Сухинские берега Байкала. Книга 2

– Hимат ӈэнэкэллу (идите быстрее) к огню, гретса будим – проговорил жизнерадостно он – ужина вари нада. Нэнэгэт бучу-ми (Пойдемте, собирать валежник), дорба руби. Хозяин ет места, Николка сбята, угости нада …, чайва умдявун амарила (чай позже попьем).

К этой минуте спутники проводника, передохнув, развязали седельные сумы, котомки и, разобрав упакованную поклажу, переоделись в сухое, а после сказанных Анчикоулем слов, вынув топоры, все принялись дружно готовить дрова для ночного костра.

Дождливая непогода разведривалась, в западной стороне над таежным пространством, в разрываемой на лоскутья небесной серости, начали хаотично раскрываться небольшие, голубые прогалинки. Солнечные лучи, все еще робко пронзаясь сквозь них, с величественным великолепием осияли тайгу, с избытком умытую дождевой свежестью. И вот в западной стороне там, где за дальней синью гор плескался Байкал, над темной кромкой леса, такой же крохотный просвет голубого неба начал неумолимо расширяться, и в нем засиял весело полно выкатившись, солнечный диск. Заблистав ярко золотистыми лучами, он утверждающее пообещал ясную и хорошую погоду на ночь и во всей таежной округе, точно спохватившись, голосисто заверещал, запел радостно и звонко разноликий, птичий мир. С приближением темени он точно по команде отрывисто смолк, как и начался. Невыразимо уставшие за день Осип и Филантий повечеряв, основательно готовились ко сну, только Анчикоуль еще долго не спал, одиноко сидел он у костра и заунывно-тягучим голосом пел таежную песню на родном языке, о том, что произошло в этот довольно не легкий, минувший день с ним и его спутниками:

Эдын эдыллэн, ирэктэл ирэллэ. (Ветер заветрил),

херкин херкиллан (деревья зашевелились, зашумели),

туксул няӈнява даста (тучи небо плотно закрыли),

бираду угэл угэдерэ (на реке волны заволнились),

хэгды тыгдэ тыгдэллэн (гром в горах загремел),

агды урэлду агдыдяран (молния засверкала),

тадук тыгдэ этэврэн (большой дождь пошел, задождился),

бу дюр дяр верстэлвкэ ӈэнэчэвун (мы проехали двадцать верст),

бу сомат дэррэ-в гунивкэ (надо сказать, мы очень устали),

туксулду чутума няӈня ичэвуллэн (потом дождь закончился),

дылача ичэвуллэн, чипичал чулдулрэ (сквозь тучи голубое небо

завиднелось, солнце показалось, птички зачирикали, запели.

бу агиду молачавун (мы в лесу дров нарубили),тогово илачавун,

тадук чайва умчавун (развели огонь, потом чай попили),

очавун анӈэ дэрумкивкэ (сделали ночлег и надо отдыхать)

Глава 4

С восходом солнца таежный лес, после двух недельных проливных дождей, заметно посвежевший, словно заново зазеленел. Преображаясь, час от часу он полнился все более нарастающим гомоном птичьего разноголосья. В лесной ветвистой зелени запели с переливами, а то и просто засвистали, защебетали весело на разный лад мелкие птахи. Словно сопровождая путников, безумолчно стрекотали, перелетая с деревьев на деревья сороки, а их неугомонно тарабористый стрекот перебивал дробно-методичный перестук лесного труженика дятла. И где-то далеко, далеко от этих мест, дикий голубь, выводил сдавлено и приглушенно, как шаман, отлажено и ритмично бивший в бубен, а Осип, вспомнив незатейливо-простецкую местного деревенского люда забаву-имитацию, улыбчиво доносившимся звукам, едва слышно вторил в такт:

– Сухинский поп, в реке утоп, сухинский поп, в реке утоп.

