Истинный Путь

Двое мужчин посмотрели на меня одновременно.

Райан – с лёгким узнаваемым прищуром. Билл – пристально, чуть наклонив голову, как хищник, заметивший необычное движение.

– Процитируете, доктор? – спросил он. Без насмешки. Просто попросил.

Я снова посмотрела на цифры, слова пришли сами:

– «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев…»

Остановилась. Дальше текст знать было не обязательно – смысл уже и так был понятен.

– Это стих о гневе, – сказала я. – О мстительном, безжалостном гневе правителя, которого обманули.

На миг перед глазами всплыла другая картинка: Греховница Гнева в красном, обгоревшем рубище. Маска на лице. Потрескавшиеся губы, засохшая кровь. Люди, ползущие к её ногам.

– Значит, – сказал Райан, слегка постукивая пальцами по столу, – нашему убийце не нравится, когда его обманывают? Могу понять.

Ирония в голосе была сухой, но глаза оставались серьёзными. Он всегда делал так: лёгкая шутка – как тонкая плёнка, через которую он смотрел на особенно мерзкие вещи.

– Или, – заметила я, – он считает, что жертва часто гневалась. «Грешила гневом».

Я всё ещё избегала называть Марка по имени.

– Это не одно и то же, – решила все – таки уточнить .

Билл скрестил руки на груди. Рубашка на животе натянулась.

– Ты видишь в этом… – он чуть сморщился, подбирая слово, – ритуал?

– Я вижу попытку придать убийству смысл, – ответила я. – Попытку выстроить внутреннюю логику. Вопрос в том, чья это логика. Одинокого психопата, который зачитывается Библией и ненавидит свою мать…

Я замолчала, сделала короткую паузу.

– Или? – тут же подхватил Билл.

– Или что—то другое, – сказала я. – Слишком мало данных, а я не провидица, чтобы гадать вам на растворимом кофе.

Осененная догадкой, я подняла глаза на мужчин напротив: – Или это не единственный труп…

Билл сжал губы.

– Ты права, – сказал вместо него Райан. Он развернул ко мне ещё одну папку, на этот раз тонкую, с парой листов. – Но прежде чем мы пойдём дальше… Анна. Мы должны кое—что прояснить.

«Вот оно. Эмоциональная кульминация»

Я перевела взгляд с фотографий на них двоих.

В их глазах не было той опустошающей жалости ко мне, чтобы посчитать что случилось еще что—то более страшное. Это вселяло некоторую надежду. Похоже больше никто не умер. Уже хорошо. Но затянувшаяся фаза в желании «подобрать слова» затянулась – это раздражало. Ногти впивались в кожу, пальцы побелели от напряжения. Я заставила себя разжать их, медленно, по одному.

– И… – я сглотнула. – Что с Еленой?

Этого вопроса они ждали. Это была та точка, к которой они аккуратно подводили.

Билл выдохнул.

– Её нет, – сказал он. – В смысле… её нет дома.

Он поднял руку, словно хотел остановить всё, что сейчас начнёт бурлить у меня в голове.

– В квартире Лоуренсов порядок, следов борьбы нет. Соседи слышали крики ночью, но решили, что это… – он дёрнул уголком рта. – Семейное. Никто не вызвал полицию. Тело Марка нашли на стройке через два дня. Елены нет. Ни дома, ни у друзей, карточки она не использовала. Телефон отключён. Машина на месте. Ты что—нибудь знаешь?

Я растеряно покачала головой. В последний раз мы виделись три месяца назад.

Было ли что—то подозрительное? Чему я не придала значения?

Обрывки воспоминаний всплывали без особой логики:

Елена на моей кухне, смеющаяся над какой—то особенно едкой репликой; красное вино выплёскивается из бокала, оставляет пятно на белой скатерти, она пытается его вытереть.

Елена с жёлтым, синеватым следом на запястье.

– Дверью прищемила, – сказала она тогда, пряча руку быстрее чем было необходимо.

Елена в детстве, с косичкой, скачет босиком по пыльной земле ранчо, смеётся, убегает вперёд, а я кричу ей: «Елена, не лезь не туда, там крапива!» – она всё равно наступает, а потом плачет, а я дую ей на ступню и в следующую секунду она уже смеется – слишком щекотно.

Сплошной сумбур.

– Когда вы виделись последний раз? – Новый вопрос отвлекает от горьких воспоминаний.

– На Рождество.

«Так давно. Была ли она по—настоящему счастлива тогда? Или я была слишком невнимательна, чтобы увидеть фальшь?».

– Анна, она подозреваемая, – тихо добавил Райан. – На данный момент.

Я почувствовала, как внутри что—то рвануло. Гнев, страх, отрицание – всё вместе. В горле встал ком.

– Нет, – естественное отрицание. – Этого не может быть. Она – жертва. Если бы вы ее знали! Она… Она такая маленькая и хрупкая…

Билл посмотрел на меня внимательно.

– Я понимаю, —было видно, что ему действительно не всё равно. – Но я не могу игнорировать факты. Марк был известен как человек… горячий. Соседи говорят о криках, о ссорах. Одна соседка упомянула синяки у Елены.

Он пожал плечами: – Когда женщина терпит много лет, а потом что—то ломается – иногда это выглядит именно так.

– Вы правда думаете, что моя сестра способна… – я запнулась, потому что в голове всплыло обгоревшее лицо Марка, и вопрос оборвался сам.

– Вы сами сказали, что он был задушен. По статистике женщины не занимаются удушением. Слишком медленно, близко, слишком лично. Статистика скорее за нож в момент реальной угрозы или за яд, если хотят избежать наказания.

Билл не ответил сразу. Это было достаточно красноречиво.

– Мы думаем, что рассматривать эту версию обязаны, – вмешался Райан мягче. – Как и другие. Есть и вторая: какие—то поклонники дьявола, сатанисты, тебе это слово нравится ещё меньше, чем нам… – он чуть усмехнулся. – С ритуальчиком на пустыре.

Он кивнул на цифры на лбу.

– Но, сама понимаешь, когда у мужчины такая история домашнего насилия, жена пропала, а её сестра – специалист по культам… – он развёл руками. – Нас автоматически интерисует все.

Я откинулась на спинку стула, уставилась в потолок.

Забавно, но в действительности он был белым только в теории. На деле – сероватым, с жёлтыми ореолами вокруг старых ламп, с тонкими трещинами, бегущими от угла к углу.

Я поймала себя на том, что начинаю считать их.

Раз. Два. Три.

Это было лучше, чем позволить себе вскочить и накричать на них.

«Может, они специально не делают ремонт, – подумала я. – Эти трещины хорошо отвлекают».

– Что вы от меня хотите? – спросила я.

Билл и Райан обменялись быстрым взглядом. Видимо, именно к этому моменту они и шли.

– Твой профессиональный взгляд, – сказал Билл. – И твою… извини, личную мотивацию.

Я хмыкнула.

– Милый эвфемизм для слова «одержимость».

– Ты – единственная, в прямом доступе, кто знает этот… мир изнутри, – вмешался Райан. – Ты видишь то, что мы не видим. В прошлый раз ты помогла нам поймать его, – он слегка качнул головой в сторону стены, где, я знала, висела фотография педофила, которого мы тогда взяли, – потому что понимала его логику.

Я помнила тот случай. И три месяца без сна после него.

– Сейчас, возможно, речь тоже о логике, – добавил он. – Только другой.

– Вы хотите, чтобы я сказала вам, как думает человек, который верит в грехи, кровь и цитаты из священных текстов, – уточнила я хмуро. – Без проблем. Я этим всю жизнь занимаюсь.

– Формально ты будешь «неофициальным консультантом», – сказал Билл. – Это значит: нет бумажного договора, нет официальной оплаты, но есть доступ к материалам и право голоса.

Он поднял палец.

– И никаких самостоятельных расследований, – добавил он. – Никаких поездок на места, о которых мы не знаем. Ни в Техас, ни на Марс.

– Ты согласна? – спросил Райан.

Я снова посмотрела на Марка. На его лоб. На чёткий, безупречный росчерк цифр, написанных маминым оттенком помады. Представила Елену – где—то там, между этими фактами, как птицу, попавшую в сеть, о которой она даже не знает.

В груди всё сжалось, но вместе с этим поднималось что—то другое – холодное, знакомое чувство: ясность. Так бывает, когда боль отодвигается, чтобы освободить место для действия.

– При одном условии, – сказала я.

– Слушаем, – кивнул Билл.

– Вы официально ставите поиск Елены приоритетом, – произнесла я медленно. – Не как подозреваемой. Как пропавшей женщины, возможно, жертвы. Вы делаете всё, что можете, чтобы найти её живой.

Я встретилась взглядом с Райаном. – И ты мне это обещаешь. Не как детектив. Как человек, который… – я чуть поморщилась, не любила использовать дешевые манипуляции. – Который знал ее лично.

«Потому что спал с ее сестрой…» – добавила я уже про себя.

Он усмехнулся уголком губ, понимая, а главное принимая намек: – Обещаю.

Вскоре Билл попрощался и вышел. Дверь за ним закрылась с сухим щелчком. Райан остался.

Несколько секунд мы просто сидели. Он, опершись локтями о стол, переплетя пальцы. Я – молча сжимая пачку салфеток, которую так и не использовала.

– Ты как? – спросил он.

Самый банальный вопрос на свете. Особенно в полицейском участке.

– Не очень, – честно ответила я. – Но это у меня хроническое.

Он чуть улыбнулся.

– Сможешь работать со мной? – Продолжил. – Не будет… неловко?

Я посмотрела на него поверх рук.

– Неловко – это встретить бывшего у полки с туалетной бумагой, – сказала я. – Труп, вероятно не один, и пропавшая сестра автоматически отменяют это ощущение.

Он коротко усмехнулся. Потом я.

Смех был сухим, но живым. Иногда именно это и отличает тех, кто сидит за этим столом, от тех, кто лежит на фотографиях.

– Пойдём, я тебя провожу, – сказал он, поднимаясь.

– Почему ты уверен, что мне пора уходить? – прищурилась я. – Я думала, вы жаждете аналитики.

– Ты время видела? – он кивнул на часы над дверью. – Почти одиннадцать. Большинство уже ушло. Патрули работают, а отдел – нет.

Он шагнул ближе, будто собирался коснуться моей руки, но одёрнул ладонь.

– Ты устала, даже если сейчас этого не чувствуешь, – произнёс он. – Адреналин держит. Скоро он закончится. Лучше, если в этот момент ты будешь дома, а не в допросной.

Я вздохнула.

– Хорошо, – сказала, вставая. – Но, Райан…

– М? – он остановился в дверях.

– Я правда не верю, что Елена это сделала, – сказала я тихо. – Даже если Марк её бил. Даже если… – я споткнулась о собственные мысли. – Она не такая.

Он долго смотрел на меня, будто что—то взвешивая.

– Знаешь, – сказал он наконец, – за десять лет работы я понял одну вещь…

Он поднялся, подошёл ближе:

– Люди редко такие, какими мы их себе представляем. Это утверждение работает одинаково в любую сторону.

Его рука успокаивающе сжала мое плечо : – Но это не значит, что мы не должны бороться за тех, в кого верим.

Глава 3

Питтсбург, Пенсильвания. 21 марта 1999 года

__________________________________________________

Из участка я действительно вышла уже глубокой ночью.

Дождь к тому времени превратился в вязкую морось – ту самую, которая не падает, а словно висит в воздухе, цепляясь за кожу, периодически сменяясь ливнем. Капли собирались на чёлке, медленно стекали к вискам, в воротник. Куртка быстро намокла, стала неприятно тянуть вниз. Воздух был холоднее, чем следовало для конца марта. Такой холод, от которого не мёрзнешь по—настоящему, но всё время хочется втянуть голову в плечи.

У главного входа, под желтоватым фонарём, стоял «Форд». Я узнала его сразу, ещё до того, как увидела номер: та же слегка поцарапанная передняя дверь, та же детская наклейка с радугой на заднем стекле. Машина, в которой по полу всегда катались карандаши, а на сиденьях жили забытые плюшевые звери.

Фары были погашены, но мотор, кажется, работал – воздух перед решёткой дрожал.

Алекс выскочил из машины, едва я появилась на ступенях. Дверь хлопнула, он обогнул капот почти бегом – длинные ноги, лёгкая походка, как будто для него не существовало гравитации, только его собственный ритм.

Тёмное пальто нараспашку, воротник поднят. Светлые волосы потемнели от мороси, прилипли к вискам. В руках – чёрный зонтик, который он успел раскрыть, прежде чем подбежать.

Он поднял его над моей головой ещё до того, как сказал хоть слово.

Капли, барабанившие по волосам и плечам, вдруг сменились тихим стуком по натянутой ткани.

– Ты промокла, – сказал он вместо приветствия. Голос мягкий, но под ним угадывалась тугая нота тревоги. – Почему не позвонила?

– Я… была занята, – ответила я. – Знаешь, люди… Они иногда умирают в самое неудобное время.

Это была неудачная попытка пошутить. Я услышала, как дрогнул мой собственный голос.

Алекс внимательно посмотрел на меня. Его глаза – светлые, почти прозрачные – в такие моменты становились удивительно серьёзными. В них не было паники. Только сосредоточенность.

– Садись в машину, – сказал он тихо. – Здесь всё равно не то место, где стоит долго стоять.

Я кивнула. Он чуть наклонил зонт в мою сторону – подстраиваясь под шаг, как будто мы так ходили много лет.

__________________________________________________

Салон встретил нас тёплым, застоявшимся воздухом. Пахло чёрным кофе, мятной жвачкой и чем—то сладковато—химическим – гуашью, судя по коробке с красками на заднем сиденье.

На передней панели лежала тонкая детская книжка с заломленными уголками. На пассажирском коврике валялась одинокая фиолетовая ручка.

Я пристегнулась, ремень холодно лег поперёк груди.

Алекс завёл двигатель. Радио осталось выключенным; единственным звуком был тихий гул мотора и шорох щёток по мокрому стеклу.

– Что случилось? – спросил он, глядя вперёд, на дорожную разметку, а не на меня. – Я звонил вечером, ты не ответила. В участке сказали, что ты у них.

Я с нездоровым любопытством смотрела на свои руки, сжимающие ремень.

– Марка нашли, – сказала я. Без предисловий – Его убили.

Плечи Алекса едва заметно дёрнулись. Пальцы на долю секунды крепче сжали руль.

– Чёрт, – выдох. Никакого драматизма. – Елена?

– Пропала, – выговорила я. – Её нигде нет. Ни дома, ни… нигде.

Он не стал задавать пять обязательных вопросов подряд: как, когда, почему, кто, где. Только слегка подался вперёд, к рулю, будто минимизируя расстояние между собой и дорогой.

– Поехали домой, – сказал он. – Там расскажешь. Здесь ты только замерзнешь и будешь загоняться.

Я закрыла глаза на секунду. До сих пор для меня удивительно было осознавать, что кто—то о тебе заботиться. Что кто—то отменил свои дела. Что кто—то искал тебя, волновался. Что кто—то готов оставить свои дела, приехать, сидеть под зданием полиции и ждать, пока ты выйдешь. Что кто—то сейчас повезет тебя домой…

__________________________________________________

Дома он первым делом включил свет во всех комнатах сразу, как будто хотел физически выжечь тьму. Я всегда выключала лишний. Он – наоборот.

Квартира встретила нас знакомой смесью запахов: моющее средство с лёгкой лимонной ноткой; бумага и клей от книг, заполняющих полки вдоль стены; и ещё что—то мясное, тёплое, застывшее в воздухе. Я уловила пряный оттенок тимьяна.

Он всё—таки успел поужинать. Или, что более похоже на него, приготовил и оставил – на случай, если я всё—таки захочу есть.

– Снимай пальто, – сказал Алекс, закрывая за нами дверь и щёлкая цепочкой.

Металл мягко звякнул.

Это был один из немногих моментов, когда я действительно чувствовала себя в безопасности от внешнего мира: металлический щелчок, тёплый коридор, этот его голос.

Я стянула пальто, повесила на крючок. Ткань была тяжёлой, мокрой. Сдёрнула ботинки носком, даже не развязывая шнурков, и тут же ощутила, как холод плитки пробирается сквозь носки.

– Хочешь есть? – спросил он. – Я могу подогреть… или сварить что то. Суп, пасту… Я знаю, ты не любишь есть вечером…

– Не хочу, – перебила, поморщилась, прозвучало резче чем мне хотелось. – Потом. Сейчас хочу смыть с себя участок.

– Ванна, – сразу сказал он. – Горячая. Мудрый выбор.

Шуткой провалил резкость, не стал акцентировать, не стал обижаться. Я на секунду коснулась его ладони пальцами. Мелкое, почти незаметное «спасибо».

Пока я раздевалась, он уже набирал ванну. Было слышно, как льётся вода, как ударяется о дно, как шуршит шторка.

Я остановилась на пороге и на секунду посмотрела на своё отражение в зеркале.

Чёрные волосы прилипли к вискам. Под глазами – тёмные круги, сейчас особенно резкие, будто кто—то усилил контраст. Кожа бледная, почти прозрачная.

Открыла ящик, достала упаковку таблеток. Пальцы по привычке пересчитали блистеры, хотя я знала, сколько их там.

– Анна, – мягко позвал Алекс из за спины. – Вода готова. Я добавил немного соли… ну, этой, морской. Ты говорила, что тебе потом легче.

– Спасибо, – искренне поблагодарила. – Дальше я справлюсь.

Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. В руках – полотенце, аккуратно сложенное. Взгляд внимательный, но не навязчивый.

– Я буду в гостиной, – сказал он. – Если что—то понадобиться – крикни.

Улыбнувшись напоследок и вышел.

Я не ответила. Закрыла дверь. Повернула защелку.

__________________________________________________

Ванна была уже почти полной. Пар поднимался над водой клубами, оседал на зеркале. Краники скрипнули, когда я перекрыла струю.

Я опустилась в воду, медленно, сначала ноги, потом бёдра, спина. Вода обняла меня почти до плеч. Горячая. Даже слишком. Кожа сначала протестовала, потом начала расслабляться.

Закрыв глаза, я опустила голову на край ванны. Под затылком – сложенное полотенце. Это его привычка: класть что—то мягкое, чтобы у меня не болела шея.

Пар густел, зеркало полностью запотело; мир за ним исчез.

Я слушала собственное дыхание. Один вдох. Затем другой. Слушала, как с крана падают редкие капли – конденсат. Они срвались в воду с мягким «п», будто кто—то клал туда мелкие камешки.

Я пыталась удержать мысли на чём то простом: на ощущении воды ласкающей кожу, на том, как плавает в струях тонкая прядь черных волос, на запахе соли и дешёвого геля для душа с надписью «Тропическое манго».

Но картинки из участка всё равно всплывали, как трупы – на поверхность.

Лоб Марка с густыми чёрными ожогами и этими яркими цифрами.

Матфей 2:16, Ирод, младенцы, гнев.

Елена.

Я попыталась вспомнить её по—настоящему злой. Кричащую. Со сжатыми кулаками. Не получилось. Даже в детстве она гасила злость внутри.

Дыхание стало чуть чаще.

Я закрыла лицо ладонями и на секунду опустилась под воду.

Звук мира изменился. Всё стало глухим, далёким. Осталось только моё собственное сердцебиение – глухие удары в висках. «Прятаться» под водой всегда казалось простым выходом: там тебя меньше видно. Даже себе.

Я вынырнула, резко, глотая воздух.

Казалось, в ванной его стало меньше.

Я сделала ещё вдох. Ещё.

И тогда я её увидела.

Сначала – просто движение в запотевшем зеркале. Тёмная фигура у двери. Я автоматически решила, что это Алекс. Хотела сказать: «Я же просила…»

Повернула голову.

Елена.

Она стояла у двери, в старом бледно—зелёном халате, который носила в нашей общей – когда—то – квартире. Волосы заплетены в косу, одна прядь выбилась и падала на щёку. Глаза – зелёные, такие же, как в детстве. Такие же, как у матери.

Только сейчас в них было что то ещё. Упрямство. Холод.

– Привет, – сказала она спокойно, будто заглянула ко мне на секунду. – Давно не виделись, Анна.

Мир внутри меня дёрнулся и на секунду встал, как заевшая плёнка.

– Елена? – прошептала я.

«Она мне мерещится».

Легкий, невесомый шаг вперёд. Ко мне. На её босых ступнях не было ни капли воды, хотя пол вокруг ванны был мокрый. Это первое, что заметила та часть моего мозга, которая всё ещё пыталась быть рациональной. Показалось?

– Ты всегда сидишь в воде, когда не знаешь, что делать, – сказала она. – Сколько себя помню.

– Где ты была? – спросила я. Голос сорвался. – Что… с тобой?

Я попыталась приподняться, но тело было ватным, не послушным. Сколько таблеток я приняла?

Елена подошла ближе. Нагнулась. Её лицо оказалось совсем рядом, так близко, что я могла рассмотреть каждую пору.

– Я там, где всегда была, – шепнула она. – Там, где ты меня оставила.

Сердце пропустило удар.

– Я не… – начала я.

Она резко схватила меня за плечи. Пальцы вонзились в кожу с неожиданной силой.

– Ты ушла, – процедила Елена. – Ты убежала. Оставила меня с ними.

Её лицо исказилось. – Как ты могла?

И прежде чем я успела хоть что—то сказать, она толкнула меня вниз.

Вода сомкнулась над головой.

Горячая. Обжигающая.

Я почувствовала, как её ладони прижимают меня к дну. Пальцы – стальные обручи на плечах.

