бабтина – Ефимыч, в Иркутске, от людей, кто промышлял с нами золото в Баргузине, мне совсем недавно довелось слышать о злодейских делах некоего Елшина. Полагаю тот Елшин и этот Ельчин, не исключено одно и то же лицо. Если это так, то нам следует поскорее убираться отсюда.

– Как это…, да в уме ли ты…, мы ж тока начали мыть и вот те на убратся! – взревел Осип.

– Ет Кимка…, та Ельчикан, чипка худа люди, она миня отогда имай, мынога била. Лабренти, бэюктэдери, нуӈан аиэ-ми минэ бини. (Лаврентий, он спас мне жизнь)

– Ефимыч, послушай Христа ради! Золото разведано, если мы сейчас благополучно уйдем отсюда и избежим нового столкновения с этими злодеями, то у тебя остается возможность подать в казну заявку, и ты в Дёлокане станешь законным хозяином.

– Каку таку ишо заявку…, чо я в том смыслю….

– Я тебе помогу, все оформлю, ежли ты примешь меня к себе приказчиком.

– Со мэргэпчу (Очень жаль) Оська…, но уходи нада – поддержал Кузьму проводник.

– И ты туда же, да ну вас к ядреной…, трусы несчастные…, увидали мужиков с ружьями и обделались – заорал вновь дурным голосом Бабтин.

– Учуне…, экэл тэпкэрэ (Тихо…, не кричи)! Кандаре…, элекин (Надоел …, хватит)! Си минэ тылинни (Ты меня понял)? – вскричал и Анчикоуль.

Ничего не понявший из сказанного, Осип недоуменно, словно рыба вынутая из воды сунуло прошевелил губами полу раскрытого рта, а проводник прервав его молчание, продолжил настойчиво и громко – Со мэргэпчу…, эхиви манара эӈнэрэ варэ (Больше, чем можешь съесть, нельзя добывать)…, но…., уходи Оська …, чипка нада быстра.

– Но канешна, сичас все бросим да побежим – Бабтин поднялся и заговорил еще более решительно – волков боясь, в лес не ходят. Куда оне сичас подались, мы не знаем, но не седня и не завтре им суды не поспеть, воротится, потому, как надобно обо всем доложить етому Елшину. А ежели эдак…, то сичас, как отобедам, поднимамся, да идем робить.

До вечерней темноты старатели не разгибая спин, носили из шурфов и промывали породу. Были все, как и Осип Бабтин, непривычно задумчивы и угрюмы и за весь день не обмолвились и единым словом. На ночь на всякий случай выставили охрану и все поочередно отстояли караульными. Перед сном к Одинцову подошел Бабтин:

– Кузьма, пожалуй будет много лучше, ежель как ты баешь гуммагу состряпать.

– Конечно…, тебе же сказал, если в приказчики возьмешь…, я тебе во всем помогу.

– Тавды порешим так, завтре ты с Анчикоулем сколь сможешь, продолжишь промывку, а мы вчетвером накроем бревенчатым накатом с земляной насыпью все нами нарытые шурфы. Переночуем ишо одну ночь, а с утречка пораньше, дай бог подадимся от сель.

Увы, все свершилось совсем не так, как замыслил Бабтин, точнее все завершилось настолько трагично, что ни в каком дурном воображение Осип не смог бы и представить. Нет, как и условились на следующий день золотостаратели во главе с Бабтиным, закрыли бревнами все отрытые ими шурфы, произвели земляную отсыпку, а по верху ее, тщательно обложили травянистым дерном, стараясь бесследно сокрыть свои работы. Все намытое Кузьмой Одинцовым и Анчикоулем, Осип Бабтин уединившись, сложил в свой сокровенный кожаный мешочек, а для убедительной сохранности, охватив его ремешком наискосок через плечо, разместил под пазухой левой руки.

День прошел в тягостно-напряженной обстановке, вечером при костре, в том же тяжелом настроение собравшись за столом, немногословно отужинали, и тем же часом улеглись спать, тепля надежду, что рано поутру, они покинут Дёлокан.