Анчикоуль, как и полагалось проводнику, по-прежнему ехал впереди, все тем же гуськом друг за другом движущейся вплотную троицы конных путников. Но теперь он вел их не охотничьей тропой, а в целик, по девственно не тронутой еще хозяйственной деятельностью человеческой тайге. И если прошлым денем всадники, периодически петляя и выравнивая направление, неуклонно продвигались на северо-восток, то еще с его вечера, круто изменив маршрут в четверть круга, все дальше и дальше удалялись от центральной пади Сухинской строго в полуденную сторону. Вначале они старательно держались, как можно ближе к реке Уенгра, без каких либо особо сложных препятствий, передвигаясь по смешанным её редколесьям, и проводник, вынув топор, периодически стесывал кору на деревьях, оставляя небольшие «залыски» обозначающие путь возвращения домой.

С речного побережья, равнинно-устланного в этих местах каменистой дресвой и крупным песчаником, изредка тяжело и шумно взлетая отрывались от земли глухари, собиравшие там, мелкие камушки. Перед идущими размеренным шагом лошадьми, озорно посвистывая, перебегали полосатые бурундуки. Не редко всадникам доставляло удовольствие наблюдать, и как по оголенным и шероховатым стволам сосны или кедра проворно скользила, почерневшая, после весенней линьки белка. А в высоких бурно зеленеющих травах, под знойно палящим полуденным солнцепеком, в них повсюду в разнобой скрежещущее пронзительно стрекотали кузнечики. Легкие ветровые подвижки застоявшегося воздуха, стряхивали остатки дождевое небесных вод и с этого лопушистое рослого травостоя приречного и с листьев деревьев, кустарников, круг которых они произрастали.

Конная группа, огибая бессчетно очередные; либо большие массивы труднопреодолимых чащоб, либо длинно затянувшиеся излучины реки, изменяла периодически направление маршрута, но уверенно перемещалась в основном редколесно произрастающим осинником в верховья пади, стараясь при этом не особо далеко отклоняться от ее русла. Ближе к полудню подуставшие Осип и Филантий, уже поистратили всякую деловитость и озабоченность, и все реже проявляли внимание, ко всему окружающему их природному великолепию. И только Анчикоуль все так же энергично и зорко кидал взгляды по сторонам, не лишаясь удовольствия наслаждаться прелестью здешнего, таежного природного благоухания. Временами, запрокинув голову, успевал он внимательно разглядывать крутые склоны, и гребни пади, по которой они передвигаются, и не только это.

На противоположном левом от них берегу реки Уенгра, не редко возвышаются небольшие голые скалы, покрытые лишь скудной прозеленью лишайников и отвесно свисающие над ее кипенно бурлящими водами. В просматриваемом насквозь редколесье этих косогоров, Анчикоулю от рождения охотнику-следопыту местами довольно отчетливо виделись многочисленные тропы травоядного зверя, которые, точно узкими ленточками, очевидно давно натоптанными им следами, то петляли, то ветвились средь редко произрастающих сосен. Принадлежали же они, безусловно, либо косулям, либо изюбрям, беспрепятственно и множественно плодившиеся, здесь в идеальных условиях никогда не пуганой природной первозданности.

Но вот благоприятные для передвижения путников приречные редколесья резко оборвались, и они въехали в труднопреодолимый даже для лошадей космато-травянистый кочкарник. Тучи комаров и разных иных мелких кровососов закишели над людьми, и они вынужденно принялись усердно отмахиваться от них ветками. Под конскими копытами звучно зачавкала топь все более углубляющейся заболоченности уенгринского правобережья, и проводник круто изменив маршрут, повел группу на юго-восток.

Речной шум Уенгри, начал постепенно слабеть, и конники въехали в высоко кустистую зелень густо-косматых сплетений ольховых чащоб, где в разнобой пискляво насвистывала еще только что пытающаяся встать на крыло рябчиковая молодь. Петляя небольшими зигзагами, но, не изменяя направления, они старательно и подолгу объезжали эту густую непролазь, избирая в ней любые наиболее удобные для проезда проплешины. Временами им удавалось пересекать даже более просветные чистины, а то и довольно обширные поляны, густо поросшие высоко-травянистой зеленью. В царившей глухоте, тех чащоб, казалось, умиротворенно покоилась чрезвычайно нежная и хрустально ранимая, взвесь никогда очевидно не тревоженная человеческим присутствием таежная тишина.

Солнце стремилось к зениту, и щедро разогреваемый его теплом таежный воздух мелко подрагивая заслоился белесо невесомыми паутинами обильных после ненастных испарений. Над застывшей тишиной тайги удушливым зноем завис изнуряющее жаркий для путников солнцепек. Час от часу он становился все нестерпимей и в ушах, разморенных духотой людей, застучало, подобие маленьких молоточков полная невозможность дальнейшего следования. К тому же всадники достигли устья распадка, к которому так стремился к этому времени прибыть их проводник и они остановились на отдых.

Место для привала, выбранное Анчикоулем в прибрежном редколесье небольшого горного ручья, благодатно располагало и желанным затенением и умеренным солнцепеком. Отаборившись и вскипятив на малом костре чай, они, утоляя жажду неторопливо и с наслаждением попили его, и только потом, достав к «столу» сухари и вяленый омуль отобедали по полной потребности. Насытившись, путники расположились на отдых полукругом у догоравшего костра с наветренной его стороны, а над тайгой благоухал погожий, солнечный день и они, словно провалившись в снотворную благодать, набирались свежих сил к завершающему переходу к золотоносное манящему их Бираякану.

Проснулись таежники, когда затененность места их отдыха "откатилась" далековато в сторону и солнце, заметно склонившееся к западному горизонту, начало чувствительно прижигать. Травянистый ковер, сослуживший отдыхающим доброй постелью, оказался на солнцепеке, а там незамедлительно застрекотали кузнечики, неистово и надрывно загудел паут, виевато и скучено зароились разные мелкие лесные мухи. Разомлев от духоты и нетерпимого зноя, путники, оторвавшись от сна, взнуздали, оседлали лошадей и после короткого сбора, оставив место привала, левым косогором начали подниматься в не широкую горловину редкостно поросшего старолесьем горного распадка, в ложбине которого, где-то совсем невдалеке говорливо рокотал один из притоков Уенгри. Проехав какое-то время все еще тем же косогором, конники спустились в распадковую глубину и вскоре выехали на густо усеянный каменно глыбистым валуном берег притока Уенгри, оказавшегося небольшой, шумно-говорливой речушкой. Переправляясь вброд , Анчикоуль, ткнув пальцем в ее водную кипень, произнес одним словом, подразумевая название и этой речки, и конечный пункт их следования:

– Бираякан. (Маленькая речка) – как нечто невероятно долгожданное и бесконечно обнадеживающее для его уже порядком измотано подуставших спутников.

– Биракан – повторил Осип и понял, близится завершение утомительного пути и уже каким-то отрешенным, отяжелевши усталым взглядом, обвел ближнюю округу, дополнив:

– Ну, слава богу…, кажись, добрались.

Филантий заслышав о близком достижении цели, заметно оживился и принялся с явным интересом рассматривать столь привлекательные для глаза эти горные места, окружавшие тесновато-близким полукругом их. Поднимающийся над распадком дым, не вызывал у него никаких сомнений, там горит костер, который разожгли люди, а значит эти люди его старатели. И он, потеплев взглядом, обернулся к эвенку и радостно спросил:

– Это и есь то ё место, куды мы эдак долго правимся?

– Э, эр Бираэкан (Да, это Бираякан) – Анчикоуль протянул руку вперед, показывая пальцем – Алтанма, силкивкил! (Там, моют золото!)

– Вот разбери чо он опеть горгочет? – Филантий обернулся к Осипу и, осерчавши, уперся в него взглядом. Осип же напротив, осчастливлено разулыбался, и с его лица слетела былая нахмуренность:

– Чо скосоурился …, не понял чо-ли…, он ить согласился с тобой, коли помянул алтаму.

– Согласился?!.. – еще стопорнее впялился в Бабтина Филантий. А Осип, ухмыльнувшись, собрал кучно брови над вспухшими морщинами лба и радостно произнес:

– Аха…, этаким словом Тыгульча завсе золото на ихаем языке прозыват.

Солнце клонилось к закату. На голубых небесах, не единого облачка. Конные всадники, проехав еще с версту все тем же каменистым берегом Бираякана, повторно пересекли его вброд, за которым неожиданно резко, оборвался, длительно окружавший их как единой стеной, дремучий таежный лес. На открытом, далеко просматриваемом путниками пространстве простиралась большая каменистая россыпь, за которой, по обоим склонам пади широко раскинуто простиралась старая таежная гарь. Вероятно, лет тридцать тому назад большой огненный смерч покатился от вершин гольца, и в считанные дни и ночи все уничтожающим пламенем охватил и положил на землю всю без разбора растительность. Гольцовый стланик, толстый кедровый дубас, стройный, ветвистый его молодняк полегли, как скошенная трава, вершинами вниз по склонам, образуя там, груды опалено разбросанных нагромождений. И если тот давний пожар не превратил их сразу в золу и пепел, то они так и остались там истлевать до полнейшего разрушения. Испепеленная, почерневшая с тех пор земля надолго покрылась массово поваленными деревьями и обгоревшими их пнями. Даже лишайники и мхи и те не сразу проросли на ней. И лишь относительно не давно, средь одряхлевших куч горелого валежника, первыми за ними появились черничник, брусничник, а уж потом кое-где зазеленел кустарник, да робко занялась местами тонконогая поросль ольховника и начальных побегов осинника и березок.

Проехать прямо, по каменистой россыпи, по многочисленным крупно-скученным валунным грудам, не представлялось практически никакой возможным, как и по остаткам горелого леса в низовье распадка. Осмотревшись, конники поднялись вверх по правому косогору и сиверной стороной по самому краешку его гребня объехали и россыпь, и старую гарь. Здесь распадок делился высоко-каменистым мысом горной стрелки на два ответвления. Круто возвышающийся над распадком, не подъемно обрывистый для всадников он не менее неодолимо смыкался с такой же валунной грядой встречно их продвижению, как и россыпь, которую они только что объехали. Поэтому Анчикоуль тот час правил лошадь в правый распадок, не имеющий таких препятствий, чтобы проехав какое-то расстояние по нему, поднявшись в косогор стрелки оказаться в левом ответвление пади.

Оказавшись в пади, путники держались несколько удаленно от речного русла Бираякана, чтобы как можно реже обворачивать многочисленные его извороты. И все ж таки на одном из таких довольно протяженные и крутых изгибов, непредвиденно приблизившись к реке они неожиданно наткнулись на людей. У речушки копошились трое бородатых, грязных и страшно оборванных мужиков. Не было сомнения, что это золотостаратели. В речном русле под водопадной ступенькой сооруженной ими запруды стояло грубо сколоченное, из колото-древесного дранья, примитивное устройство для промывки горных золотоносных пород. Двое бродяг в деревянных ведрах подносили горную породу из разработанного невдалеке ими шурфа и сваливали ее около этого устройства, а третий деревянной лопатой зачерпывая, периодически набрасывал мелкозернистую горную породу в дощатый лоток. Вода, скатываясь, увлекала промываемую породу по наклонному, выложенному грубым сукном дну лотка. Золотые песчинки задерживались на сукне, а более крупные деревянными пластинами, набитыми поверх сукна, с треть аршина друг от друг поперек лотка. Промытая водой пустая горная порода, скользила дальше по лотку и завершающее конечно смывалась в речку.

Подъезжая к золотомоям, всадники поздоровались. Старатели отставили свои занятия, и приблизившись к ним, остановились в некотором удалении поглядывая недобро хмуро и настороженно. Среди них особо выделялся одноглазый старик. Высокий ростом, косая сажень в плечах, он все еще без сомнения пребывал в отменной физической силе. Остальные двое хоть и на полголовы уступали ему в росте, были явно моложе возрастом, но так же отличались завидной крепостью здоровья.

Не сразу Бабтин разглядел в космато обросших лесных оборванцах поразительное сходство в обличиях, а различив, терялся в догадках: «Уж, не отец ли с сыновьями?!».

– Хто таки…, по чо суды заявились? – спросил очень агрессивно настроенный старик.

– Видать по то же самое, по чо и вы – ответил ему улыбчиво доброжелательно Осип.

– Тавды, какого лешева стали?.. Проваливай живей отселя! – зло парировал старатель.

Осип криво усмехнулся и подбоченился руками:

– Ах ты старый варначина…, чо ж ты эдакой не ласковый-то?

– Я те баба чо-ли, ласкать тя-а?! – полыхнул из-под кустистых бровей и лохмато нависших над глазами косм давно не чесаных волос еще более тяжелым взглядом старик.

– Да и глядишься ты шипко гладко…, сам-то, поди, пуп не рвешь, всё других понукашь – поддержал старика один из его старательских компанейщиков.

Осип, услышав не лестное в свой адрес, хотел было обругать таежных бродяг, но при неуемной озлобленности старика, осознавая никчемность обострения ситуации, как-то разом от того смутился и замолчал. Однако в разговор вступился Филантий:

– Но и чо, быват што понукам…, а ты старый, стало быть, не понукашь кавды те нать?

Старик видимо, не ожидавший такого словесного оборота, погасил накал агрессии:

– Ладно сь, спрошайте чо на-а, да проваливайте куды едете.

– Может золотишко у вас есь…, так мы б его купили – повеселел Филантий.

– Х-м…, а чьи ж вы в таком разе…, откуль будете? – спросил второй из молодых старателей.

– Филантий Филонастий…, ты ж старый знаешь меня – ответил Филонов и указал рукой на спутника – а он сухинскай Осип Бабтин…, не слыхивали? – и тут же любопытствующее справился – Сами-то случаем ли не китайца Ли Цызина работяги ноне?

Старик отрицательно покачал головой напыжившись:

– Не-а…, мы сами по себе – а чуть помолчав, зло, нахмуренно, дополнил – А про тя милок доводилось мене не тока слышать…, мироед ты добрый, люди дамно такое бают.

Сказанное сконфузило Филантия, но он осилил неловкость и вымученно улыбнулся:

– Так…, ладно ребяты…, золотишко-то продаете…, аль как? А то б мы его у вас купили.

– Нет, даже б оно и было, тебе вседно не продали – все так же зло и резко выдал старик.

– Но и черт с вами – сметая с лица остаток улыбчивости, зло огрызнулся Филантий.

– С нами бог, а черт хвостатый…, следы твои поганы заметат, поди – еще более ненавистно и зло произнес старик, воинственно оглядываясь на своих товарищей.

– Вы бы уж ехали отселя…, а? А то путаетесь тут под ногами…, мешаетесь – более миролюбиво дополнил один из его молодых партнеров.

Но Осип уже оправился от смущения:

– Ладно, мы сейчас уедем. Тока ета…, дозвольте спросить…, случаем не видали, дня три назад мужики тут нашенски должно быть проезжали, девять человек?

Старатели переглянулись

– Всяких здеся навалом шастает …, мы за всеми нанялися доглядывать чо ли – все так же недобро, озлобленно окрысился старик.

– А можа ет те, которы выше нас отаборились – соображал вслух молодой его напарник.

– Аха точно, их как раз тама с десяток и будет – подтвердил догадку третий старатель.

– Пасиба (спасибо)! – поблагодарил Анчикоуль. Прощально помахав рукой со словами – Бакалдыдала (До свидания)! – он с откровенным смущением заметным дополнил, трогая коня с места – Простикал, би буруйичи бихим (Извините, пожалуйста).

Когда всадники скрылись из виду, старик старатель пронзительно свистнул, как соловей разбойник и звонко всколыхнул зыбкую тишину тайги:

– Эй, ватага…, а не послать ли вам во след гостинца?!

– Не шастайте боле коло нас, вдругорядь мирно баять не будем…, с ружья стрелим.

Золотостаратели в своих междоусобицах и разборках зачастую применяли оружие, о чем были немало наслышаны Филонов с Бабтиным, и от раздавшегося злобного крика, Филантия обдало тряским ознобом, и он, чувствуя, как по спине покатился холодный пот, жалко скукожился, и плохо владея языком, выговорил не скрываемо перепугано:

– А ить…, ети бро-д-дяги…. и взаправду мог-к-ли…, стре-е-ли-ить.

Осипа не меньше чем Филантия охватил испуг:

– Ужель…, ужо и, и взап-правду…, мог-г-ли?

Анчикоуль обернувшись к ним, засветился насмешливой улыбкой.

– Эчэ – и отрицательно помотал головой успокаивающее.

– Это пошто же? – недоверчиво переспросил Филонов, пересиливая паническое состояние. Помолчав, досадуя из-за малодушного проявления слабости, он озабоченно и завистливо дополнил – Да паря, кажись немало хто тут, золотишко наше наловчилса хапать!

Глава 5

С северо-востока над бираяканской падью величественно возвышались каменисто обнаженные гольцы становых пиков Морского хребта. Вывершивая, падь ветвилась на распадки, глубиной заметно мельчавшие, гребни горных склонов двусторонне соприкасавшиеся с их тальвегами понижались высотно и превращались в плоскогорный мелкосопочник. В исторически далекие по геологическим понятиям времена произошли, вероятно, значительные земные подвижки, и горные породы, скатываясь с хребетных вершин становика, образовали его. Невысокие, густо растущие травы, зелено и сочно составляли однообразное, но красивое подножье многоликого разнообразия всего здешнего высокогорного растительного покрова, где зарослевые сгущения кустарника и такого же мелкорослого и коряво растущего березнячка, забивали скученно, в основном мелкие впадины, овраги и логотины, по которым, многочисленными протоками извивался золотоносный Бираякан. Из множества ключей, ручейков, образуемых родниковым биением земли, собирал он здесь в единое русло весь дальнейший свой водоток.

Место для артельного лагеря старатели выбрали в саженях десяти от одного из родниковых ручьев Бираякана, в ложбинной лесной полянке. Привлекла она их тем, что была тенисто заслоняема от дневного солнцепека высоким пышно-кронистым окружением молодого березняка, с удобным, коротким и пологим спуском к воде и была покрыта точно добротно сотканным ковром, мелко поросшей, но густой лесной травкой, прозываемой простонародно щеткой. Выше в верстах трех от табора золотостарателей, все в том же мелкосопочном плоскогорье из много числия подземных источников зарождалась золотоносная речушка, сухинскими тунгусами, называемая Бираяканом, а немногим позднее русскими Лобановским ключом. Родниковая вода, изначально лишь едва приметно сочилась из земли, и протекая по гористым балкам и лощинам, набирала в них большую водную силу и все говорливее журча, многочисленными, малыми и большими ручьями скатывалась по распадкам в единую падь и в верстах пяти ниже табора золотодобытчиков сливались в одну небольшую речушку Бираякан. Но это в ведренную погоду, а после обильно прошедших дождей все эти вяло текущие ручьи, заметно прибавившиеся водным уровнем, наполнили прилегающую к ним местность настоящим речным гулом. Дно ложбины, выбранной золотостарателями для табора, видимо, еще сравнительно недавно геологически, являлось заболоченностью от когда-то заилившейся ручейной старицы, где и образовалась лесистая полянка.

Из срубленных стволов березняка золотостаратели смастерили остов односкатного балагана и покрыли его толстым слоем все из тех же березовых ветвей, разного корья и трав. В балагане у входа сложили вьючно седельную конскую справу, мешки с разной амуницией, съестные припасы, а поодаль таким же толстым травянистым слоем выложили постель для сна и отдыха. Невдалеке от балагана, поближе к спуску к ручью разложили кострище, и над теперь денно и нощно висели, почти не снимаясь, артельные котлы для варки пищи.

По недосягаемому черному небосводу ясно вызвездившей ночи, рассыпалось бессчетное мерцание далеко далеких звездных собраний космического мироздания. Ярко полыхал костер табора, а его дым высоченным столбом поднимался к небу и где-то там, в уснувшей звездной тишине косо сваливался и рассеивался вниз по распадку. Потрескивая искристыми языками пламени, весело лепетал костер. Вокруг него тесно-дружным рядком сидели золотостаратели, и в неспешно-размеренные их разговоры, хорошо прослушиваемо вплеталось и конское фырканье, и хрупающее поедание ими свежее скошенной зелени травяной. Троица вновь прибывших, уже обменялась: радостью встречи, и новостными событиями, вершившимися где-то в отдаление от этих мест, и даже нетерпеливо порасспросить, как обосновались золотостаратели, и как продвигается их золотодобыча. Вечер слагался из приятного для собравшихся дружелюбия и сердечности. Таежный кровосос от вечерне-нахлынувшей прохлады незаметно исчез, и люди скинув накомарники, и побросав ветки, которыми отмахивались, пересели к столу. Благодушие плавилось в их осчастливленных лицах от томительно приближающегося ужинного расслабления, отчего глаза притягательно щурились на вместительно емкий штоф самогона, выставленный Осипом Бабтиным, по случаю благополучного прибытия к добытчикам золота.

Золотостарателей Филонова прибывших на Бираякан двумя неделями ранее насчитывалось шесть человек. За главного среди них выступал давний и многоопытный золотоискатель Герасим Буторин, по кличке Будара. В молодости он прошел не один каторжный рудник, где в совершенстве поднаторел в золотомойном промысле. Был он рослый, и могучий телосложением мужик, немногим старше лет пятидесяти. Обладавший завидной двужильностью в нелегких старательских делах, отличался Буторин еще и простецки не злобивым характером и обворожительно подкупающей прямолинейностью в общение с людьми. А помогал Буторину во всех делах не высокий ростом, но кряжистый Кузьма Петрович Одинцов, того же возраста что и Герасим, прозванный все теми же артельщиками между собой Кривым, потому как один глаз был у него полузакрыт от полученного когда-то в драке увечья. Золотомои поговаривали, что был он из недоучившихся студентов «Горного» и когда-то работал на заводе под Петербургом, а потом долгое время отирался на Енисейских и Ленских приисках. Двое помощников названых золотостарателей были значительно моложе годами, но такие же, как Герасим рослые и отменного здоровья мужики. А именовались они от рождения: Ефим Новоселов, Иван Лоскутников. Так же как их артельный верховод Ефим и Иван давно занимались: то полулегальным, а то и совсем не разрешено хищническим промыслом золота и за уголовные преступления, еще не так давно отбывали наказания, а потому привычнее отзывались на клички соответственно, Драный и Шмыга. Организуя старательскую артель для поиска и добычи золота в Бираякане, всех их придирчиво долго подбирал и нашел по поручению Филонова в главном губернском городе Прибайкалья Максим Столбновский. И только Петруху Ермагова да Степку Чернеговского, Филантий в старательскую артель подобрал из местных жителей сам. Не мог же он, не продуманно доверчиво поручить золотоискательство пусть и хорошо знающему толк, но все же откровенно-уголовному, бродяжному люду. Поэтому он и привлек в артель золотомоев, тщательно проверенных не единожды своих людей. Степан Чернегоский, именуемый чаще деревенскими Глухарь, из-за слуховой тугоухости, был оймурским односельчанином Филонова, а конопатый лицом Ермагов, он же Рябой, из соседнего села Дубинино. Филантий знал, что эти двое, с иркутскими бродягами каких либо дел никогда ранее не имели, и надеялся, что при любом раскладе событий в Бираякане, они будут сообщать ему реальное положение дел в отсутствие его. Более того, для похода в тайгу подбирая для себя как бы «двойные глаза и уши», он привлек для этой цели людей совершенно разнохарактерных и по всякому пустяшному поводу вздорно не ладящих между собой. Прибыв же к золотодобытчикам, он, безотлагательно поговорив наедине с каждым, твердо убедился в верности своего выбора. Не отставал в том и Осип отправив к старателям соглядатаями: Федьку Креста и Ваську Коршуна.