Истинный Путь

Посередине — темное пятно тела.

— Убитого на фото зовут Марк Лоуренс, — сказал Билл. Голос стал официальным, как для рапорта. — Архитектор. Тридцать семь лет.

Марк.

Имя было знакомо. Сразу за ним всплыл образ сестры. Ее голос по телефону, натянутая бодрость — слишком ровное: «Правда, все нормально».

С дрожью я перевернула следующую фотографию.

Тело лежало на спине.

Руки раскинуты в стороны, несимметрично, будто их сильно дернули, а потом бросили. Явно его сюда тащили. Одежда разодрана, ткань разошлась зубцами; рубашка темная от крови, местами почти черная. На груди десятки ран, превративших плоть в кашу. Некоторые — колотые, некоторые — рваные. Не точные хирургические, а яростные, хаотичные.

Лицо.

Или то, что от него осталось.

Кожа на черепе была обожжена неравномерно. Какие-то участки — гладкие, блестящие, словно покрытые лаком, другие — серо-черные, с пузырями. Нос почти полностью отсутствовал, губы слиплись в странную линию. Но даже обгоревшее, это лицо было мне знакомо.

Крупный план.

На лбу, по центру черной, обугленной кожи, алым, слишком ярким, слишком «живым» на этом фоне, были выведены три цифры и двоеточие:

2:16.

Помада. Она ложилась неровно, полосами и буграми, но цвет был безупречен. Холодный, плотный красный, без малинового или оранжевого подтона. Я узнала оттенок раньше, чем осознала, ЧТО именно узнаю.

«Russian Red».

Самый продаваемый оттенок девяностых. По заверениям рекламы — «подходящий всем женщинам».

Похожую помаду использовала мама.

— Причина смерти? — спросила я. Голос звучал чужим, слишком ровным, будто был заранее записанным.

— Удушение, — ответил Райан. — Ножевые уже после.

Мое тело отреагировало раньше: в груди сжалось, дыхание стало неглубоким. В пальцах появилось легкое покалывание, как будто вся кровь прилила к кружащейся голове.

Пара вдохов, прежде чем снова посмотреть на фотографии. Пришлось сделать усилие, чтобы не отвернуться от вновь открывающихся деталей:

— Его ладони отрезаны, — прозвучало едва слышно; пришлось прочистить горло и повторить.

Кисти рук отсутствовали, вместо них — бордовое заветренное мясо с белеющим ободком перерубленной кости.

«Их забрал убийца? Утащили собаки?»

Судя по темным лужицам впитавшейся крови на серой земле, ладони удалили здесь же, на стройке. Ни о какой хирургической точности речи не шло, кожа на месте среза выглядела рваной, в мясе остались осколки кости. Скорее рубили, чем резали.

— Что скажешь, Анна? — Билл внимательно следил за моей реакцией.

— Учитывая всю картину… — пытаясь заглушить накатывающее отвращение и тревогу, я сделала глубокий вдох и прикрыла глаза.

Билл встал и подошёл к кулеру. Спустя секунду перед моим лицом опустился стакан воды. Я с благодарностью кивнула, облизнула пересохшие губы и продолжила:

— Символика. «Руки, пролившие кровь» или «руки, что грешили» — смотря, в какой книге искать описание.

Билл указал пальцем на другую фотографию — его ноготь был коротко острижен, на первой фаланге пальца пластырь — тонкая полоска.

— Это не все, — сказал он. — Смотри.

Эта фотография была почти такой же, как предыдущая, только кадр был обрезан: лоб Марка занимал весь снимок, кожа матовая, треснувшая. Красные цифры выглядели еще ярче.

2:16.

Память сработала быстрее сознания.

— Я думаю, Матфей, — произнесла я. — Вторая глава, шестнадцатый стих. Подходит по смыслу.

«И к характеру жертвы…»

Двое мужчин посмотрели на меня одновременно.

Райан — с легким узнаваемым прищуром. Билл — пристально, чуть наклонив голову, как кот, заметивший необычное движение.

— Процитируете, доктор? — Без насмешки. Просто попросил.

Я снова посмотрела на цифры, слова пришли сами:

— «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев…» Это стих о гневе. О мстительном, безжалостном гневе правителя, которого обманули и высмеяли.

На миг перед глазами всплыла другая картинка: Греховница Гнева в красном, обгоревшем рубище. Маска на лице. Потрескавшиеся губы, засохшая кровь. Люди, ползущие к ее ногам. У каждого свои ассоциации.

Билл удовлетворенно кивнул. Видимо, полиция сама давно смогла расшифровать значение этих цифр, и мое предположение оказалось верным.

— Значит, — сказал Райан, слегка постукивая пальцами по столу, — нашему убийце не нравится, когда его обманывают? Могу понять.

Ирония в голосе была сухой, глаза оставались серьезными. Райан всегда делал так: легкая шутка — как тонкая пленка, через которую он смотрел на особенно мерзкие вещи.

— Или, — заметила я, — убийца считает олицетворением гнева не себя, а жертву. Что он «грешил гневом».

Я все еще избегала называть Марка по имени.

Билл скрестил руки на груди. Рубашка на животе натянулась.

— Ты видишь в этом… — он чуть сморщился, подбирая слово, — ритуал?

— Я вижу попытку придать убийству смысл, — стоило уйти от прямого ответа. — Попытку выстроить внутреннюю логику. Вопрос в том, чья это логика. Одинокого психопата, который использует религию как оправдание…

Я замолчала, сделала короткую паузу.

— Или? — тут же подхватил Билл.

— Или что-то другое, — сказала я. — Слишком мало данных, а я не провидица, чтобы гадать вам на растворимом кофе.

Осененная догадкой, я подняла глаза на мужчин напротив:

— Или это не единственный труп...

Билл поджал губы.

— Ты права, — сказал вместо него Райан. Он развернул ко мне еще одну папку, на этот раз тонкую, с парой листов. — Но прежде чем мы пойдем дальше… Анна. Мы должны кое-что прояснить.

«Вот оно. Эмоциональная кульминация»

Я перевела взгляд с фотографий на них двоих.

В их глазах не было той опустошающей жалости ко мне, чтобы посчитать, что случилось еще что-то более страшное. Это вселяло некоторую надежду. Похоже, больше никто не умер. Уже хорошо. Но пауза в желании «подобрать слова» раздражающе затянулась. Ногти впивались в кожу, пальцы побелели от напряжения. Я заставила себя разжать их, медленно, по одному.

«Возьми себя в руки. Если позволишь панике накрыть тебя, то сестре помочь не сможешь».

— Вы же сказали, что с Еленой все в порядке.

— Я сказал, что она жива. Скорее всего. Ее труп, прости, Анна, мы не нашли. Она пропала. В смысле… ее нет дома.

Начальник поднял руку, словно хотел остановить все, что сейчас начнет бурлить у меня в голове.

— В квартире Лоуренсов порядок, следов борьбы нет. Соседи слышали крики ночью, но решили, что это… — Билл поморщился. — Семейное. Никто не вызвал полицию. Тело Марка нашли на стройке через два дня после ссоры. Елены нет. Ни дома, ни у друзей, карточки она не использовала. Телефон отключен. Машина на месте. Ты что-нибудь знаешь?

Я растеряно покачала головой. В последний раз мы виделись три месяца назад.

Было ли что-то подозрительное? Чему я не придала значения?

Обрывки воспоминаний всплывали без особой логики.

«Елена на моей кухне, смеющаяся над какой-то особенно едкой репликой; красное вино выплескивается из бокала, оставляет пятно на белой скатерти, она пытается его вытереть».

«Елена с желто-синим следом на запястье.

— Дверью прищемила, — сказала она тогда, пряча руку быстрее, чем было необходимо».

«Елена в детстве, с косичкой, скачет босиком по пыльной земле ранчо, смеется, убегает вперед, а я кричу ей: Елена, не лезь туда, там крапива! — она все равно наступает, а потом плачет, а я дую ей на ступню и в следующую секунду она уже смеется — слишком щекотно».

Сплошной сумбур.

— Когда вы виделись последний раз? — Новый вопрос отвлекает от горьких воспоминаний.

— На Рождество.

«Так давно».

— Анна, она подозреваемая, — тихо добавил Райан. — На данный момент…

«Пока мы не нашли ее тело». Но мужчина благоразумно не стал продолжать.

Я почувствовала, как внутри что-то рвануло. Гнев, страх, отрицание — все вместе. В горле встал ком.

— Нет, — жестко обрубила я. — Этого не может быть.

Билл посмотрел на меня внимательно.

— Я понимаю, — было видно, что ему действительно не все равно. — Но я не могу игнорировать факты. Марк был известен как человек… горячий. Соседи говорят о криках, о ссорах. Одна соседка упомянула синяки у Елены.

