Пробуждение

– Не в обиде дело, но если ты, вдова, не знаешь, как воспитывать детей, может, пораньше найдёшь им отчима?

Лицо Сюин залилось краской, но она не смела злиться, только притворилась глухой и немой и продолжила извиняться:

– Очень прошу прощения. Я его строго накажу, больше он не посмеет воровать персики.

– Ой, да не в том дело, что он меня обидел! – вспыхнул Железный Молот. – Мне жаль твоего покойного мужа Лин Юнбиня! Он в земле-то всего несколько лет лежит, а его сын уже пошёл по кривой дорожке, вырос таким уродцем. Говорят же – в детстве иголку украдёт, вырастет – золото стащит. Тогда уж в тюрьму сядет, пулю в затылок получит – никакие боги не спасут!

Железный Молот обращался и к Сюин, и к Лоханю. Лохань все это время хныкал, что сильно раздражало Молота. Гнев его нарастал, ругательства так и лились, сдержать их было невозможно. Услышав про тюрьму и пулю, любая мать пришла бы в ярость от таких проклятий. Но что она могла поделать – её сын действительно провинился, стал вором. Даже если её закидают презрительными взглядами, она должна была выстоять и принять всю злобу, которую обрушил на неё Железный Молот.

– Железный Молот, братец, будь великодушен, не обращай внимания на глупых детей. Они неправы, совершили ошибку, прости их в этот раз, – сгорбившись, униженно молила Сюин.

В глазах Молота вспыхнул гнев. Глупые? Могут делать что хотят? Как та дура, что трижды ему улыбнулась? Из-за этого «глупого» поведения его искренние чувства стали посмешищем, а он сам – жабой, мечтающей о лебедином мясе!

Сюин и не подозревала, какие мысли пронеслись в голове Железного Молота, не знала, что, наказывая воришек, он вымещал накопленную злобу. Он усмехнулся:

– Говорю прямо – твой сын вредил коллективному хозяйству. Что, пришёл и уйдёт просто так? Не выйдет!

Юньцин скрестил ноги, на лбу выступил холодный пот, губы побелели. Слыша, как Железный Молот орёт на мать, он расплакался.

Сюин, чей сын провинился, могла только униженно извиняться и умолять Железного Молота. Её волосы прилипли ко лбу из-за пота. Она приготовилась кланяться снова, как вдруг появился Дуань Фацай. Сердце Сюин сжалось – и одного Молота ей было не одолеть, а тут ещё…

Дуань Фацай, несмотря на имя («разбогатевший»), жил в крайней бедности, ленился в поле, увиливал от работы, ни на что не был годен, только языком болтал. Он был на три года младше Сюин, но использовал это в своих ухаживаниях: «Предки говорили: жена старше на три года – к богатству!» Не раз он перехватывал Сюин на дороге, бесстыдно предлагая: «Муж твой помер, ночью некому постель греть, а я на статус вдовы не обращаю внимания. Давай семьи объединим, две постели – в одну!» У Сюин при виде Дуань Фацая начинала болеть голова, она считала его настоящим бедствием. Если он вмешается, когда же она сможет забрать детей, уже изжарившихся на солнце?

Но появление Дуань Фацая неожиданно помогло Сюин. Услышав, как Молот говорит про «отчима» и «жаль, что Лин Юнбинь так неразумно поступил», он заподозрил неладное. Этому Молоту уже за 30, а жены нет – с его рябым, лоснящимся лицом. Может, он на вдову положил глаз? Этого допустить нельзя… И Дуань Фацай, покачиваясь, нагло сказал Молоту:

– Ты что, детей держишь, чтобы Сюин до ночи в саду задержать? Может, хочешь к ней пристать?

Железный Молот внезапно разозлился. Выражая крайнюю ярость, он резко начал развязывать верёвку. Юньцину было больно, он скривился, но терпел. Молот, грубо дёргая верёвку, сердито сказал:

– Мне недосуг заниматься такой ерундой! – подтолкнул, как нечисть, обоих детей к Сюин: – Проваливайте!