Рванулась. Бесполезно. Попыталась сбросить её – но она была сильнее. Руки забили по воде. По её запястьям. Судорожно пытались ухватиться за скользкие бортики чугунной ванны. Воздуха не было. Движения стали паническими, бессвязными. Звуки превратились в глухой гул.

«Это не может быть по—настоящему», – пронеслось в голове. – «Её здесь нет. Её нет. Её…»

Лёгкие обожгло. Я инстинктивно приоткрыла рот, вода рванулась внутрь. Боль была такой острой, что мир сузился до одного этого ощущения. В глазах поплыли тёмные круги.

И вдруг давление исчезло.

Меня резко выдернули из воды, как тряпичную куклу. Воздух врезался в лёгкие, я захрипела, выгибаясь, вода хлынула изо рта, из носа. Кашель рвал горло, в глазах жгло.

– Анна! – голос Алекса был где—то совсем рядом, почти в ухо. Резкий, срывающийся от испуга. – Анна. Смотри на меня. Дыши.

Я вцепилась в его предплечье, как утопающий в спасательный круг. Пальцы сжались до боли, ногти впились в кожу. Где—то на границе сознания я услышала треск – что—то порвалось. Но я не могла отпустить.

Он держал меня за плечи, прижимая к своей груди. Его футболка моментально намокла. Я чувствовала, как он дышит – ровно, глубоко. Это успокаивало.

– Ты… – хрипела я, пытаясь сформулировать слова. – Она… Елена…

Я оглянулась. Ванна. Белые бортики. Вода, всё ещё мутная от пены и моих судорожных движений. Полотенце на полу.

Никого.

Только приоткрытая дверь и наше отражение в запотевшем зеркале: он, держащий меня, и я, бледная, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу.

– Здесь никого нет, – тихо сказал Алекс, проследив за моим взглядом. – Ты была одна. Я услышал, что ты перестала плескаться. Позвал – ты не ответила. Зашёл… ты уже была под водой.

Он произнёс это спокойно, но мышцы на его скулах ходили, челюсть была сжата.

– Она… – я всё ещё ловила воздух прерывисто. – Она была здесь. Я… чувствовала её. Её руки…

Алекс чуть крепче прижал меня к себе.

– Может ты заснула? – Мягкий вопрос. – Или… паническая атака? Галлюцинация на фоне стресса? Ты сама говорила мне, как это работает. Тело вспоминает одно, мозг рисует другое.

Он провёл рукой по моим мокрым волосам. – Сейчас ты здесь. Со мной. В ванне. Это реальность.

– Я не спала, – выдохнула я. – Я сидела. Я помню…

Образы наплывали: Елена у двери, её халат, её голос. Пальцы на моих плечах. Слишком осязаемые, чтобы быть просто сном.

– Стресс, – мягко повторил он. – Марк. Елена. Полиция. Ты сейчас на пределе. Мозг иногда использует старые картинки, чтобы справиться с новым ужасом.

Он говорил уверенно, по—учительски. Иронично: меня лекции по психологии обычно бесили, но сейчас я цеплялась за его слова, как за готовое объяснение, которое не требовало признания очевидного: что за пределами ванны наш мир становится всё больше похож на тот, из которого я когда—то сбежала.

Жар в грудной клетке начал понемногу отступать. К горлу всё ещё подступала тошнота, но дышать стало легче. Я наконец посмотрела на свою руку, всё ещё вцепившуюся в его запястье. Пальцы побелели, костяшки выступили. На его коже под ними – красные следы. И ещё – тонкий кожаный браслет, который я видела на нём почти каждый день за последние месяцы.

Точнее, то, что от него осталось.

Бусины рассыпались по плитке, несколько скатились к сливу, а кожаные ниточки остались у меня в руке.

– Чёрт, – выдохнула я. – Алекс, извини. Я…

Я попыталась убрать руку, но он только сильнее её сжал.

– Ничего, – сказал он. – Это просто браслет.

Он улыбнулся, но в этой улыбке проскочило странное выражение. Он расстроился?

– Ты любил его, – упрямо сказала я.

Глупость. В этот момент – говорить о браслете. Но именно за такие глупости мой мозг обычно цеплялся, чтобы не думать о действительно страшном.

– Я люблю тебя больше, чем кожаный шнурок, – отрезал он. – Сюрприз, да?

Я попыталась усмехнуться. Получилось плохо.

Бережно приподняв, он помог мне встать. Вода стекала с тела на пол. Я вдруг почувствовала, как голова кружится – мир качнулся.

– Осторожно, – Алекс подхватил меня под колени и под спину.. – Давай так.