Он пожал плечами:

— Когда женщина терпит много лет, а потом что-то ломается — иногда это выглядит именно так.

— Вы правда думаете, что моя сестра способна… — я запнулась, потому что в голове всплыло обгоревшее лицо Марка, и вопрос оборвался сам. Вместо этого я попыталась апеллировать к логике:

— Вы сами сказали, что он был задушен. Обычно, женщины так не убивают. Слишком медленно, близко, слишком лично. Статистика скорее за нож в момент реальной угрозы или за яд, если хотят избежать наказания или насладиться страданиями. Вы её вообще видели? Как вы представляете себе, чтобы такая хрупкая девушка могла задушить, приволочь тело огромного мужчины на стройку, а потом отрубить ему кисти?!

Билл ответил не сразу. Это было достаточно красноречиво.

— Мы думаем, что рассматривать эту версию обязаны, — вмешался Райан мягче. — Как и другие. Есть и вторая: какие-то поклонники дьявола, сатанисты, тебе это слово нравится еще меньше, чем нам… — он чуть усмехнулся. — С ритуальчиком на пустыре.

Билл кивнул на цифры на лбу.

— Но сама понимаешь, когда у мужчины такая история домашнего насилия, жена пропала, а ее сестра — специалист по культам… — он развел руками. — Нас автоматически интересует все.

Откинувшись на спинку стула, я уставилась в потолок.

Забавно, но в действительности он был белым только в теории. На деле — сероватым, с желтыми ореолами вокруг старых ламп, с тонкими трещинами, бегущими от угла к углу.

Я поймала себя на том, что начинаю считать их.

«Раз. Два. Три».

Это было лучше, чем позволить себе вскочить и накричать на них.

«Может, они специально не делают ремонт? — Подумала я. — Эти трещины хорошо отвлекают».

— Где моя сестра? Почему вместо ее поисков вы беседуете со мной? Думаете, я прячу ее под кроватью?

Билл и Райан переглянулись. Видимо, именно к этому моменту они и шли.

— Нет, мы так не думаем, Анна. Нам нужна твоя помощь. Твой профессиональный взгляд. Если это не Елена, — видя мой взгляд Билл успокаивающе поднял руки. — А я склонен считать, что это не она. То у нас объявился псих, который душит людей и пишет им на лбу цифры из библейских книжек.

Райан кивнул и поддержал начальника:

— В прошлый раз ты помогла нам поймать того урода, — он слегка качнул головой в сторону стены, где, все еще, висела фотография педофила.

Я помнила тот случай. И три месяца без сна после него.

— Сейчас, возможно, речь тоже о логике, — добавил он. — Только другой.

— Вы хотите, чтобы я сказала вам, как думает человек, который верит в грехи, кровь и цитаты из священных текстов, — уточнила я хмуро. — Без проблем. Я этим всю жизнь занимаюсь.

— Формально ты будешь «неофициальным консультантом», — сказал Билл. — Это значит: нет бумажного договора, нет официальной оплаты, но есть доступ к материалам и право голоса.

Билл поднял палец.

— Но никаких самостоятельных расследований, — добавил он. — Никаких поездок на места, о которых мы не знаем. Ни в Техас, ни на Марс.

— Ты согласна? — спросил Райан.

Мой взгляд снова упал на фотографию мертвого Марка. На его лоб. На четкий, безупречный росчерк цифр, написанных маминым оттенком помады. Представила Елену — где-то там, между этими фактами, как птицу, попавшую в сеть.

В груди все сжалось, но вместе с этим поднималось что-то другое — холодное, знакомое чувство: ясность. Так бывает, когда боль отодвигается, чтобы освободить место для действия.

— При одном условии, — сказала я.

— Слушаем, — кивнул Билл.

— Вы официально ставите поиск Елены в приоритет, — произнесла я медленно. — Не как подозреваемой. Как пропавшей женщины, возможно, жертвы. Вы делаете все, что можете, чтобы найти ее живой.

Я встретилась взглядом с Райаном.

— И ты мне это обещаешь. Не как детектив. Как человек, который… — я чуть поморщилась, не любила использовать дешевые манипуляции. — Который знал ее лично.

Он усмехнулся уголком губ, понимая, а главное, соглашаясь на личную просьбу.