Та, бормоча извинения и благодарности, взяла детей за руки и поспешно ушла. Дуань Фацай крикнул ей вслед, привстав на цыпочки и склонив голову:

– Сюин, когда будет время – заходи в гости!

Сюин сделала вид, что не слышит, и ускорила шаг. Дуань

Фацай, с тоской проводив её взглядом, с усмешкой сказал Молоту:

– Вдова, а ещё стесняется!

Молот не удостоил его ответом, взял верёвку и ушёл в сторожку, оставив Дуань Фацая одного.

3

Юньцин мочился в сторону бамбуковой рощи. Мощная струя с шумом ударялась о землю, будто проливной дождь. Лохань тупо стоял рядом, выдавив из себя лишь несколько жалких капель. Сюин ждала их на тропинке с каменным лицом. Проводив Лоханя почти до дома, она специально напомнила:

– Пусть мать переоденет тебе штаны.

У Юньцина не было даже рваных ботинок, которые можно было бы носить, – он давно привык ходить босиком. Железный Молот специально привязал их у дерева с обломанными ветками и острыми камнями. Теперь ступни Юньцина были исцарапаны. Сюин вела его домой, и хотя каждый шаг отзывался болью, он изо всех сил старался не отставать.

Цайпин, увидев возвращающегося брата, взглядом умоляла мать: раз уж он вернулся, может, хватит его ругать? Но Сюин, не глядя на дочь, завела Юньцина в дом и захлопнула дверь перед носом Цайпин.

Из-за двери раздались звуки, будто осенний ветер гуляет по лесу, чередующиеся с рыданиями и криками Сюин. Юньбай испуганно вцепился в ногу Цайпин.

Войдя в комнату, Сюин приказала Юньцину встать на колени. В доме с кучей детей то один, то другой попадал в переделки, поэтому за дверью всегда лежали две розги из жёлтого дерева.

Юньцин был не похож на Юньхуна. Юньхун, с тех пор как пошёл в школу, постоянно дрался с одноклассниками. Родители пострадавших приводили их прямо домой и не успокаивались, пока на их глазах Сюин не отхлёстывала его розгами. Правда, если только она не выходила из себя, её наказания для Юньхуна были больше представлением – шума много, а реальных ударов мало. Сама Сюин не понимала, почему относилась к старшему сыну снисходительнее. Может, потому что он был теперь главой семьи?

Юньцин же редко попадал в неприятности, и соседи почти никогда не жаловались на него. Но сегодня он стал вором, был привязан к дереву на всеобщее обозрение – теперь на нём клеймо на всю жизнь.

Мысли об этом разожгли гнев Сюин. Когда Юньцин опустился на колени, розга со свистом обрушилась на его плечо. Боль пронзила, будто ожог. Он стиснул зубы, не смея пошевелиться, пока удары сыпались один за другим. Измождённый часами на палящем солнце, он из последних сил слушал сквозь слёзы материнские упрёки.

– Всё мог перенять, а ты воровству научился!.. Ещё раз увижу – не называй меня матерью! Лучше бы я тебя не рожала, чем растить вора!

По лицу Юньцина текли слёзы, но он не издал ни звука. Когда Сюин выбилась из сил, она опустила розгу и взглянула на сына. Их заплаканные глаза встретились.

– Мама, не плачь, я буду слушаться, – захлёбывался слезами Юньцин. Слова матери о том, что она отрекается от него, были страшнее любой боли. Он уже потерял отца, а теперь может лишиться и матери – тогда он станет хуже травинки, хуже песчинки. Его окровавленные руки обхватили материнские ноги, а внутри всё переворачивалось, пока он наконец не разрыдался.

«Бей, мама, только не плачь, только не отрекайся от меня! Я скорее умру, чем снова огорчу тебя!» – кричало его сердце, но вслух прорывались лишь животные вопли боли. Даже зверьё, услышав такие стоны, прониклось бы жалостью. Сюин с растрёпанными волосами опустилась на пол, её мокрое от слёз лицо было рядом с лицом сына.

– Поклянись мне сейчас же!

– Как, мама?

– Поклянись, что, если ещё раз украдёшь – не будешь сыном Лин Юнбиня, не будешь моим сыном!

– Мама, я клянусь…

Сюин крепко обняла всхлипывающего Юньцина. Каждый удар по сыну отдавался болью в её сердце. Юнбинь был честным человеком – хоть и не таким образованным, как старик Чжоу, но твёрдо знал: нельзя идти кривыми путями. Украдёшь хоть горсть зерна – и клеймо вора на всю жизнь. Вспоминая мужа, Сюин содрогалась – она не могла подвести его и должна была воспитать детей достойно.

Юньцин не понимал всей глубины материнских переживаний. Он был словно путник, прошедший через муки ради единственного мгновения – оказаться в её объятиях. В обычные дни у матери не было времени на ласку – даже самый младший, Юньбай, знал, что не стоит тянуться к ней ручками. Поэтому он привязался к Цайпин, как ко второй матери, – засыпал, уткнувшись в её подмышку, и только под её рукой, словно под одеялом, мог спокойно уснуть.

Юньбай побледнел от криков и плача за дверью. Цайпин взяла его на руки и вышла в огород. Достав из кармана персик, она протянула его малышу. Он жадно впился зубами в сладкую мякоть – никогда ещё не пробовал ничего вкуснее – и сквозь набитый рот улыбнулся сестре. Вдруг часть персика застряла у него в горле, вызвав приступ кашля. Цайпин похлопала его по спинке, и выплюнутый кусок упал на землю. Но Юньбай тут же подобрал его, стряхнул пыль и снова сунул в рот.

Цайпин смотрела на младшего брата с растерянностью и болью. Голод превратил её любимого малыша в жадного зверька.

Часть вторая

Поезд мчался вперёд, за окном мелькали поля и холмы, словно ожившие масляные полотна. Ранняя осень раскрасила землю в золотые тона, наполненные надеждой на урожай. Мысли Юньцина витали где-то далеко – казалось, это путешествие в один миг превратило его прошлое в воспоминания, а прежние мечты – в осенние плоды.

Напротив него сидели мать с сыном. Мальчишка лет шести-семи с любопытством разглядывал Юньцина, но стоило тому поднять взгляд, тут же отворачивался и принимался просить у матери:

– Мам, хочу яблоко! – но, откусив пару раз, тут же возвращал его.

– Мам, дай воды! – но, понюхав, морщился: вода в поезде пахла странно, и он отталкивал кружку.

– Мам, дай печенье! – и, съев половинку, бросил: – Оно не с шоколадом внутри!

Мать наконец не выдержала и прикрикнула на своё чадо:

– Скоро в школу идти, а ты все капризничаешь! Не стыдно?!

Юньцин отвернулся к окну. За стеклом мелькали телеграфные столбы, ровные, как шеренги солдат, – словно его собственное прошлое, плотное, неотвратимое. Вон там, за этим поворотом, когда-то и он был таким же мальчишкой, впервые перешагнувшим порог деревенской школы…

Глава шестая

1

Школьный ранец Юньцина был сшит из старого мешка для удобрений – жёлтого, с надписью «мочевина» в углу. Прочный – да, но в правом нижнем углу особенно выделялся огромный иероглиф «моча». Юньхун, давясь от смеха, показал на надпись:

– С этим пойдёшь в школу? Тебя спросят: ты что, по ночам в постель писаешь, раз у тебя на ранце написано «моча»?

– Не смей так говорить! – Цайцинь только что вернулась с поля, её худые ноги были в грязи. Задрав голову, она сделала робкое замечание. Для неё это было необычайно смело – хоть Юньхун и был старше всего на год, он давно запугивал её своим ростом и силой. Он то и дело обзывал её бестолковой деревенщиной, но сегодня из-за ранца Юньцина она вдруг осмелилась перечить.

Цайцинь схватила ранец и, зайдя в дом, принялась рыться в корзинке для шитья. Когда-то, наблюдая, как Сюин учит Цайпин штопать одежду, она украдкой переняла азы. Казалось, орудовать иглой нетрудно, но когда дело дошло до вышивки цветка, чтобы скрыть злополучный иероглиф, задача оказалась куда сложнее, чем девушка представляла. Крошечная игла в её пальцах словно превратилась в неподъёмный посох Сунь Укуна. Неуклюже, но старательно она выводила стежок за стежком, на лбу выступила испарина.

Юньцин подошёл, но Цайцинь не подняла на него глаз, а вздохнула по-стариковски протяжно:

– Юньцин, ты должен выучить много-много иероглифов. Пусть второй брат сейчас и задирается, но если ты узнаешь больше него, он не посмеет над тобой смеяться.

Она то и дело засовывала палец в рот – снова укололась непослушной иголкой. Все в деревне считали Цайцинь недалёкой, только Юньцин, выросший рядом с ней, знал: хоть третья сестра и молчит, в её душе тоже живут мечты.

– Когда я выучу много иероглифов, я научу тебя, – пообещал он.

Цайцинь снова уколола палец. Прижав ранку к губам, она ощутила на языке солоноватый привкус крови. Её улыбка, обращённая к Юньцину, была полна сложных чувств. Сюин была безграмотна, Цайпин тоже, да и все женщины Гуаньлунской деревни – имея образование или нет – жили одинаково: в детстве работа по дому, потом замужество, дети и снова работа. Поля, очаг, кухонный котёл – главное, чтобы по дому справлялись, кому какое дело, набита голова соломой или знаниями? Цайцинь понимала, что ей, девчонке, не положено мечтать о таком. Раз уж ей не суждено переступить порог школы, пусть хоть Юньцин получит образование.

– Главное, чтобы ты хорошо учился и многое понимал, – тихо сказала она. – Это дороже всего.

Год, когда Юньцин впервые пошёл в школу, стал вторым годом после восстановления вступительных экзаменов в вузы. Раньше и в городе, и в деревне к знаниям относились пренебрежительно. Школа в Гуаньлуне ютилась в обветшалом здании, учителя надолго не задерживались, а уходя, бросали ученикам: «Что вам учёба даст? Как ни старайся, деревенский парнишка так и останется деревенским».

К счастью Юньцина, к моменту его первых школьных дней сомнения в пользе учёбы уже развеялись. В прошлом году трое парней из деревни, собственными усилиями поступившие в университет, стали главной темой для разговоров. Раньше подобное было немыслимо: у всех троих имелись «трудности с биографией», у одного даже дядя служил в рядах гоминьдановцев, из-за чего всю семью считали «роднёй врага». Юньцин не осознавал масштаба изменений в стране, но прежнее пренебрежение к образованию больше не было «в тренде», и те, кого ещё вчера называли «гнилой интеллигенцией», теперь могли гордо расправить плечи.

С ранцем из мешка для мочевины, украшенным Цайцинь красным цветком, Юньцин радостно вошёл в школьный двор.

Директором школы была сорокалетняя учительница Чжао. Её второй подбородок казался невиданной роскошью в деревне, где все люди выглядели измождёнными и жёлтыми, поэтому местные жители единогласно считали её красавицей. Чжао благосклонно принимала этот титул, и когда она разговаривала с новичками, её подбородки горделиво поднимались, а голос взмывал к таким высоким нотам, что ученикам невольно чудился крик петуха на рассвете.

Классный руководитель Юньцина, учитель математики Хань, наоборот, производил впечатление доброго и отзывчивого человека. У него было трое детей, и младшая, Хань Сицзюнь, поступила в тот же класс, что и Юньцин. Она совсем не походила на деревенскую девочку – аккуратная одежда, гладко заплетённые косички с яркими шёлковыми бантами, которые сразу затмили всех одноклассниц. Уже в первый день без лишних слов все признали её «принцессой класса».

С того дня, как старик Чжоу научил Юньцина писать своё имя, тот только и мечтал о школе. Иногда он тайком перелистывал учебники Юньхуна, но тот тут же выхватывал их, насмешливо похлопывая по обложке: «Ты же ни одного иероглифа не знаешь, зачем тебе мои книги?» Юньцин краснел от стыда.

Юньхун, который был старше на четыре года, безусловно, считался самым образованным в семье. В спорах с братьями и сёстрами ему стоило только прибегнуть к «аргументу знаний», как все замолкали, давая ему поле для монолога. «В школе так учат! Вам всё равно не понять!» – важно заявлял он.

Теперь и Юньцин стал учеником. Он верил, что когда-нибудь выучит столько же иероглифов, сколько знает брат, освоит сложение, вычитание, умножение и деление и тоже сможет, сидя при свете керосиновой лампы, ловко щёлкать костяшками на стареньких счётах.

За одной партой с Юньцином сидел Цянь Цзиньбао. Они родом из одной деревни, только из разных бригад и прежде лишь мельком видели друг друга. Юньцин кивком поздоровался с новым соседом, но Цзиньбао лишь презрительно усмехнулся. Его взгляд упал на ранец Юньцина, и он затрясся от смеха, едва не упав со скамьи.

– Ты мальчик или девчонка? – захлёбывался он от смеха. – Только девчонки вышивают цветочки на ранцах!

Покраснев, Юньцин перевернул ранец, спрятав кривоватый цветок, вышитый Цайцинь, у коленей, но не сказал ни слова. Цзиньбао счёл это за высокомерие – как этот оборванец с мешком вместо ранца смеет его игнорировать? Этого он так не оставит.

До рождения Цзиньбао в семье Цянь появились на свет пять дочерей, прозванных «пять золотых цветков». Отец работал приёмщиком на зерноскладе – железная должность! Сдавая зерно, крестьяне не забывали «отблагодарить» его, чтобы их урожай прошёл проверку. Говоря о многочисленном потомстве, старик Цянь гордо заявлял: «Мне по силам и родить, и прокормить, но наследника я всё равно добьюсь!» Шестым ребёнком наконец стал долгожданный продолжатель рода, и от счастья отец чуть не потерял дар речи.

Дома Цзиньбао баловали родители и пять сестёр, в школе же он держался как юный вельможа. И вдруг этот Юньцин посмел его проигнорировать после такой безобидной шутки!

Дома Цзиньбао привык к вседозволенности и такого пренебрежения стерпеть не мог.

Школа «Гуаньлун», где учился Юньцин, раньше называлась «Храмом Гуаньлун». Высокие потолки здания были украшены росписями, но дети боялись поднимать на них глаза – среди местных ходили жуткие слухи, что эти изображения могут затянуть в себя душу того, кто будет слишком долго на них смотреть. Цянь Цзиньбао мало интересовало, каким «залом сокровищ» был этот класс раньше и какому именно божеству здесь поклонялись. Раз Юньцин ему не нравился, он только и думал о том, как бы проучить мальчишку, чтобы тот понял – сидеть за одной партой с ним, Цянь Цзиньбао, для Лин Юньцина большая честь. Размышляя о том, как проучить соседа, он время от времени вскидывал глаза к потолку, где потрескавшиеся старинные рисунки и линии словно перетекали, подобно воде.

Сосед по парте в деревенской школе был соседом в самом буквальном смысле – они не только делили один потёртый деревянный стол, но и сидели на одной длинной скамье. Цянь Цзиньбао достал линейку и ножик, важно заявил:

– Сегодня чертим настоящую «38-ю параллель»! Каждый командует на своей половине. Кто нарушит границу – получит по башке!

Юньцин указал на их старый стол: ровно посередине уже была аккуратно выцарапана вертикальная черта – наследие предыдущих старшеклассников. Разве это не готовая граница? Но Цянь Цзиньбао высокомерно поднял подбородок, придвинул линейку и оставил Юньцину лишь треть стола. Тыча пальцем в новую отметку, он отчеканил:

– Вот здесь теперь наша граница.

– С какой стати?! – возмутился Юньцин и резко вскочил. Он забыл, что они сидят на одной скамье, и его внезапный порыв оставил Цянь Цзиньбао без малейшего шанса удержаться. Тот грохнулся на пол. Удар пришёлся на копчик, и волны боли тут же разлились по спине. Цянь Цзиньбао схватился за низ спины, горько расплакался, пуская сопли и слёзы, и сквозь всхлипы невнятно завопил:

– Лин Юньцин, ты меня ударил!

Прозвенел звонок с уроков. Юньцин аккуратно сложил книги и карандаши в ранец, теперь уже не пряча вышитый цветок – пусть все видят, хоть и посмеиваются. Он покачал головой:

– Я тебя не бил. Давай помогу подняться.

Цянь Цзиньбао сердито шлёпнул его по протянутой руке. Юньцин пожал плечами и направился к школьным воротам, не удостоив обидчика больше ни взглядом, ни словом. Тот даже и вдоха не сделал от возмущения – как?! Его просто бросили здесь, да ещё и ушли, не оглянувшись?!

– Держись, Лин Юньцин! – прохрипел он вслед, потрясая кулаками. – Я тебе припомню!

2

Сюин разводила огонь в очаге, собираясь готовить ужин. В семье ели два раза в день – утром и вечером, и всегда одно и то же: кислая капуста с бататом или жидкая каша из батата с кислой капустой. Кислую капусту готовили сами: зелень с огорода рубили в большой таз, слегка присаливали и ждали, когда выделится рассол. Затем жидкость отжимали, а капусту сушили на солнце, периодически переворачивая. Высушенная, она могла храниться месяцами.

Юньцин с детства привык к этому скромному рациону. Сюин, экономная хозяйка, даже не чистила батат, а просто резала его крупными кусками и бросала в котёл вместе с мелко нашинкованной сушёной капустой. Называлось это кашей, но в обычные дни в котле не было ни зёрнышка риса. От такой еды живот сводило от голода даже после принятия пищи. Но Юньцин понимал: иметь хотя бы две скудные трапезы в день уже удача. Прошлой весной, в голодный период, у них закончились даже гнилые бататы, и семья из шести человек была на грани гибели. Тогда старик Чжоу принёс полную корзину бататов – это их и спасло.

Сюин нарезала кислую капусту, и у Юньцина непроизвольно потекла слюна – так сильно скрутило от кислого вкуса. Он подошёл и позвал:

– Мама!

– М-м? – отозвалась она, и прядь волос выскользнула из-за уха. Сюин подняла правую руку, потёрла тыльной стороной лоб, пытаясь закинуть непослушный локон назад. И в этом простом движении – когда мать подняла и опустила руку – шестилетний Юньцин вдруг понял, что его мама красивая. Раньше он этого не замечал. Для ребёнка мать – это просто мать. Та, что привела тебя в этот мир, кормит, одевает, без устали работает в поле и у печи. Которая не спит ночами у твоей постели, когда ты болеешь, и хватается за розги, если провинился. До шести лет Юньцин даже не думал, что мать – это ещё и женщина. А раз женщина, значит, бывает красивой или некрасивой. И если уж сравнивать, то его мама куда красивее, чем директриса школы, тётка Чжао.

