Истинный Путь

Я собиралась спрятать их на антресоль, но Алекс, увидев, заявил, что это «терапевтический объект» и категорически настаивал, чтобы я ими пользовалась.

«Чтобы ты помнила, что в мире есть милые и пушистые вещи», – сказал он тогда.

С тех пор зайцы исправно подвергали сомнению мою репутацию сурового специалиста и согревали мне ноги.

Иногда – не мне.

Я с укором посмотрела на спящего парня и сделала маленький героический шаг по холодному полу.

В ванной лампочка над зеркалом, как всегда, сперва капризничала: два коротких мигания – словно раздумывала, стоит ли работать сегодня, и только потом заливала крошечную комнату тусклым жёлтым светом.

Зеркало встретило меня без энтузиазма и комплиментов.

В нём отразилась молодая женщина. Объективно, достаточно привлекательная, но, если присмотреться – можно было сходу отметить много недостатков. Под голубыми глазами – тёмные круги. У рта – тонкие едва заметные морщинки, которых пять лет назад ещё не было. Обкусанные до крови губы – глупая привычка.

– Видимо, пора покупать крем от морщин, – пробормотала я, морщась от увиденного. – Или принять их как неизбежность.

Чуть выше правой брови – длинный тонкий, белесый шрам. Он почти слился с кожей, но я, всё равно всегда тянулась к нему пальцами, чтобы, проверить: не исчез ли до конца. Как и сейчас: под подушечкой указательного пальца, ощущается успокаивающая, привычная неровность.

Открыв зеркальную дверцу, я внимательно оглядела свою аккуратную армию: антидепрессанты, анксиолитики, что—то для сна, витамины, магний «от нервов». Стандартный набор, когда тебе за тридцать. Так я себя успокаивала.

Две белых, одна жёлтая – набираю в ладонь, словно разноцветные леденцы, желая попробовать все вкусы. Мой врач был бы в шоке от таких сравнений.

– Неплохое начало нового дня, – оценила я тихо. – Доброе утро, Анна.

Зеркало оставалось безмолвным, что, в общем—то, не могло не радовать.

__________________________________________________

Следующий этап утренней рутины – поставить чайник, засыпать в кружку зелёный чай с мелиссой.

Еда по утрам в меня не лезла: желудок до полудня находится в состоянии тугого комка, принимающего только жидкость.

Поэтому я достала сигарету – «отличная» альтернатива. Привет, гастрит.

Первый вдох всегда чуть неприятный, но самый сладкий: лёгкие слегка протестуют, горло чуть першит, зато голова тут же становится приятно легкой.

– Снова куришь на голодный желудок? – За спиной раздался сонный голос.

Я не вздрогнула: за время совместных выходных научилась узнавать его приближение. Шорох одеяла, тихие шаги по коридору с короткой остановкой у дверного косяка— он всегда давал мне долю секунды, чтобы я могла его заметить.

И сейчас Алекс стоял, прислонившись к дверному проёму, и лениво чесал шею и зевал. Волосы торчали во все стороны золотистыми иголками. Белая футболка и серые штаны делали его похожим на образцового отца семейства из рекламы стирального порошка – если не смотреть в глаза.

– Завтрак – буржуазный пережиток, – сообщила я, не оборачиваясь. – Чай, никотин, таблетки. Говорят, во Франции только так и питаются.

Я не видела его лица, но чувствовала, как он улыбнулся.

– Тогда excusez—moi, Madame, – легко согласился Алекс, подходя ближе. – Не помню, как по—французски будет «приятного аппетита».

– Bon appétit, – автоматически подсказала я.

– Точно. – Он слегка потер глаза тыльной стороной ладони. – С утра я плохо соображаю.

Наклонился, поцеловал меня в щёку. Осторожно, почти бережно. Алекс всегда умел касаться так, будто каждый раз спрашивал разрешения, даже после сотни полученных согласий.

– У тебя сегодня плотный день? – спросил он, заглядывая в мою кружку так, будто прикидывая сколько можно оттуда выпить, чтобы я не заметила. – Снова эти твои… – он сделал неопределённый жест рукой, – …странные?

Я выдохнула дым, делая вид, что сверяюсь с внутренним расписанием, хотя знала его наизусть: – Пять человек. Две индивидуальные, одна группа. Вечером отчёт для полиции.

Алекс поморщился.