Затем началась долгая процедура официального допроса. Где? Кто? С кем? Снова, и снова. Пока мысли не начинали путаться, и ложь бы не стала совсем очевидной. Мне скрывать было нечего, поэтому я честно отвечала на один и тот же вопрос, заданный в десяти разных формулировках.

Когда Билл, наконец, попрощался и вышел, я не смогла сдержать облегчённого вздоха. Райан остался.

Несколько секунд мы просто сидели. Он, опершись локтями о стол, переплетя пальцы. Я, молча сжимая пачку салфеток, которую так и не использовала.

— Ты как? — спросил он.

Самый банальный вопрос на свете. Особенно в полицейском участке.

— Не очень, — честно ответила я. — Но это у меня хроническое.

Он чуть улыбнулся.

— Сможешь работать со мной? — Продолжил. — Не будет… неловко?

Я посмотрела на него поверх рук.

— Неловко — это встретить бывшего у полки с туалетной бумагой, — сказала я. — Труп, вероятно, не один, и пропавшая сестра автоматически отменяют это ощущение.

Он коротко усмехнулся. Потом я.

Смех был сухим, но живым. Иногда именно это и отличает тех, кто сидит за этим столом, от тех, кто лежит на фотографиях.

— Пойдем, я тебя провожу, — сказал Райан, поднимаясь.

— Разве мы не приступим к работе прямо сейчас?

— Ты время видела? — он кивнул на часы над дверью. — Большинство уже ушли. Патрули работают, а отдел нет.

Мужчина шагнул ближе, будто собираясь коснуться моей руки, но одернул ладонь.

— Ты устала, даже если сейчас этого не чувствуешь, — произнес он. — Адреналин держит. Скоро он закончится. Лучше, если в этот момент ты будешь дома, а не в допросной.

Я вздохнула.

— Хорошо, — сказала, вставая. — Но, Райан…

— М? — он остановился в дверях.

— Я правда не верю, что Елена это сделала, — сказала я тихо. — Даже если Марк ее бил. Даже если… — я споткнулась о собственные мысли. — Она не такая.

Он долго смотрел на меня, будто что-то взвешивая.

— Знаешь, — сказал детектив наконец, — за десять лет работы я понял одну вещь… Люди редко такие, какими мы их себе представляем. Это утверждение работает одинаково в любую сторону.

Его рука успокаивающе сжала мое плечо:

— Но это не значит, что мы не должны бороться за тех, в кого верим.

__________________________________________________

Глава 3

Питтсбург, Пенсильвания. 21 марта 1999 года

__________________________________________________

Из участка я действительно вышла уже глубокой ночью.

Дождь со снегом к тому времени превратились в вязкую морось — ту самую, которая не падает, а словно висит в воздухе, цепляясь за кожу, периодически сменяясь ливнем. Капли собирались на челке, медленно стекали к вискам, в воротник. Куртка быстро намокла, стала неприятно тянуть вниз. Воздух был холоднее, чем следовало для конца марта.

У главного входа, под желтоватым фонарем, стоял «Форд».

Фары были погашены, но мотор, кажется, работал — воздух перед решеткой дрожал.

Алекс выскочил из машины, едва я появилась на ступенях. Дверь хлопнула, он обогнул капот почти бегом — длинные ноги, легкая походка, как будто для него не существовало гравитации, только его собственный ритм.

Темное пальто нараспашку, воротник поднят. Светлые волосы быстро потемнели от мороси, прилипли к вискам. В руках — черный зонтик.

Он поднял его над моей головой еще до того, как сказал хоть слово.

Капли, барабанившие по волосам и плечам, вдруг сменились тихим стуком по натянутой ткани.

— Ты промокла, — сказал он вместо приветствия. Голос мягкий, но под ним угадывалась тугая нота тревоги. — Почему не позвонила? Ты не брала трубку четыре часа.

— Я… была занята, — ответила я. — Знаешь, люди... Они иногда умирают в самое неудобное время.

Это была неудачная попытка пошутить. Я услышала, как дрогнул мой собственный голос.

Алекс внимательно посмотрел на меня. Его глаза — светлые, почти прозрачные — в такие моменты становились удивительно серьезными.

— Садись в машину, — попросил он тихо. — Здесь все равно не то место, где стоит долго стоять.

Я кивнула. Он чуть наклонил зонт в мою сторону, подстраиваясь под шаг, как будто мы так ходили много лет.

__________________________________________________

Салон встретил нас теплым, застоявшимся воздухом. Пахло черным кофе, мятной жвачкой и чем-то сладковато-химическим — гуашью, судя по коробке на заднем сиденье.

На передней панели лежала тонкая детская книжка с заломленными уголками. На пассажирском коврике валялась одинокая фиолетовая ручка.

Я пристегнулась, ремень холодно лег поперек груди.

Алекс завел двигатель. Радио осталось выключенным; единственным звуком был тихий гул мотора и шорох щеток по мокрому стеклу.

— Что случилось? — спросил он, глядя вперед, на дорожную разметку, а не на меня.

— Марка нашли, — шёпот без предисловий . — Его убили.

Плечи Алекса едва заметно дернулись. Пальцы на долю секунды крепче сжали руль.

— Черт, — выдох. Никакого драматизма. — Елена?

— Пропала, — выговорила я. — Ее нигде нет. Ни дома, ни… нигде.

Он не стал задавать пять обязательных вопросов подряд: как, когда, почему, кто, где. Только слегка подался вперед, к рулю, будто минимизируя расстояние между собой и дорогой.

— Поехали домой, — сказал парень. — Там расскажешь. Здесь ты только замерзнешь и будешь загоняться. Мы во всем разберемся. Может, быть воды?

— Угу, спасибо, — перегнувшись, я взяла с заднего сиденья бутылку. Сделав пару глотков, закрыла глаза на секунду.

До сих пор для меня удивительно было осознавать, что кто-то обо мне заботится. Что кто-то отменил свои дела. Что кто-то искал меня, волновался. Что кто-то готов оставить свои дела, приехать, сидеть у здания полиции и ждать, пока я выйду. Что кто-то сейчас повезет меня домой…

__________________________________________________

Дома Алекс первым делом включил свет во всех комнатах сразу, как будто хотел физически выжечь тьму. Я всегда выключала лишний. Он наоборот.

Квартира встретила нас знакомой смесью запахов: моющее средство с легкой лимонной ноткой; бумага и клей от книг, заполняющих полки вдоль стены; и еще что-то мясное, теплое, застывшее в воздухе. Я уловила пряный оттенок тимьяна.

Он все-таки успел поужинать. Или, что более похоже на него, приготовил и оставил — на случай, если я все-таки захочу есть.

— Снимай куртку, — сказал Алекс, закрывая за нами дверь, набрасывая цепочку на загнутый уголок.

Металл мягко звякнул. И сразу же накатила оглушающая слабость, которая до этого сидела в засаде, напуганная повышенным кортизолом.

Я стянула куртку, повесила на крючок. Кожа была тяжелой, мокрой. Сдернула ботинки носком, даже не развязывая шнурков, и тут же ощутила, как холод плитки пробирается под кожу.

— Хочешь есть? — спросил Алекс, ставя мою обувь на полку. — Я могу подогреть… или сварить что-то. Суп, пасту... Я знаю, ты не любишь есть вечером…

— Не хочу, — перебила, поморщилась, прозвучало резче, чем мне хотелось. — Потом. Сейчас хочу смыть с себя участок.

— Ванна, — сразу сказал он. — Горячая. Мудрый выбор.

Шуткой провалил резкость, не стал акцентировать, не стал обижаться. Я на секунду коснулась его ладони пальцами. Мелкое, почти незаметное «спасибо».

Пока я раздевалась, он уже набирал ванну. Было слышно, как льется вода, как ударяется о дно, как шуршит шторка.

— Анна, — мягко позвал Алекс из-за спины. — Вода готова. Я добавил немного соли… ну, этой, морской. Ты говорила, что тебе потом легче.

— Спасибо, — искренне поблагодарила. — Дальше я справлюсь.

Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. В руках полотенце, аккуратно сложенное. Взгляд внимательный, но не навязчивый.

— Я буду в гостиной. Если что-то понадобится — крикни.

Улыбнулся и вышел.

__________________________________________________

Ванна была уже почти полной. Пар поднимался над водой клубами, оседал на зеркале. Краники скрипнули, когда я перекрыла струю.

Открыла ящик, достала упаковку таблеток. Пальцы по привычке пересчитали блистеры, хотя я знала, сколько их там.

Опустилась в воду, медленно, сначала ноги, потом бедра, спина. Вода обняла меня почти до плеч. Горячая. Даже слишком. Кожа сначала протестовала, потом начала расслабляться. Только сейчас я поняла, насколько сильно замерзла.

Закрыв глаза, я опустила голову на край ванны. Под затылком сложенное полотенце. Это его привычка: класть что-то мягкое, чтобы у меня не болела шея.