Глава 9

Медленно и напряженно приоткрыв веки глаз, Осип Бабтин очнулся после трехдневного бессознательного состояния. А вокруг стояла, высоко звенящая, недоступная слуху и до боли гнетуще-давящая на уши тишина. И хотя с каждым мгновением зрительно он все отчетливее воспринимал окружающую действительность, перед ним вырисовался отчетливо вновь и вновь в самых ярких красках все тот же жутко устрашающее могущественно грозный владыка несметных богатств подземного их сосредоточения. Правда в минуты каждого последующего прояснения сознания виделся он ему уже не как в первый раз, в восхитительно-роскошном, ослепительно изумляющей красоты и царственного величия дворце, а в каком-то уж больно маленьком и невзрачном, с низким прокопчено-задымленном сажевой чернотой потолком помещение. Но и сейчас это, невероятно могучего сложения, человекоподобное существо представало перед Осипом все таким же разодетым в богатые, невероятно дорогие, золочено парчовые одежды. Только с каждым новым прояснением сознания оно уже не вгоняло Бабтина, как первоначально в леденящий сердце страх и трепетный ужас, а к не малому удивлению совсем тихо и смиренно сидело на каком-то деревянном сооружение, глубоко задумчиво погруженное в свои мысли. Через минуту, другую, царственное величие поднялось и шагнуло к диковинной, но отменно, мастерово сложенной из дикого камня и глинистого сырца-кирпича печи. С её приступка взяло оно маленькое ведерко и, ступая шаркающим шагом, приблизилось к грубо сколоченному из досок столу, уселось за ним, лицом, обращенным в сторону Бабтина, на столь же грубо сколоченную лавку и приступило к чаепитию. Но что это? Осип от неожиданности даже содрогнулся. На его глазах с чрезвычайно ужасающим и страшно грозным властелином подземных сокровищ, произошло нечто невообразимое. Царственно роскошно разодетое существо куда-то исчезло, улетучилось, а в вместо него теперь Бабтину отчетливо виделся обычный живой человек.

За столом сидел старик лет шестидесяти, такого же крепкого и могучего телосложения, как и тот страшно грозный великан, разве что не столь громадного роста. Да и одежда старика, представляла сейчас собой не более как широкий и длинный, свободного кроя, причудливой формы балахон, сшитый, не то из какой-то драп дерюги, или просто из грубо сотканной мешковины, несуразно свисающий ниже колен. Космато-клочковатая и густо пронизанная серебреными нитями седины борода и того же окраса, длинно-вислые усы, и еще пока что воронёной смолью броско пылающие, лохмато кустистые брови, словно заросли лопушистого бурьяна, загустело, покрывали его лицо. Из-за таких же длинных, давно не чесанных, косматых волос, голова его казалась невероятно лохматой и большой, разительно не пропорциональной телу. И все это в совокупности напоминало в нем какого-то чрезвычайно огромного медведя. И хотя старик казался жутковато диким, и свирепым на вид, Осип несказанно обрадовался его присутствию и громко поздоровался. Но почему-то не услышал своего голоса, а старик, не откликнувшись в ответ, продолжал молчаливо сидеть и есть. Осип повторил более громко свое приветствие, и вновь не услышал себя, а космато-бородатый старик со всей очевидностью заканчивающий чаепитие, и в этот раз, как говорится, не шевельнул ни бровью не ухом. Насытившись и осенив себя крестом, он неторопливо убрал за собой все со стола, набил табаком трубку, чиркнул кресалом, и запалив трут, прикурил ее. Накурившись, старик поднялся из-за стола, шагнул к открытому чувалу печи, отвесил поклон огню, который вероятно там уже начал гаснуть, что-то пробормотал невнятно, перекрестился и вышел из зимовья. «Почему же это он не поздоровался. Разве што глухой…, али попросту не расслышал меня?» озадачил себя таким размышлением Осип. Как вдруг его сознание обожгла страшная догадка: «Да нет…, нет…, похоже, это я сам лишился слуха, а может быть и говорья, потому и не мог быть услышан им!». Ужаснувшись от нахлынувшей догадки, Бабтин резким движением руки потянул на себя, то чем был укрыт, и в то же мгновение чудовищно нестерпимая боль пронзительно прошила его тело. Белый божий свет минутами назад, прояснивший сознание Осипа резко закружился, ослепительно заиграл жгучими огненными брызгами и стремительно мрачнея, понесся от него куда-то, а он вновь погрузился в обволакивающе-кромешную темень бессознательного состояния.