Впервые в жизни взглянув на мать глазами маленького мужчины, Юньцин застыл на месте, словно громом поражённый. Сюин не понимала, о чём думает её сын, но его затянувшаяся неподвижность казалась ей странной.

– Что ты застыл как вкопанный? – прикрикнула она, чтобы расшевелить его. – Бегом во двор, нарви соломы для печи!

Но Юньцин не сдвинулся с места. Вместо этого маленький «мужчина семьи Лин» вдруг выпалил:

– Мама… когда я вырасту, я буду заботиться о тебе. Обещаю, ты никогда больше не будешь голодать.

Сюин повернулась и пристально посмотрела на Юньцина. Неужели её сын и вправду взрослеет? Слова у него выходят куда более осознанными, чем у его старшего брата. Где-то в глубине души потеплело – тепло это было с кислинкой, с горчинкой. Она быстро моргнула и грубовато буркнула:

– Ну и чего стоишь? Беги уже за соломой!

Юньцин вышел из кухни, и Сюин провела тыльной стороной ладони по глазам. Казалось, когда-то, после смерти Юнбиня, все её слёзы должны были иссякнуть – разве может быть иначе, если даже полноводная река Цзялинцзян не выдержала бы такого нескончаемого потока день за днём, ночь за ночью? Но разве могут слёзы когда-нибудь действительно закончиться? Пока она жива, тяжесть на её плечах не станет легче, а слёзы не перестанут литься. И всё же она продолжала жить дальше, день за днём. Пусть даже еда была скудной – кислая капуста да батат, но она делала всё, чтобы дети не умерли с голоду.

Дни шли чередой. Дети, подобно юным росткам в почве, понемногу подрастали, а их аппетиты разыгрывались не хуже, чем у телят. Одних хлопот о том, чем наполнить котёл, хватало, чтобы голова шла кругом. Порой, выбившись из сил, Сюин мечтала, как эти бесшабашные мужики, раскинуться на меже, уставиться в белые облака на синем небе – и не думать ни о чём, не говорить ни слова, будто только что родилась на свет, без груза забот и обуз. Но ни разу в жизни она не позволяла себе такой «вольности». Как и не смела думать о том, чтобы «шагнуть вперёд», сбросив с плеч пять «обуз». Она – мать этих детей, та, что привела их в этот мир. Страдания ли, счастье ли – Сюин готова была ради них на всё, взвалить на себя любую ношу.

Быть матерью – значит нести этот крест всю жизнь.

Юньцин, присев на корточки у стены, собрал в охапку сухую траву. Ветер поднял пыль, и соринка попала ему в глаз. Вспомнилось, как мать поправляла выбившуюся прядь, и сердце наполнилось тёплой, щемящей нежностью. Он помнил своё обещание, хотя оно было ещё таким детским и неопределённым: обязательно облегчить матери жизнь, когда вырастет, чтобы она больше не голодала.

Почему крестьяне, всю жизнь трудившиеся в поле, всё равно живут в голоде и нищете? Детскому разуму этого было не понять.

Между тем решения Третьего пленума ЦК КПК 11-го созыва, подобно свежему весеннему ветру, всколыхнули застоявшуюся жизнь деревни Гуаньлун. Среди крестьян царило смятение – что теперь их ждёт? Они всегда жили землёй, и любые перемены в земельной политике – будь то реформа или создание народных коммун – затрагивали их напрямую. Теперь вновь заговорили об изменениях. В глубине души каждый надеялся на лучшее, но опасался высказывать эти надежды вслух – как бы не накликать беду. Когда деревню Гуаньлун выбрали экспериментальной площадкой для системы «разделения земли по дворам», крестьяне в первое время не могли поверить услышанному. Тыкали мизинцами в уши, переглядывались и переспрашивали: «Неужели правда снова делить будут?»