Пар густел, зеркало полностью запотело; мир за ним исчез.

Слушая собственное дыхание, я сделала один вдох. Затем другой. Слушала, как с крана падают редкие капли. Они срывались в воду с мягким «п», будто кто-то клал туда мелкие камешки.

Я пыталась удержать мысли на чем-то простом: на ощущении воды, ласкающей кожу, на том, как плавает в струях тонкая прядь черных волос, на запахе соли и дешевого геля для душа с надписью: «Тропическое манго».

Но картинки из участка все равно всплывали, как трупы на поверхность.

Лоб Марка с густыми черными ожогами и этими яркими цифрами.

Матфей 2:16, Ирод, младенцы, гнев.

Елена.

Прикрыв глаза, я попыталась вспомнить ее по-настоящему злой. Кричащую. Со сжатыми кулаками. Не получилось. Даже в детстве она гасила злость внутри.

Дыхание стало чуть чаще.

Закрыв лицо ладонями, я опустилась под воду.

Звук мира изменился. Все стало глухим, далеким. Осталось только мое собственное сердцебиение — глухие удары в висках. «Прятаться» под водой всегда казалось простым выходом: там тебя меньше видно. Даже себе.

Я вынырнула, резко, глотая воздух.

Казалось, в ванной его стало меньше.

Сделала вдох.

И тогда я увидела её.

Сначала просто движение в запотевшем зеркале. Темная фигура у двери. Я автоматически решила, что это Алекс. Хотела сказать: «Я же просила…»

Повернула голову.

Елена.

Она стояла у двери, в старом бледно-зеленом халате, который носила в нашей общей — когда-то — квартире. Волосы заплетены в косу, одна прядь выбилась и падала на щеку. Глаза — зеленые, такие же, как в детстве. Такие же, как у матери.

Только сейчас в них было что-то еще.

— Привет, — сказала она спокойно, будто заглянула ко мне на секунду. — Давно не виделись, Анна.

Мир внутри меня дернулся и на секунду встал, как заевшая пленка.

— Елена? — прошептала я.

«Она мне мерещится».

Легкий, невесомый шаг вперед. Ко мне.

— Ты всегда сидишь в воде, когда не знаешь, что делать, — сказала она. — Сколько себя помню.

— Где ты была? — спросила я. Голос сорвался. — Что… с тобой?

Я попыталась приподняться, но тело было ватным, непослушным.

Елена подошла ближе. Нагнулась. Ее лицо оказалось совсем рядом, так близко, что я могла рассмотреть каждую пору.

— Я там, где всегда была, — шепнула она. — Там, где ты меня оставила.

Сердце пропустило удар.

— Я не… — начала я.

Она резко схватила меня за плечи. Пальцы вонзились в кожу с неожиданной силой.

— Ты ушла, — процедила Елена. — Ты убежала. Оставила меня с ними.

Ее лицо исказилось.

— Как ты могла?

И прежде чем я успела хоть что-то сказать, она толкнула меня вниз.

Вода сомкнулась над головой.

Горячая. Обжигающая.

Я почувствовала, как ее ладони прижимают меня к дну. Пальцы — стальные обручи на плечах.

Рванулась. Бесполезно. Попыталась сбросить ее — но она была сильнее. Руки забили по воде. По ее запястьям. Судорожно пытались ухватиться за скользкие бортики чугунной ванны. Воздуха не было. Движения стали паническими, бессвязными. Звуки превратились в глухой гул.

«Это не может быть по-настоящему, — пронеслось в голове. — Ее здесь нет. Ее нет. Ее…»

Легкие обожгло. Я инстинктивно приоткрыла рот, вода рванулась внутрь. Боль была такой острой, что мир сузился до одного этого ощущения. В глазах поплыли темные круги.

И вдруг давление исчезло.

Меня резко выдернуло из воды, как тряпичную куклу. Воздух врезался в легкие, я захрипела, выгибаясь. Вода хлынула изо рта, из носа. Кашель рвал горло, в глазах жгло.

— Анна! — голос Алекса был оглушительно близко. Резкий, срывающийся от испуга. — Анна. Смотри на меня. Дыши.

Я вцепилась в его предплечье, как утопающий за спасательный круг. Пальцы сжались до боли, ногти впились в кожу. Где-то на границе сознания я услышала треск — что-то порвалось. Но я не могла отпустить.