Прошло некоторое время, Осип, в который раз пришел в себя все в той же цепенящей и тонко звенящей тишине. Она по-прежнему была столь же высокая, наверно где-то уже на грани полного ее беззвучия и столь же ощутимо болезненно давила на все еще слабоустойчивое его восприятие окружающей действительности. Страшась раскрыть глаза из-за этого, он с новой силой ужаснулся, вспомнив, что онемел и оглох, и не исключено навсегда. Мучительно противясь такому осознанию, Бабтин, всем своим еще слабым существом напрягаясь, попытался уловить хоть какой-то сторонний звук, способен разрушить эту противно давящую тишину. Как неожиданно, в столь удручающую для него минуту он с превеликой радостью услышал стариковский, ласково-тихий голос, переходящий почти на шепот:

– Ну что, очнулся…, пришел в себя?

Осип вздрогнул, и в этот раз, легко и без всякого напряжения раскрыл глаза. Теперь он полно, различал яркие блики очагового огня на фоне, очевидно никогда не беленых сводах стен и потолка строения, в котором находился, и не только. Он хорошо видел перед собой старика, сидящего на чурбаке у очага, курившего трубку, его лицо, сплошь заросшее длиннющим, точно смоль черным, но уже обильно посеребренным волосом и пронзающее цепкий, притягательно добрый взгляд его. Помолчав, старик поднялся, приблизился к Бабтину, склонился над ним, надсадно кашлянул и тем же тихим, но требовательным, сипловатым от курения, ласкающим слух голосом, вновь спросил:

– Парень…, слышишь ли ты меня…, ответь?

Осип с трудом разлепил спекшиеся губы и слабо, едва слышно обронил:

– С-лы-шу.

Очнувшись в этот раз, Бабтин, как ему показалось, продолжительно долго боялся даже пошевелиться. Но ответив старику, он каким-то чрезвычайно озадаченным взглядом окидывая его, растерянно-упавшим голосом спросил:

– А ты дедушка…, ето сь…, как его…, случаем, не подземного ли царства царь?

– Нет…, царям служил, было дело, а царем…, царем нет…, как-то не довелось побывать.

– Так…, чо…, во сне…, мене чо ли ето все пригрезилось?! – разочарованно удрученно не сказал, а надрывно простонал Осип, и с каким-то досадно тяжелым огорчением, в мыслях, глубоко занедоумевал: «И пошто же ето так-то скоропалительно прервался хошь и страшно жуткий, зато сколь ужо эдакий украсно картинный сон».

Зрительно окружавшую действительность он, в этот раз пришедший в себя, воспринимал все еще смутно, а разочарованность от быстротечного исчезновения сновиденческой нереальности усиливалась, и он дрожащим от слабости полушепотом, огорченно выговорил:

– А…, а где теперича-то…., я?

Старик, точно ожидал этого вопроса, тем же старчески полуголосьем ласково прошамкал:

– Так у меня болезный…, гостюешь ты.

Все острее ощущая в себе глухую боль и болезненно неприятную слабость во всем теле, Осип, долго боясь даже пошевелиться, осторожно потянулся руками. Они ему повиновались, и тогда он смелее ощупал ими край деревянной лежанки, на которой лежал. Поморщившись от испытываемых недомоганий, Осип легонько кашлянул и все столь же растерянно, с не отступающим недоумением спросил у старика:

– А ты-то…, хто будешь?

– Хм! – добродушно усмехнулся старик, и помолчав, добавил – получается, твой спаситель.

– А как тебя зовут? – продолжал столь же тихо и слабо Бабтин.

– Служил отечеству, Лавром Минеевичем возвеличивали, ссыльным оказался, просто Лаврентием, а ныне…, пожалуй, лесным скитальцем, без роду, племени, так вернее будет…. А тебя как кличут?

– Не…, пом-м-мню… – еще более растерянно и ослабевши, чуть слышно обронил Бабтин

– Но и не надо, в этаком состояние тебе это и не к чему – вновь помолчав, старик добавил – Сейчас тебе полегчает, если то, что я тебе подам, ты выпьем.

Он приподнял Осипу голову, поднес к его губам небольшую кружку. Бабтин приоткрыл рот, глотнул и, ощутив остро терпкую горьковатость какого-то травяного настоя лечебного, то захлебываясь, то откашливаясь, медленными, мелкими глотками, осушил её.

– А теперь, давай-ка мил человек, заодно сменим на тебе и повязку.

Поддерживая, старик осторожно усадил Осипа на лежанку, и обильно смачивая иным резко пахучим отваром, очевидно из других таежных произрастаний, почти безболезненно аккуратно снял окровавлено подсохшую повязку с левого предплечья, наложил на рану размоченный в горячей воде, завяленный растительный лист и вновь перевязал. Затем с прежней старательностью омыл тем же отваром все прочие ссадины и ушибы на голове и теле больного, и вновь помогая укладываться ему на лежанку, он успокаивающее проворковал:

– Ну, вот и ладненько…, теперь отдыхай, набирайся сил, выздоравливай.

Осип, закрыл глаза, и почувствовал, как все разом прекратилось перед ним кружиться: и помещение в котором находится, и очаг, столь блаженно притягательно источающий тепло, и диковато обросшее лицо старика и грубо сколоченный древесно-дощатый стол, на котором лучилась жировая плошка, смутно вырисовывая тусклым светом рядом стоящее жестяное ведерко, и горку с нехитрой посудой, прикрытой чистой, наверное, старательно стиранной не раз, тряпочкой. И он погрузился в благостнооздоровительный для себя сон.

На четвертый день, после того как пришел в себя, проснувшись ранним утром Осип с уверенностью ощутил, тело его заметное чувствительно пополнилось здоровой силой. Оторвавшись с предосторожностью от постели и коснувшись босыми ногами пола, он медленно, уселся на край топчана. В столь ранний час, Осип более внимательно, чем до этого оглядел внутреннее строение, и убранство помещения в котором находился. Первое что сразу же бросилось в глаза, оно не имело привычного потолочного перекрытия. Над его головой высилась двухскатная бревенчатая кровля, как он разглядел, крепившаяся на так называемых «самцах и курицах с переводами», т. е. поперечинах, параллельных фронтону балках, стягивающими стены сруба и являющимися крепежной опорой для стропил. Крыша, в таком случае, имела двойной слой из бревен, продольно колотых надвое, плотно подогнанных друг к другу: нижний – бревенчатым полукругом внутрь помещения, верхний – наружу. С таким устройством крыш Осипу уже доводилось сталкиваться, он знал, между слоями двойного настила в таком случае, обычно укладывают еще и листы бересты, а для усиления водонепроницаемости кровли, межбревенчатые стыки, обильно промазывают дегтем, или смолой. Оглядывая кровлю, он обратил внимание и на то, что стены этого необычного помещения, где только возможно, увешаны, множеством пучков завялено-сушеных трав, с самой разной формой листьев, стеблей и корневищ. Массивные бревна сруба, толщиной, немногим менее разве что в локоть, аккуратно оттесанные топором. Снятие щепы лишь в углах сходило на нет, из-за чего внутри стопы они имели ту же цельно-округлую форму.

В Прибайкалье, в деревнях, где довелось бывать Осипу Бабтину, печи в избах русских крестьян, уже давно отапливались по белому, ложились в основном из кирпича и лишь изредка встречались еще и глинобитные. Печь в зимовье старика, выполненная по какому-то не известному Осипу образцу, стояла посредине строения и топилась со всей очевидностью по-черному, так как дымоход, выходящий за пределы кровли, отсутствовал. Для освещения в ночное время вверху печной кладки имелась специальная печурка, где сжигалось смолье.

Топчан, на котором сидел Осип, стоял придвинутым впритык к стене, не более чем в аршине, напротив печи. По левую руку от него находились входная дверь и наглухо запираемое оконце. Прямо, по ходу от дверного входа громоздился обеденный стол, слева за ним уткнувшись в угол, смыкающий стены, деревянная лавка, справа от нее, не далее как в аршинах двух, печное, топочное чувало. Сруб зимовья наличествовал двумя косящатыми окнами. Одно озирало северную сторону, а второе восточную. Окна не превышали и локтевого размера, северное – затянутое брюшиной животного происхождения, восточное – мутно зеленоватым набором из стекольных осколков. Дневной свет через них проникал слабо и в зимовье царил полумрак. Лаврентий Минеевич, все прошлые сутки ухаживающий за Осипом, в этот утренний ранний час, звучно издавая переливистый храп, спал, на подстилке из слежавшихся плотно и плоско, свежо нарванных ранее трав, широко разметавшись на полу у очага в передней половине зимовья, положив в изголовье округлый древесный обрубок. «Это надо ж, каков добрейший старик, сам спит, мается на полу, а мне цельный топчан уступил!» – удрученно, вместе с тем благодарно тепло и восхитительно подумал Осип.

За печью, левее восточного окна ухоженно располагался передний красный угол. Осип поднялся с топчана, и покачивающейся неуверенной поступью, медленно приблизился к нему. Верхняя угловая полка, с локоть выше роста Осипа, лицевавшая диагонально передней части зимовья, являлась домовым иконостасом и на ней стояли четыре маленькие иконы, с поблекшим от времени ликом. Три выше, «Господь Вседержитель» по центру, слева святителя Николая Чудотворца, справа икона Пречистой Богородицы. Чуть ниже уровнем классического «триптиха», несколько меньше размером икона блаженного юродивого Лаврентия Калужского (о котором Осип ничего не знал). Значительно ниже иконостаса висели убелено-чистые и красиво-расшитые рушники, а под ними с аршин от пола возвышалась такая же угловая полка значительно больших размеров и на ней прикрытая столь же чистой белой холстиной лежала, совсем еще свежая краюха ржаного хлеба. Осеняя себя крестом, Осип, бубнящим тихим голосом произнес первые молитвенные слова:

– Во имя Отца и Сына и святого духа. Аминь.

Немного постояв в молчание и, почувствовав, когда все его мысли от всего окружающего земного отстраненно сосредоточились на обращение к богу, продолжил теми же благостно взывающими словами молитв, к каким с самого раннего детства приучала его когда-то мать.

Окончив молиться Осип, все так же зыбко и нетвердо ступая, поравнялся с окном, заслепленным брюшинной пленкой, слабо пропускающей божий свет. Отогнув в сторону боковой ее краешек, Бабтин невольно зажмурился. Проглянувший сквозь эту небольшую щель клочок солнечного ясного неба на какое-то время ослепил его безупречно чистой лазурной голубизной. В эту же щель следом ворвался порыв свежего лесного воздуха. Он был упоителен, переполнен приятно дурманящими запахами почвенной таежной прели и множественным разнообразием бурно взращенных на ней лесных трав. Улыбнувшись от прилива радостных чувств, Осип с глубоким, освежающим наслаждением вдохнул его в себя. Откуда-то из глубины буйств зарослевое чащобной, зелени, до его слуха донеслась свистяще незамысловатая песенка, вероятно мелкой лесной птахи, отчего его охватило еще более нежно-трепетное чувство, до глубины души взволновавшее его и он, ощутив учащенное сердце биение, испытал неодолимое желание поскорее оказаться за зимовейной дверью, оглядеть все, и ко всему дотянувшись руками прикоснуться, дотронуться.