– Ну конечно, – уголок его рта чуть дёрнулся. – Твои «любимые». Те, кто вспоминают, что ты им нужна, только когда кто—то оставляет Библию рядом с трупом. В последнее время это становится все популярнее.

Произнесено это было спокойно, без драматических пауз, но я уловила знакомую ноту: «я бы предпочёл, чтобы ты этим не занималась, но достаточно умен, чтобы не запрещать». Что поделать? Такое сейчас было время.

– Должен же кто—то объяснять им разницу между религией, психозом и… – я запнулась.

– Культом, – подсказал он. – Это слово можно говорить.

Можно.

Но не всегда хотелось.

Он слегка коснулся моего запястья и чуть погладил тыльную сторону ладони, щекоча.

– Я могу заехать за тобой вечером, – предложил Алекс. – После собрания в школе. Если твои полицейские друзья тебя не задержат.

– Они не друзья, – автоматически отвечаю я. – Я просто консультант.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовала вежливость. В его взгляде было то самое тёплое внимание, к которому я никак не могла окончательно привыкнуть.

– Позвони, когда закончишь, – серьёзно сказал он. – Поужинаем где—нибудь. Настоящей едой, а не никотином.

– Амбициозный план, – заметила я. – Сначала личные драмы, потом романтический ужин.

– Игра на контрастах, – невозмутимо отозвался он. – Говорят эмоциональные качали положительно сказываются на отношениях. Но быть тираном – не мой стиль. Хотя…

Он неожиданно вытянул руку, забрал у меня сигарету и аккуратно затушил её в пепельнице.

– Это жестоко, – сказала я.

– Ты куришь уже фильтр, – пояснил он. – Не жадничай.

Я фыркнула, но без злости.

Мой старый «Форд» завёлся не с первого раза, но это было частью нашего ритуала. Радио включилось автоматически. Бодрый голос диктора вещал об «эффекте 2000», об угрозе для банковских счетов, самолётов и судьбы человечества, привязанной к трем нулям в дате.

Ведущие шутили, перекидывались остротами, но между строк чувствовалась нервозность. Люди не любили, когда цифры, к которым они привязывали реальность, обещали вот—вот обнулиться.

Офис находился в двухэтажной серой коробке между стоматологическим кабинетом и агентством недвижимости. Большинство прохожих прошли бы мимо, не обратив внимания. Табличка на двери была единственным, что выдавало моё присутствие:

АННА МИТЧЕЛЛ

Психиатр, Психотерапевт

Только по записи

Внутри маленького холла стояли два стула и столик с журналами и брошюрами. «Созависимость: как перестать жить чужой жизнью». «Мой ребёнок попал в секту: что делать?»

Ответы я знала. Но они редко кому нравились.

Мой кабинет находился чуть дальше по коридору.

Я включила свет: лампа на столе разгорелась тёплым жёлтым пятном.

Вдоль стены тянулся книжный шкаф: психология, психиатрия, религиоведение, несколько потрёпанных романов, которые я упрямо таскала с собой, надеясь когда-нибудь дочитать.

Два кресла – мое и «удобное». Диван с серой обивкой – без единой подушки, нарочно. Небольшой столик с коробкой салфеток, которые заканчивались быстрее, чем я успевала пополнять запас. Окно с жалюзи – на случай, если кому—то потребуется полная анонимность.

Я сама выбирала каждый предмет в этой комнате. Цвет, ткань, свет. Создавала пространство, в котором теоретически люди должны были чувствовать себя в безопасности. Иногда это работало. Иногда – нет.

Сев в кресло, я открыла кожаную папку с расписанием.

Первой на сегодня значилась Ханна Адамс.

__________________________________________________

Ханна вошла ровно в десять. Она всегда приходила вовремя – ни минутой позже и почти никогда не раньше.

Высокая и слишком худая, с россыпью веснушек и с рыжими волосами, стянутыми в хвост. Под глазами – темные полукруги. На ней были джинсы, растянутый свитер и мужская куртка, висящая, как броня не по размеру.

– Привет, доктор Митчелл, – сказала она, нерешительно заглядывая внутрь. – Я пришла. Как и обещала. Марсиане меня не похитили.

– Жаль, – ответила я. – Ходят слухи, что у них прекрасный климат и достойные условия труда.

Она усмехнулась коротко и с какой—то осторожной радостью – как подросток, проверяющий, можно ли смеяться в этом кабинете. Это была наша маленькая игра, с которой и начался контакт. Ханне было очень тяжело говорить и рассказывать. Она искренне считала, что никто не сможет понять, то что ей пришлось пережить. Хотя, конечно, скорее девушка боялась не непонимания, а оценки и осуждения.

Поэтому, мы довели ее мнение до абсурда и целый сеанс она пыталась объяснить «марсианам» что такое чувства, от чего они возникают, хорошо это или плохо. Ведь как известно, у инопланетян нет таких понятий.

Ханна выбрала не кресло, а диван – как и всегда – и уселась в самый угол. Одну ногу поджала под себя, вторую оставила на полу, готовая в любой момент вскочить.

– Как неделя? – спросила я, когда она устроилась.

Прежде чем ответить, Ханна уставилась на свои руки. Пальцы – тонкие, костлявые, ногти обгрызены до крови. Левую ладонь занимал шнурок от рюкзака – она скручивала и раскручивала его, как будто в этом движении было что—то спасительное.

– Я… – она глубоко вдохнула. – Не кололась.

Посмотрела на меня, как будто ждала аплодисментов или, на худой конец, одобрительного кивка.

– Ни разу, – поспешно добавила. – Папа проверял. Но дело не в папе. Я… сама не хотела. Ну… хотела. Но стало как будто… мерзко хотеть.

– Это важно, – сказала я. – Важно не только то, что ты не употребляла. Важно, что само желание вызывает у тебя отвращение. Когда тебя годами учили, что твоё тело тебе не принадлежит, это вполне нормальная реакция.

– Нормальная, – фыркнула она. – Ты любишь это слово.

Я не обижалась. Люди вроде Ханны часто пробуют на вкус чужие слова. Примеряют их на себя, дают оценку. Иногда отталкиваю, иногда присваивают.

– Ты вела дневник? – спросила я спустя паузу.

Её плечи чуть приподнялись – не то от напряжения, не то от желания сделать вид, что вопрос её не касается.

– Да, – проворчала она, стыдливо отводя глаза в сторону. – Иногда. Не каждый день. Закончились приличные мысли, остались только матерные.

– Матерные мысли часто более честные, – заметила я. – С ними проще, чем с приличными.

Она всё же достала из рюкзака тетрадь. Обложка была изрисована: чёрные сердца, глаза, иглы, превращающиеся в ветви.

Я пролистала несколько страниц.

«Понедельник. В новостях опять был этот пастор. Не мой. Но похожий. Та же улыбка, те же глаза. Говорил про милосердие и пожертвования. Я выключила. Тряслась. Хотела уколоться. Написала Анне. Она ответила через два часа. Скобочкой. Я ненавижу скобочки.»

– Значит, ненависть к скобочкам, – сказала я, прикрывая тетрадь рукой. – Увы, я не умею читать мысли на расстоянии. Иногда у меня есть другие пациенты. Иногда – своя жизнь.

– У психологов не должно быть своей жизни, – пробормотала она. – Это даёт ложные надежды.

– Тогда тебе не повезло с выбором специалиста, – ответила я и вернулась к тетради.

На одной из страниц запись была сделана с более резким нажимом:

«Я всё ещё верю ему. Иногда. Гуру. Не потому, что он был прав. Потому, что если он был неправ, значит, я два года и своё тело отдала… чему? Ничему? Если признать, что он был чудовищем, значит признать, что я сама туда пошла и сама этого не замечала. И осталась. И я не знаю, что хуже.».

Я подняла голову. Ханна смотрела в сторону, губы сжаты.

– Это честно, – сказала я.

– Это мерзко, – возразила она.

– Честность часто выглядит мерзко, – согласилась я. – Особенно пока живёт только в голове. Когда произносишь её вслух, становится… терпимее.

Она попыталась изобразить усмешку.

– Ты хотела… – я перелистнула пару страниц, – …написать то, о чём пока не можешь рассказать. Помнишь?

Ханна сжалась на диване, будто старалась занять в комнате как можно меньше места. Фаланги её пальцев побелели – так сильно она вцепилась в край своей кофты.

– Да, – прошептала она. – Но я не уверена, что смогу говорить. Сегодня.

– Ты не обязана, – ответила я. И это была не терапевтическая фраза, а факт.

– Если начну, – она сглотнула, – не остановлюсь. А у тебя… – она посмотрела на часы на стене, – другие люди. Я не хочу… забирать.

Все что мне оставалось – это незаметно покачать головой. Давление при работе с людьми, зачастую приводило к печальным последствиям.

– Давай так, – предложила я. – Ты продолжаешь писать. Всё. Даже то, от чего тебя воротит. В выражениях тоже можешь не стесняться. А сюда принесёшь, когда захочешь. Или не принесёшь. Это тоже будет выбор.

Она кивнула.

Остаток сессии мы посвятили другим темам.

Тому, как она прошла мимо аптеки, не купив шприцов.

Группе поддержки, где один мужчина каждое занятие цитировал Библию, а потом шёл курить марихуану.

Её отцу, который звонил каждый вечер в девять и спрашивал, ужинала ли она.

К концу приёма её лицо слегка расслабилось.

– На этой неделе, – подвела я итог, – дневник – не только про помойку. Ты записываешь не только, когда плохо, но и моменты, когда хотя бы на минуту легче. Мозг должен помнить, что, кроме боли, существует ещё что—то.

– Например? – скептически спросила она.

– Например, когда ты ела мороженое и три секунды думала только о том, что оно холодное, – ответила я. – Любая крошечная трещина в стене.

– Мудро, – хмыкнула она. – Ладно. Напишу. Если марсиане не вмешаются.

Она поднялась, повисела на ручке двери секунду и бросила:

– В следующий раз… я расскажу. То. Если меня не похитят.

– Передавай им привет, если что, – сказала я.

Она фыркнула и ушла.

Тишина, вернувшаяся в кабинет, показалась особенно плотной.

Я сделала пометки в её карте: «Сохранена амбивалентность по отношению к гуру. Готовность к раскрытию травматичного эпизода – высокая, но требуется время. Не торопить.»

Потом подошла к окну, приоткрыла его и закурила.

Снаружи дождь вперемешку со снегом усилился. Машины блестели, как мокрые жуки, прохожие прятали лица в воротники и капюшоны.

Мобильный телефон на столе завибрировал. Я докурила до фильтра, затушила, только потом взяла трубку.

На дисплее высветился номер городской полиции.

В груди что—то сжалось – не паника, не удивление. Скорее, знакомое ощущение, как будто кто—то назвал старое, почти забытое имя.

– Митчелл. Слушаю.

– Доктор Митчелл? – мужской голос был сух и утомлён. – Детектив Хилл, департамент полиции Питтсбурга. Нам нужна ваша консультация по делу, которое может иметь религиозный или ритуальный характер.

Эта формулировка всегда звучала одинаково. Когда они не хотели произносить слова «секта» или «культ», говорили: «религиозный или ритуальный характер».

– И… – в голосе прозвучала едва заметная пауза, – предварительно это может касаться вашей семьи.

На секунду комната поплыла. Я сжала край стола пальцами. Дерево под ними – твёрдое, надёжное, настоящее. Гладкое, чуть прохладное. Это помогает убедиться, что все пока реально.

– Уже еду, – ответила я. Удивилась, насколько ровно прозвучал голос.

Повесив трубку, закрыла глаза и несколько секунд просто стояла, прислушиваясь к привычным звукам: гулу кондиционера, стуку дождевых капель по подоконнику.

Потом взяла куртку, сумку, нащупала при выходе маленькую металлическую коробочку с таблетками. Подошла к окну, опустила жалюзи – комната потемнела, стала компактной, собранной.

Заперла дверь – щелчок замка прозвучал неожиданно громко.

И вышла на встречу дождю.

Глава 2

Питтсбург, Пенсильвания. 21 марта 1999 года

__________________________________________________

Полицейский участок пах подгоревшим кофе, мокрой шпатлевкой и дешевыми сигаретами.

Этот запах всегда одинаковый – в любом городе, в любом штате. Дешёвый освежитель воздуха «Морской бриз» только подчёркивал его, как дешевая помада подчёркивает трещины на губах.

Меня провели через просторную приёмную, выкрашенную в неблагородный голубой цвет, к стойке, за которой, закинув ногу на ногу, сидел молодой офицер. Волосы взъерошены, взгляд такой, будто он успел пожалеть о выборе профессии где—то на третьем месяце службы.

При моём приближении он попытался выдать то, что, по его мнению, должно было выглядеть как приветливая улыбка.

– Доктор Митчелл? – уточнил он и даже соизволил встать, словно я была кем—то вроде прокурорской проверки.

– Она самая.

– Пожалуйста, выложите все металлические предметы и пройдите через рамку.

Я положила сумку на металлический столик. Кожа куртки скрипнула. Пальцы по привычке обшарили карманы.

Сначала на стол легла связка ключей. Увесистая, шумная:

Два брелока в виде капибар – подарок от бывшей пациентки, шутка про «самое спокойное животное на планете»; пара бессмысленных цепочек; два старых ключа от дверей, которых уже не существовало; обшарпанная открывашка; крошечный перочинный нож, настолько нелепый, что каждый раз вызывал у меня странное чувство – смесь иронии и странного утешения.

Офицер подцепил самый длинный ключ и покрутил в пальцах.

– Вам карман не оттягивает? – спросил он с ленивым любопытством.

– Привыкаешь, – обрезала я и выложила зажигалку, помятую пачку сигарет, несколько монет. Офицер мельком заглянул в сумку: таблетница с рецептурными лекарствами его не заинтересовала. Или он доверял мне, или не желал связываться с чужой фармакологией. Скорее второе.

Я прошла через рамку. Металл брякнул, но лампочка не загорелась.

Меня уже ждали.

Он стоял у дверей в коридор, устало привалившись плечом к косяку.

Тёмные брюки, белая рубашка навыпуск, помятая, верхняя пуговица расстёгнута – не по уставу. Двухдневная щетина, тёмные волосы, явно пережившие не одну безуспешную попытку быть уложенными.

И глаза.

Тот самый взгляд – внимательный, оценивающий, без открытой враждебности, но и без особого тепла. В нём всегда оставалась мелкая, сухая насмешка, направленная не столько на собеседника, сколько на саму ситуацию.

Райан.

За три года он почти не изменился. Разве что глаза стали чуть темнее.

Или это освещение?

В этих коридорах любой живой человек выглядит немного больным. В груди что—то болезненно дёрнулось. Память о тепле, о чьей—то большой ладони на голове, неловко поглаживающей волосы в жесте сочувствия, о мужском плече, на котором однажды я позволила себе уснуть, запах дешёвого кофе, смешанный с его одеколоном – и тот странный покой, который я тогда себе позволила.

«Это в прошлом».

Воспоминания были легко задавлены небольшим усилием.

– Привет, Анна, – Тот же голос – немного хрипловатый, с сухой усмешкой в конце фразы. – Рад видеть. Точнее… – он неловко развёл руками. – Ты понимаешь.

– Здравствуй, Райан, – я позволила себе ободряюще улыбнуться. – Мы хоть раз виделись без печального повода? Давно вернулся в Питтсбург?

– Не очень, полгода как.

Он мельком улыбнулся в ответ. Неловкость повисла между нами, как нитка, которую никто не решался перерезать.

– Пойдём, – наконец кивнул он. – Билл хочет, чтобы ты сначала послушала, а потом уже… – он неопределённо повёл рукой.

Что будет потом осталось загадкой, спрашивать я не стала.

Мы прошли по длинному коридору, выкрашенному в унылый бледно—жёлтый цвет. Краска в углах местами облупилась, местами пошла пузырями, которые очень хотелось ткнуть ногтем.

На стене висела доска объявлений: потерянные собаки, профсоюзные собрания, карикатуры с подписями. Отдельный стенд был посвящён «Рождественским чудесам»: полицейские в домашних интерьерах, дети, пластмассовые ёлки.

Мой взгляд зацепился за один снимок: мужчина в форме поднимает на руках девочку лет пяти. Девочка сияет, у мужчины мягкая, усталая улыбка. Подпись: «Папа – наш герой».

Стенд казался попыткой убедить самих себя, что это – обычная работа. Обычная жизнь.

Райан остановился перед дверью с табличкой «Комната для допросов 2». Открыл её и пропустил меня вперёд.

Комната была стандартной до предсказуемости. Стол. Три стула. Зеркало во всю стену – всем известное окно в комнату для наблюдения. Кондиционер гудел так громко, словно пытался заглушить мысли.

У стены стоял мужчина лет шестидесяти. Плотный, широкоплечий, с коротко остриженными седыми волосами. Крупные, загорелые руки – не офисные. С таким телосложением он мог бы быть фермером или хозяином мастерской.

Билл Милиган. Начальник отдела расследований. Человек, который уже лет двадцать собирается на пенсию.

– Доктор Митчелл, – кивнул он. – Спасибо, что приехала так быстро.

Я не дала себе времени на любезности.

Слова выстрелили быстрее, чем я успела их упаковать в аккуратную профессиональную форму: – Как вы можете быть «не уверены», касается ли это моей семьи или нет? Что происходит? Что – то с Еленой?

Билл слегка приподнял ладонь – жест человека, который привык усмирять разъярённых свидетелей, пьяных соседей, слишком эмоциональных матерей убитых детей.

– Понимаю твое беспокойство, – сказал он сухо. – Но прошу, присядь. Есть протокол.

Я села. Стул был жёсткий, неровный, левая ножка – чуть ниже остальных и стул ощутимо вело. Я почувствовала, как мой внутренний контрол—фрик отметил это как угрозу устойчивости, и тут же отдала себе мысленный приказ: сядь и не передвигай его триста раз.

На столе лежала тонкая папка, пара фотографий, перевёрнутых картинкой вниз, на белой стороне что—то написано, но подчерк был очень неразборчивым.

Райан сел напротив, Билл – чуть в стороне, ближе к зеркалу. Он придвинул фотографии ко мне.

В такие моменты мозг превращается в неадекватного художника: поспешно рисующего самые ужасные варианты того, что ты сейчас увидишь. Один за другим. Каждый кажется вероятнее предыдущего.

И всё равно реальность оказывается другой.

Первая фотография была цветной. Но цвета на ней выглядели ненастоящими.

Серое, свинцовое небо. Бетонные блоки заброшенной стройки, ржавая арматура, торчащая как сломанные кости. Грязная земля, смесь песка и мусора: осколки кирпича, полиэтилен, одинокий ботинок.

Посреди – тёмное пятно тела.

– Убитого на фото зовут Марк Лоуренс, – сказал Билл. Голос стал официальным, как для рапорта. – Архитектор. Тридцать семь лет.

Марк.

Имя болезненно ударило по ушам. Сразу за ним всплыл образ сестры. Елена. Её голос по телефону, натянутая бодрость – слишком ровное «правда всё нормально».

С дрожью, я перевернула следующую фотографию.

Тело лежало на спине.

Руки раскинуты в стороны, несимметрично, будто их сильно дёрнули, а потом бросили. Явно его сюда тащили. Одежда разодрана, ткань разошлась зубцами; рубашка тёмная от крови, местами почти чёрная. На груди – десятки ран, сгрудившихся в кашу. Некоторые – колотые, некоторые – рваные. Не точные хирургические, а яростные, хаотичные.

Лицо.

Или то, что от него осталось.

Кожа на черепе была обожжена неравномерно. Какие—то участки – гладкие, блестящие, словно покрытые лаком, другие – серо—чёрные, с пузырями. Нос почти отсутствовал, губы слиплись в странную линию. Но даже обгоревшее, это лицо было мне знакомо.

Крупный план.

На лбу, по центру чёрной, обугленной кожи, алым, слишком ярким, слишком «живым» на этом фоне, были выведены три цифры и двоеточие.

2:16.

Помада. Она ложилась неровно, полосами, но цвет был безупречен. Холодный, плотный красный, без малинового и оранжевого подтона. Я узнала оттенок раньше, чем осознала, ЧТО именно узнаю.

"Russian Red".

Самый продаваемый оттенок девяностых. По заверениям рекламы – «подходящий всем женщинам».

Похожую носила мама.

– Причина смерти? – спросила я. Голос звучал чужим, слишком ровным: будто был заранее записанным.

– Удушение, – ответил Райан. – Ножевые – уже после. Посмертные.

Моё тело отреагировало раньше, чем голова. В груди сжалось, дыхание стало неглубоким. В пальцах появилось лёгкое покалывание, как будто вся кровь прилила к кружащейся голове. Я натянула рукава ещё сильнее, до костяшек.

– Ладони, – прозвучало едва слышно, я продублировала фразу жестом и указала на фото. – Символика. «Руки, пролившие кровь» или «руки, что грешили» – смотря в какой книге искать описание.

Билл указал пальцем на другую фотографию – его ноготь был коротко острижен, на боку пластырь – тонкая полоска.

– Это не все, – сказал он. – Смотри.

Эта фотография была почти такой же, как предыдущая, только кадр был обрезан: лоб Марка занимал весь снимок, кожа – матовая, треснувшая. Красные цифры выглядели ещё ярче.

2:16.

Память иногда работает быстрее сознания.

– Я думаю. Матфей, – произнесла я. – Вторая глава, шестнадцатый стих. Подходит по смыслу.