Прохожая

– Ты… – начала Марина.

– Мне нужно восстановиться, а для этого я должен вернуться домой. Кое-кто мне задолжал.

Она сжала его пальцы, почувствовала давно позабытое тепло.

– Ты можешь поехать со мной, – продолжил Охотник, – Я помогу.

– Не волнуйся за нас, – ответила Марина с улыбкой пододвинулась ближе, нежно поцеловала в его щетинистую щёку и прошептала: – Время покажет, а Судьба укажет. Так говорили в моём роду.

***

«Мне пришлось потратить немало времени, чтобы научиться писать левой рукой, есть, пить и владеть мечом. А учиться видеть мир наполовину тоже задача не из лёгких.

Но человек не был бы человеком, если б не умел адаптироваться. А это способствует выживанию даже в самых суровых условиях. Ни о каком оптимизме речи не идёт. Просто желание выжить и приспособиться. Если б не золотые руки Годо, то вовсе пришлось бы туго.

Марина…

В моей жизни встречались добрые люди, безусловно. Мне встречались люди, которые были искренне благодарны за мою работу. Были те, кто не оставил меня одного в пути. Но эта девушка…

Эта девушка – самый сильный человек. И самый настоящий».

***

Охотник довольно улыбался, глядя на свою новую «руку». Со стороны можно подумать, что это мастерски выполненная стальная перчатка. Не только кисть, но и пальцы двигались, как настоящие, но так могло показаться на первый взгляд. Работа, выполненная Годо, действительно искусная и, по его признанию, одна из самых детальных и сложнейших.

– Ты чёртов волшебник, Годо! – воскликнул он, – И на сколько поколений вперёд обойдётся стоимость новой руки?

Коренастый, длинноволосый и длиннобородый мужчина с прокоптившейся сединой, скрестив руки, спокойно ответил:

– На три, минимум.

Охотник подошёл к нему и протянул руку в протезе:

– По рукам!

Годо фыркнул и хлопнул ладонью по железяке. Охотник ехидно хихикнул.

– Покуда ты мне приносишь материалы для ковки, – не сбавлял градус серьёзности кузнец, – я тебя отсюда не выгоню.

– То есть, никогда?

– Не зазнавайся, мальчишка! – пригрозил Годо пальцем и ворчливо продолжил, – Ты бы лучше с мечом был аккуратнее! Разбрасываешься направо и налево!

– Не моя в том вина, – скривил губы Охотник.

– Неважно. Я тебе, конечно, сделал куда лучше и надёжнее, но твои тренировки и пробные вылазки… Машешь ты им, как ломом, налево и направо! Хочешь, чтобы он развалился в разгаре охоты? Не забывай, я клинок делал для двух рук. Сам ведь просил!

– Просил.

– Ну вот! Протез, конечно, с магнитом в кисти, чтобы тебе было проще, но ты же понимаешь, что уже не будешь таким прытким, как раньше.

– Знаю. Потому и попросил двуручный.

– Особый.

– Особый.

Охотник посмотрел на новый меч – клеймор, который «отдыхал» неподалёку от тренировочной площадки. Он был чуть больше ладони в ширину, а рукоять можно было взять в четыре руки друг за другом. Долы двумя параллельными полосами чуть облегчают вес, а баланс смещён к рукояти.

Годрик, глядя, как Охотник им размахивал, не переставал удивляться тому, как он вообще умудряется им что-то делать. Сам убийца чудовищ списывал на постоянные тренировки.

– Я тебе ещё кой-чего добавил.

Охотник вопросительно посмотрел на кузнеца. Тот указал головой влево, на верстак, где лежало редкое в использовании, но ценное по урону оружие – короткое двуствольное ружьё.

Охотник снова улыбнулся:

– И его починил?

Годо кивнул, затем добавил:

– Есть ещё кое-что. Это находится в протезе, но используй осторожно и при крайней необходимости! Эта штука одноразовая, а запасы так быстро не пополнишь.

Он подошёл к Охотнику, взял его правую «руку» и показал кольцо около локтевого сустава. Резко дёрнув за него, сверху протеза отстегнулась продолговатая крышка, обнажив небольшой ствол, похожий на пистолетный.

– Он пока не заряжен, – пояснил кузнец, – а вообще туда засыпается особая порошковая смесь. «Куриная слепота», горючий порошок, который при выстреле ослепляет врагов. Так что перед использованием закрой свой целый глаз.

Охотник осмотрел приспособление и спросил:

– А почему «Куриная слепота»?

– Испробовал на одной летающей курице. Куроли́ске.

– Шутку понял. Смешно!

***

Вечерело. Тучи вновь покрыли небо, готовясь к дождю. Охотник примерял ружьё, чтобы в будущем быстро и эффективно использовать, Годо же доедал остатки грибного супа. Сидя у окна за столом, он посмотрел в него и отложил ложку.

– К нам гости, – проговорил он.

Охотник посмотрел на Годрика, затем подошёл к окну. В темноте слабо заметная фигура на лошади неторопливо подъезжала к дому. Всадник будто бы неловко сидел, что-то бережно удерживая. Встав неподалёку, она осторожно спешилась и, шатаясь, начала подходить к дому.

Охотник побежал к дверям и открыл их.

– Марина!

Она, исхудавшая и бледная, держала в руках корзину, в которой лежала её маленькая дочка.

– Нет времени, друг мой, – тяжело дыша, проговорила она, – Я прошу тебя, умоляю! Для меня всё кончено, но спаси моего ребёнка!

Он подбежал к ней, хотел поддержать её, но она протянула корзину. Ребёнок в ней молчал, будто понимал: мамины объятия теперь яд. Охотник аккуратно её взял и хотел, было, подхватить Марину, но девушка отошла на несколько шагов.

– Нет!

Он замер. Тут же всё понял и попытался вздохнуть без дрожи.

– Скверна, – прошептал он.

Марина кивнула. Её глаза наполнились слезами, но иссиня-чёрные круги под глазами будто бы «поглотили» их.

– Спаси мою дочь. Скверна поглотила меня, но её не тронула. Я не хочу, чтобы она стала такой же!

– Я помогу…

Марина нежно улыбнулась. Её побелевшие губы чуть дрожали.

– Поможешь, милый друг. Поможешь. Но так, как я прошу. Меня не спасти, спаси дочь, убереги её от всякого зла. Придёт время, и ты расскажешь обо мне. Нареки её своей дочерью и воспитай так, чтобы она сохранила человечность.

Она протянула ему амулет с изображением пожирающего свой хвост змея и широкого креста внутри него.

– Это тебе поможет. Спасёт от Скверны её и тебя… Прошу, не приближайтесь к Скверне. Она убьёт вас…

Марина тяжело закашляла, будто бы что-то травило её изнутри.

– Марина!

Она выставила руку и отошла ещё дальше. Вытерев рукавом почерневшую кровь, она проговорила:

– Всё кончено. Для меня. Но не для неё. Прощай, милый друг! Прости. И благодарю тебя! Прощай.

Она приложила пальцы к губам, поцеловала их и выставила их перед собой, «посылая» поцелуй Охотнику, забралась на лошадь и ускакала галопом.

Охотник хотел многое сказать Марине. И сделать.

Вернувшись в дом, он встретился с проницательным взглядом голубых глаз Годрика. Он спросил:

– Это та, о которой ты говорил?

Охотник не сразу ответил, почти шёпотом:

– Да. Та, что спасла мне жизнь. Но не сберегла свою.

Он посмотрел на корзину, из которой на его глядели маленькие чёрные глазки на черноволосом круглом личике. Девочка посмотрела на своего нового опекуна, затем глазками начала искать маму, потом зажмурилась и захныкала в унисон ноющей боли в его груди.

Повесив корзину на протез, он левой рукой аккуратно погладил её по головке и вытер слёзы.

– Ну, здравствуй, дитя-неожиданность.

Он посмотрел на Годо.

– Нужно избавиться от этой Скверны. Но пока, – он вновь посмотрел на ребёнка, – исполню обещание. Мой долг ещё не оплачен.

Именно так Прохожая обрела отца.

Акт I. "На пороге". Глава 03

Воздух внезапно сгустился, наполнившись едкой гарью – этот запах вырвал Прохожую из исследовательского транса. Крики чаек, неестественно громкие в мёртвой тишине, указали направление. Узкие улочки, пропитанные запахом морской соли и гниющей древесины, внезапно расступились, открыв вид на арку – последний рубеж между городом и тем, что когда-то было его гордостью.

Туман лежал плотным саваном, стирая границы между небом и морем, превращая мир в гнилую, дышащую серую массу. Прохожая замерла, чувствуя, как холодная липкая влага оседает на её коже. Лишь боковым зрением она различала следы катастрофы – баррикады, застывшие в неестественных позах, как скелеты чудовищ, обугленные рёбра корабельных остовов, торчащие из тёмной воды.

И кострища. Десятки чёрных курганов, усеявших причал. Они пульсировали. Нет, пламени не было. Лишь слабый жар, струившийся над пеплом, да тот ужасный запах, становившийся гуще с каждым шагом. Сначала просто гарь – резкая, знакомая, но которую хочется забыть. Потом – сладковатая, липкая волна, от которой забило нос и свело челюсти. Подгоревший жир, смешанный с чем-то гнилостным, чем-то… человеческим.

Нога наступила на что-то хрупкое. Хруст. Она посмотрела вниз – обугленная кость, тонкая, почти изящная. Рядом – другие. И зубы. Мелкие, ровные, с копчёной желтизной на фоне чёрного пепла.

Желудок сжался, горло перехватило. Она отпрянула, но запах уже въелся в одежду, в волосы, в кожу.

– Черт! – вырвалось хрипло.

Прохожая резко отвернулась, пытаясь поймать глоток морского воздуха, но даже ветер здесь был мёртвым, застоявшимся. Где-то в глубине сознания шевельнулось понимание – это не просто разрушенный город. Это поле битвы.

Амулет снова задрожал. Она сжала его в кулак и почувствовала, как тревожная вибрация сводила кисть. Снова тот гул, что был на замёрзшем корабле. Прохожая придавила пальцами виски. Она слышала в нём шёпот сотен голосов, слившихся в какофонию ужаса и отчаяния.

– Хватит! – рявкнула она и резко выпустила руку от амулета. Искренняя злость, накопленная в пути.

Гул исчез, но не чувство давления извне. Прохожей показалось, что туман с моря резко накрыл и порт. Также она заметила чьё-то присутствие. Рука уже вцепилась в рукоять. Взгляд направлен влево. Слух мониторит всё вокруг.

Небольшой силуэт в десятках шагов неторопливо направлялся к ней. Что-то низкого роста. Наконец, туман рассеял перед девушкой взор. На неё так же хищно смотрели две мёртвые белены на облезлой, прогнившей собачьей морде. Взгляд ничего не выражал.

Обоих разделяло больше десяти шагов. Оба смотрели друг на друга, будто бы пытаясь понять, кто из них охотник, а кто – добыча. Наконец, собака решилась с ролью – она оскалилась и тихо, но очень злобно зарычала. Собачий рык дополняло что-то неестественно булькающее, словно в горле была густая жидкость.

Прохожая сжала ножны левой рукой, а правой еле заметно начала вынимать меч.

«Если драки не избежать, – процитировала она мысленно очередной отцовский урок, – то бей первым!»

Стрелой она рванула к собаке, вынимая меч. Псина не стала медлить и сделала два неестественно больших прыжка к своей жертве.

Взмах.

Псина взвизгнула и кубарем рухнула мимо Прохожей. Охотница обернулась. Собака царапала плитку в конвульсиях, рана между шеей и лопаткой не кровоточила – из неё сочилась чёрная слизь, пахнущая, как пепел костров. Однако она вцепилась в одну из плиток, дёргано встала и, шатаясь, обнажила свои клыки перед соперницей.

«Зараза!»

Она выставила меч острием вперёд. Собака сделала несколько шагов и… упала на бок. Снова стало тихо. Прохожая медленно опустила меч и так же выдохнула.

Вой. Резкий, как скрежет стали по кости – и сразу троекратный лай. Прохожая развернулась на каблуках, меч уже наготове. Из тумана выступили три тени: две метнулись в стороны, третья, матёрый кобель с клочьями шкуры, замер, обнажая клыки в чёрной пасти.

– Твою мать!

Все трое единовременно рванули к ней. Прохожая бросилась зигзагом между кострищ и баррикад, чувствуя, как меховая куртка и наплечная сумка мешают движению. Она попыталась сбросить мешок, но туго затянутая лямка застряла за рукав.

– Да сука!

Первый пёс прыгнул. Клыки впились в сумку, удар сбил её с ног. Она рухнула на спину, но тело действовало само – меч уже вонзился в горло твари. Тёплая жижа брызнула на подбородок.

Не успела подняться, как самый крупный врезался в грудь. Гниющая туша придавила её, зубы клацали по лезвию у самого лица. