Пробуждение

Но за несколько дней у женщины проснулся материнский инстинкт, и она, надув губы, ответила: «Мы его оставим, но называть нас родителями он не будет». Мастер удивился: «А как же?» – «Пусть зовёт нас мастером и хозяйкой». Мастер едва сдержал смех: какая забавная у неё логика! Ведь когда мальчик вырастет, он и так станет его учеником и переймёт ремесло – так что обращение «мастер» было бы естественным.

Но как мужчине понять извилистые женские мысли? Прошло 16 лет. Хозяйка растила юного плотника как сына, но внешне оставалась холодной, хмуря свои густые брови, словно хотела показать мужу: «Если это твой кровный сын, я не стану ему матерью и не буду с ним ласкова». И за все эти годы мальчик так и не назвал их отцом и матерью.

Юный плотник рос в этой двусмысленной атмосфере, и его нрав стал угрюмее, чем у сверстников. Ему казалось, что он никогда не встретит человека, которому сможет открыть душу, но познакомившись с Цайпин, неожиданно выложил ей всю свою горькую историю – словно вытряхнул горох из мешка.

Цайпин внимательно выслушала и произнесла несколько приятных слов. Казалось, они всплывали из глубины его души, а девушка лишь деликатно озвучивала их – словно предлагая освежающий сливовый напиток в летнюю жару или ставя к ногам жаровню с углями в жестокий мороз. Незаметно для себя юный плотник стал считать её одним из самых близких людей. Двое других, конечно, были мастер и хозяйка, вырастившие его, но вместе с тем подарившие столько противоречивых чувств.

– Цайпин, в следующий раз я снова приду поговорить с тобой.

– Хорошо.

Сердце юного плотника забилось сильнее. Раньше он не знал, что разговаривать с девушкой – это как сидеть у костра: даже когда можно обжечься, очарование света и тепло заставляют забыть обо всём.

Мастер Ян и юный плотник были пришлыми в деревне Гуаньлун. Закончив работу, они собирались в путь. На прощание плотник сказал Цайпин:

– Мастер делает работу на совесть, так что если в вашей деревне кому-то понадобятся плотники, наверняка позовут нас. Тогда… тогда я снова увижу тебя.

Цайпин молча опустила голову, играя кончиком своей косы. Коса была словно живая – в ней таились тысячи несказанных слов. Юный плотник не знал, сколько времени пройдёт, прежде чем он снова увидит эту красивую косу, и его сердце наполнил клубок из эмоций и надежд.

Мастер Ян и юный плотник шли через бамбуковую рощу вдоль высохшего русла – скоро они покинут деревню. Плотник чувствовал тяжесть в груди, и ноги будто стали свинцовыми. Он плёлся позади мастера и вдруг услышал из рощи звонкую песню: «Солнце взошло, ло-ле-ро, радость наполнила землю, оу лан ло…» Его дух воспрял, и он ускорил шаг, обогнав мастера. У выхода из деревни лежал камень размером с кровать. Плотник встал на него, вытянув шею в сторону рощи, но видел лишь изумрудную зелень. Казалось, певица знала, что он оглядывается, и запела ещё громче: «Взваливаю коромысло, лан-лан чэ, эй-хей…»

Сюин тоже услышала пение Цайпин, и песня разгладила морщины на её лбу. Она вспомнила Юнбиня. Из всех детей у Цайпин и Юньцина были приятные голоса – в отца, но ничей голос не мог сравниться с Юнбинем. Когда работа в поле утомляла всех, люди просили: «Лин Юнбинь, спой нам!» – и он без возражений запевал. Его голос был глубоким и страстным: высокие ноты взмывали в небеса, а низкие журчали как ручей. После смерти Юнбиня сваха Хуацяо наведалась к Сюин, намекая, что «жизнь длинная» и не стоит отказываться от нового замужества. Сюин вежливо отказалась. Сваха надула губы: «Что ты всё цепляешься за покойника?» Сюин промолчала. Как она могла объяснить посторонним, каким хорошим был Юнбинь? Когда работа в поле становилась невыносимой, она не решалась петь вслух, но в её голове всегда звучали его звонкие, радостные песни.

2

Время не просто бежало – оно летело на крыльях. Солнце и луна сменяли друг друга, как бы напоминая людям о скоротечности дней. В мгновение ока Юньбаю исполнилось три года. Самым употребляемым словом в его лексиконе было «голоден». Чувство голода глубоко въелось в его сердце, став неотъемлемой частью его бытия. Вторым по частоте словом было «чешется». Ещё будучи младенцем, он стал пристанищем для блох и вшей, которые бесцеремонно обитали на его теле. Беспомощный, он лишь хмурился и громко плакал. Теперь, в три года, он уже научился у своих односельчан кое-каким навыкам борьбы с паразитами.

Пользуясь хорошей погодой, Юньбай прислонился к углу стены, снял одежду и, вывернув её наизнанку, начал давить вшей ногтями. На солнце эти насекомые двигались неторопливо, и даже такие неуклюжие детские пальчики, как у Юньбая, легко их ловили. Он поднял руку, чтобы рассмотреть под солнечным светом свои ногти, окрашенные в тёмно-красный цвет, и, подражая своему четвёртому брату Юньцину, с удовлетворением щёлкнул пальцами и глубоко вздохнул.

Юньцин, вернувшись домой, увидел, как Юньбай сидит в углу и ловит вшей. Он окликнул младшего брата. Юньбай вечно недоедал, его тело было слабым и худым, а на тонкой шее непропорционально держалась большая голова. Поднять её казалось для него целым усилием. Он пробурчал Юньцину: «Четвёртый брат, я голоден».

Юньцин тоже был голоден, но вид брата пробуждал в нём ещё большее сострадание. Когда умер их отец, Юньбай ещё не был отлучён от груди, и у него не осталось никаких воспоминаний о нём. Играя с другими детьми, он иногда сталкивался с задиристыми мальчишками, которые дразнили его, говоря: «У тебя нет отца». Юньбай только плакал в ответ, а Юньцин объяснял ему: «У нас есть отец, просто он умер два года назад». Слёзы ручьями текли по щекам Юньбая, и Юньхун, увидев это, раздражённо дал ему две пощёчины, назвав плаксой. Юньцин не бил младшего брата. В его глазах Юньбай был даже несчастнее, чем он сам. Ведь он сам нёс ритуальное погребальное знамя (инхуныфань) для души отца, и эта сцена навсегда запечатлелась в его памяти. Юньбай же даже не был уверен, был ли у него отец, и постоянно спрашивал об этом мать и старших братьев и сестёр.

Юньцин развернулся и снова вышел из дома. Он только что отказался от предложения Лоханя, но теперь передумал. Ему хотелось догнать его и сказать: «Я согласен на твоё предложение, пойдём вместе».

Лохань с самого утра пришёл к Юньцину, чтобы позвать его вместе пойти воровать персики в саду на западной окраине деревни. Персики созрели, и их сладкий аромат витал в воздухе, вызывая у ребят слюнотечение. Но это была чужая собственность, как можно было просто так взять и сорвать их?

В прошлом году Юньцин столкнулся со смертельной опасностью, но смог выжить. Раны постепенно зажили, оставив лишь грубые шрамы между ног, которые никогда не исчезнут. Лохань с детства был близким другом Юньцина, но после того, как тот оправился от ожогов, он больше не участвовал в детских соревнованиях, кто сможет пописать дальше или дольше. Отец Лоханя был инвалидом, а мать – слепой, поэтому дома им было не до воспитания. Лохань был прямолинейным и считал, что Юньцин не хочет с ним общаться, потому что стыдится его.

Утром, когда Юньцин хотел справить нужду, он попытался скрыться от Лоханя, подыскав укромный уголок. Лохань, обидевшись, гневно выкрикнул:

– Взрослые говорят, что ты после поджога стал как девчонка, что твоя «птичка» улетела. Это из-за этого ты не хочешь вместе с нами писать?

Юньцин, разозлившись, спустил штаны и, указав на свой член, спросил:

– У девочек такое есть?

Лохань ухмыльнулся, поняв, что Юньцин всё ещё тот же и ничего у него не пропало. Стоя бок о бок, они вместе пописали, их струи взмывали вверх, сверкая на солнце. Лохань, заметив, что струя Юньцина бьёт ещё выше, почувствовал облегчение и необъяснимый восторг. Он спросил:

– Хочешь персиков?

Кто бы не хотел персиков? От одной мысли о сочной и сладкой мякоти во рту появлялась слюна. Лохань, наклонившись к его уху, шепнул:

– В последние дни сторож сада, Железный Молот, каждый день в обед пьёт и храпит так, что гром гремит. Мы зайдём, сорвём несколько персиков, и он ничего не заметит

Юньцин покачал головой, отказавшись от предложения Лоханя. Он считал, что идти в сад, особенно под носом у Железного Молота, было всё равно что «рыть землю под ногами у тигра».

Прозвище Железный Молот красноречиво намекало на то, что иметь дело с ним – плохая идея. Сначала его звали просто Молот – уж больно часто он его употреблял в разговоре. Да и в драке его кулаки работали как молоты, обрушиваясь на врагов. Его крики «Молот! Молот!» звучали, будто подбадривание самого себя. После подобного зрелища желающих продолжать бой почти не оставалось, все предпочитали бегство.

Если кто-то осмеливался назвать его Молотом, он не стеснялся пустить в ход кулаки, так как в деревнях на севере Сычуани это считалось оскорблением. Позже кто-то добавил к прозвищу слово «железный», и этот крепкий мужчина с радостью принял новое имя. Он считал, что это подчёркивало его силу и твёрдость характера, а Железный Молот звучало вполне подобающе его силе.

Производственная команда приставила такого человека охранять сад, чтобы пресечь пересуды и зависть. Юньцин не хотел связываться с Железным Молотом и сразу отказался. Но вернувшись домой и услышав, как Юньбай говорит «голоден», он передумал. Вспомнив слова Лоханя: «Юньцин, я вижу, твой «птичка» на месте, ты не стал девочкой, но отчего же ты стал таким трусливым? Раньше ты был смелым, даже на верхушках бамбука гнёзда разорял!» Юньцин тогда лишь фыркнул, но теперь, под палящим солнцем, в нём проснулась решимость. Направляясь к Лоханю, он подбадривал себя: «Я мужчина, чего мне бояться какого-то Железного Молота? Мой брат дома голоден, я принесу ему персиков, чтобы он порадовался».

Лохань, увидев, что Юньцин передумал, радостно и таинственно прошептал: «Я даже Эрданю и Тяньгоу не сказал, они слишком шумные. Сегодня только мы вдвоём пойдём на дело». Юньцин подумал, что Лохань наконец-то проявил смекалку. Воровать персики в саду – это не то же самое, что идти на Цзинъянган сражаться с тигром. Не нужно было собирать целую толпу.

3

Июньский зной. Полуденное солнце уже вовсю пекло, раскаляя землю до такой степени, что воздух дрожал над тропинками. Приближаясь к саду, Юньцин почувствовал, как лоб покрылся испариной. Он не мог понять – это от палящего солнца или от сжимающего сердце страха? Внезапно его охватило дурное предчувствие, будто что-то не так, и он вспомнил, как старик Чжоу учил его писать.

Старик, сгорбленный и мудрый, веткой на влажном песке показал ему, как пишется его имя. «Цин в твоём имени, Юньцин, – это не просто цвет. Это оттенок молодой листвы после дождя, цвет нефрита, который носили благородные мужи древности. В старину считалось, что этот цвет несёт в себе стойкость бамбука, чистоту утренней росы и мудрость старых камней». Шестилетний Юньцин, конечно, не понимал таких сложных слов, но усердно выводил палочкой перед домом: «Лин Юньцин» – снова и снова, пока иероглифы не получались ровными. Он не знал точно, как выглядит этот загадочный «цин», но верил – цвет хороший. Отец с дедушкой Чжоу дали ему это имя, желая, чтобы тот вырос достойным человеком. А теперь он здесь, крадётся в чужой сад, как вор. Разве так поступают хорошие люди?

Лохань, в отличие от Юньцина, не страдал от подобных мыслей. Его курчавые волосы слиплись от пота, рубашка приклеилась к спине – но это было скорее от возбуждения, чем от жары. Он провёл ладонью по мокрому лбу, брызнул каплями на раскалённую землю, где они тут же исчезли с тихим шипением, и, оскалившись в ухмылке, прошептал:

– Давай быстрее, пока этот Железный Молот спит! Съедим пару персиков – и никакой жары, никакого голода! Даже пить не захочется!

От собственных слов у него слюнки потекли. Он громко сглотнул, облизнул пересохшие губы и, ловко изогнувшись, пролез под проволокой, ограждающей сад. Теперь, когда они уже здесь, пути назад не было. Лохань шёл впереди, ловко переступая между рядами деревьев, а Юньцин – следом, всё ещё сомневаясь, но покорно двигаясь за другом.

Персики висели на ветках, их розовые бока золотились на солнце, будто покрытые румянцем. Лохань не мог сдержать восторга – глаза его блестели, а руки сами тянулись к самым спелым плодам. Юньцин, стараясь не шуметь, быстро сорвал несколько штук, сунул их в просторные карманы и уже хотел предложить Лоханю уйти, но тот опередил его.

Сорвав самый красивый персик – тот, что алел на солнце, будто подрумяненный, – Лохань грубо протёр его о штанину и впился зубами в сочную мякоть. Сок брызнул ему на подбородок, но он даже не обратил внимания.

– О-о-о… – закатил он глаза от наслаждения. – Юньцин, да ты попробуй! Сладкий-сладкий! Этот толстый дурак Железный Молот сейчас храпит, как медведь в берлоге, гром не разбудит…

Его слова прервал громовой рёв:

– Кто сказал, что гром меня не разбудит?!

Лохань не ошибался в своих расчётах. Будь они здесь днём раньше – Железный Молот действительно спал бы мёртвым сном, растянувшись в тени с бутылкой самогона. Но два дня назад в саду уже побывали воры, и сторож, боясь гнева начальства, решил устроить засаду. Теперь он жаждал «поймать вора – проучить остальных», чтобы больше никто не смел покушаться на колхозное добро.

Однако была и вторая причина, по которой Железный Молот сегодня не спал – причина, которую мальчишки не могли даже предположить. Сегодня он даже не притронулся к бутылке. А ведь пил несколько дней подряд, празднуя… что? Железный Молот думал, что скоро женится.

Ему было 33 года – по меркам конца 70-х это уже «засидевшийся холостяк». Сильный, здоровый, тем не менее он никак не мог найти жену. Всё потому, что хотел не просто жену, а красавицу, а те предпочитали городских парней с пропиской, рабочих, военных или хотя бы сыновей деревенских начальников. Кому нужен этот грубый, неуклюжий верзила с лицом, словно вырубленным топором?

Но несколько дней назад на рынке произошло невероятное – молодая девушка улыбнулась ему. Не просто разок, а целых три раза! Малограмотный Молот когда-то слышал от деревенского сказочника историю про «три улыбки» – как красавица Цю Сян тремя улыбками покорила сердце художника Тан Боху. Разве хоть одна женщина, кроме его покойной матери, улыбалась ему так? Да и та чаще косилась на него с раздражением, чем с любовью.

Он узнал, что красавица из соседней деревни Минъюэ ещё не замужем. Обрадованный Молот тут же нанял сваху Хуацяо, сунул ей в руки щедрый задаток – не пожалел даже бутылку хорошего вина. Сваха, хоть и сомневалась в успехе, не смогла устоять перед такой наживкой.

Но вчера она вернулась с плохими вестями. Оказалось, девушка смеялась не потому, что он ей понравился, а потому что у него к верхней губе прилип кусочек зелёного лука. В сочетании с его узкими глазами и густыми бровями это создавало комичный эффект – он стал похож на японского солдата из тех, что показывают в кино.

Разочарованный сторож сегодня даже не смотрел в сторону бутылки. А тут ещё эти мальчишки…

– Ах вы мелкие паршивцы! – заревел он, хватая обоих за шиворот так, что у них затрещали швы на рубашках. – Вот я вам устрою экскурсию, разбойники!

Его гнев был страшен. Всё смешалось в нём – и обида на ветреную красавицу, и злость на вчерашних воров, которых он не поймал, и стыд перед начальством. Всё вылилось на этих двоих. «Раз вы осмелились, как легендарный Сунь Укун, красть небесные персики – теперь пеняйте на себя!»

Глава пятая

1

Перед тем как отправиться на «великое дело», Лохань был полон уверенности. Разве могло что-то пойти не так? Железный Молот наверняка сейчас храпит в своей сторожке, оглушённый полуденным зноем и вчерашним самогоном. Стащить несколько персиков – разве это сложно? Он и представить не мог, что этот страшный человек схватит его.

Теперь же Лохань дрожал как осиновый лист. Ноги его подкашивались и были похожи на бесформенную массу, полностью лишённую костей. Железный Молот волок его за шиворот, как мешок с картошкой. Мальчик не просто рыдал – его слёзы текли непрерывным потоком, смешиваясь со слюной и соплями. А потом случилось самое страшное – он почувствовал, как тёплая влага растекается по его бёдрам, оставляя за собой мокрый след на пыльной земле.

– Ты что, дурень окаянный?! – взревел сторож, отпрыгнув в сторону, как будто наступил на раскалённый уголь. – Я тебя ещё пальцем не тронул, а ты уже и слезами хлещешь, и штаны намочил?! Весь сад загадил! Пока не вылижешь всё дочиста – никуда не уйдёшь! Кто тебя, вора мелкого, на это дело подбил?!

От этой грозной тирады Лохань затрясся ещё сильнее. Его колени подкосились, глаза беспомощно закатились, и он завопил во всё горло:

– Гуаньинь, спаси! Нефритовый император, помоги! Лаоцзюнь, заступись! Дух земли, выручи!..

Он перечислял всех богов и бодхисатв, каких только знал – видимо, его слепая мать часто молилась, стараясь задобрить каждого. Но увы, ни одно из божеств не откликнулось на их беду.

Фруктовый сад всегда был лакомым кусочком для деревенской детворы. Железный Молот, хоть и был грубым невеждой, понимал одну простую истину: его кулаки, закалённые годами тяжёлой работы, слишком опасны для таких хрупких созданий. Обычно он просто запирал пойманных воришек в своей душной сторожке и терпеливо ждал, когда перепуганные родители придут вымаливать своих отпрысков. Всю свою ярость он тогда вымещал на взрослых – кто посмеет перечить, когда их чадо находится в его власти? Так он убивал сразу двух зайцев: и детей проучит, и родителям публичный позор устроит – куда эффективнее, чем просто отлупить провинившихся.

Но Лохань довёл его до белого каления. Сперва наделал в штаны, потом принялся орать, призывая всех святых подряд. Железный Молот скрипел зубами, чувствуя, как гнев поднимается по его спине горячей волной: если оставить этих сопливых воров в доме, к вечеру вся сторожка будет пахнуть мочой! Да и спать потом в этом амбре будет удовольствием ниже среднего.

Он достал из чулана грубую верёвку, пахнущую смолой, и, словно связывая кузнечиков для жарки, скрутил Юньцина и Лоханя спинами друг к другу. Затем поволок их к самому краю сада, где у дороги росло раскидистое персиковое дерево – идеальное место для публичного позора. Теперь каждый прохожий сможет лицезреть «плоды» воровства.

Отойдя на пару шагов, он скрестил руки на массивной груди и с удовлетворением оглядел свою работу. Раньше он просто отчитывал воришек перед их родителями, но это было слишком мягко, слишком по-домашнему. Теперь же вся деревня увидит, каково это – быть пойманным с поличным.

Лохань дёргался, как рыба в сетях, лишь сильнее вонзая верёвку в кожу Юньцина. Тот стиснул зубы – боль и страх сплелись в один огромный невидимый кокон, сдавливающий его со всех сторон. Дыхание прерывалось, в глазах начало темнеть.

Железный Молот смерил пленников холодным взглядом охотника, рассматривающего свою добычу. Лохань продолжал бормотать невнятные молитвы, пока сторож не гаркнул, перебив его речь:

– Хватит! Разве боги учили тебя воровать?! Разве в священных книгах написано, что можно брать чужое?!

Его острый взгляд, словно кинжал, переместившись, вонзился в Юньцина. Под этим пронзительным взором мальчик почувствовал, как внутри разгорается знакомый ужас. Воспоминания о пожаре – о том, как пламя обжигало его кожу, как дым заполнял лёгкие – нахлынули с новой силой. Что этот страшный человек сделает с ними? Может, сожжёт заживо прямо здесь, на глазах у всех? Юньцин с трудом сглотнул. Внизу живота нарастало давление – он отчаянно сжимался, чтобы не опозориться, как Лохань.

Но каждое его движение затягивало верёвку туже, и Лохань вскрикивал от боли, заставляя Юньцина замирать в неестественной позе.

Железный Молот был в ярости. Сколько он ещё может терпеть? Неудачное сватовство, насмешки той глупой девчонки, а теперь ещё эти сопливые воришки осмелились бросать ему вызов?! Его авторитет в деревне висел на волоске.

Он решил ждать у дороги, чтобы попросить первого встречного сообщить родителям мальчишек – пусть приходят за своими «сокровищами» и получают свою долю стыда.

Мимо сада проходил юный плотник. С тех пор как в прошлом году он познакомился с Цайпин в деревне Гуаньлун, втайне мечтал, что их снова пригласят в эти края. И вот в мае мечта сбылась – их с наставником позвали: одна семья готовила приданое для дочери, другая – мебель для свадьбы сына, обе семьи хотели модные городские модели. Плотник с утра до ночи крутился как белка в колесе, помогая мастеру. В этот момент он спешил по пыльной дороге, крепко сжимая в потной ладони разметочный шнур, торопился к дому, где работал его учитель. Неожиданно громовой голос Железного Молота остановил его. Плотник растерянно вытер ладонью пот со лба, оставив грязный размазанный след.

17–18-летнему парнишке было не по себе рядом с этим громилой. Когда Железный Молот спросил, есть ли у него время, он честно ответил, подняв шнур:

– Я как раз несу инструмент, мастеру он срочно нужен.

Железный Молот раздражённо отмахнулся от назойливой мухи, кружившей вокруг его лба:

– Да не задаром прошу! – сорвав два самых спелых персика с ближайшего дерева, он сунул их в карман юного плотника, и тот съёжился от неловкости. – Ты знаешь, чьи это дети?

При виде привязанного к дереву Юньцина у плотника ёкнуло сердце.

– Ой! – вырвалось у него непроизвольно. Он указал на мальчика: – Я его знаю.

Железный Молот с шумом гневно отрыгнул воздух.

– Ступай скажи его семье – пусть забирают своего вора, – приказал он.

Плотник, прижимая к груди драгоценный шнур, бросился бежать в сторону дома Цайпин, поднимая за собой облако рыжей пыли. Каждый его шаг отдавался тревогой в груди: «Как я скажу ей об этом? Как посмотрю в глаза?»

2

Узнав о том, что Юньцина привязали к дереву на всеобщее обозрение, Цайпин побледнела. Бросив корзину, она помчалась к саду. Плотник же, не смея задерживаться, побежал в противоположную сторону – доставить мастеру разметочный шнур.

Но беспокойство терзало его. Найдя причину отлучиться, он помчался назад в сад и столкнулся с Цайпин, идущей с опущенной головой. Юньцина рядом с ней не было.

– Где твой младший брат? – тревожно спросил он.

На лице девушки отразилась досада:

– Чем заняться не нашлось, кроме как воровать! Железный Молот отругал меня, сказал, что я не имею права забрать его, и велел позвать мать, иначе оставит Юньцина в саду на всю ночь. Не буду тебя задерживать, побегу за матерью.

– Эй, подожди, – юный плотник достал из кармана два персика и отдал ей.

Цайпин с недовольным лицом сунула их в карманы своей одежды – по одному с каждой стороны, отчего те нелепо выпирали.

Сюин поднялась с поля, услышав зов дочери. Солнце палило нещадно, и хотя на ней была поношенная соломенная шляпа, лицо покраснело от жары. После смерти Юнбиня она трудилась в поле как мужчина, нет – как вол. Было ли у неё право работать меньше? Пятеро детей. Сюин стиснула зубы и продолжала отправлять Юньхуна в школу, в этом году очередь Юньцина, через несколько лет подрастёт Юньбай… Не то чтобы она была несправедлива к дочерям – будь у неё хоть какая-то возможность, она бы и Цайпин с Цайцинь отправила учиться. Но сил у неё не хватало. Каждый рот в доме нужно было кормить. Перед смертью Юнбинь, едва дыша, не закрывая глаз, повторял: «Отправь сыновей в школу». Как бы тяжело ни было, Сюин не могла позволить троим сыновьям остаться неграмотными, не выполнить последнюю волю покойного мужа.

Цайпин, всхлипывая, рассказала матери, что Юньцина как вора выставили на всеобщее обозрение, привязав к персиковому дереву.

Сюин, не успев подвернуть спустившиеся штанины, побежала к фруктовому саду. Когда она прибежала, Железный Молот как раз во всю ругал Лоханя:

– Ты ещё смеешь у меня воды просить? Чтоб ты сегодня сгорел на солнце или сдох от жажды – так тебе и надо! Как ты посмел просить воду? Иди к чёрту!

На фоне его ругани слышалось хныканье Лоханя, но голоса Юньцина не было слышно. Увидев мать с неровно подвёрнутыми штанинами, Юньцин медленно поднял взгляд, но, дойдя до её шеи, застыл. Ему вдруг стало страшно встретиться с ней глазами – сейчас он готов был просидеть под палящим солнцем ещё три часа, лишь бы не видеть её взгляда. Он изо всех сил сжал бёдра, лицо пылало от стыда, страх накатывал волнами, как позывы в туалет. Мать всегда учила их держаться с достоинством и поступать правильно, а он что натворил? Опозорил её. Как же ей теперь больно и стыдно! И какое наказание его ждёт?

– Железный Молот, братец, – заискивающе обратилась к нему Сюин. Хотя она была старше Молота на несколько лет, по деревенскому обычаю, раз Молот называл Юнбиня дядюшкой, то её он должен был называть тётушкой. Но сейчас Юньцин был в его руках, и Сюин в душе повысила Молота в ранге, что тому явно понравилось – он только презрительно закатил глаза и фыркнул в ответ.

Сюин поспешила извиниться:

– Ребёнок ещё маленький, глупый, обидел тебя. Не сердись на него.

Железный Молот усмехнулся, скрестив руки на груди: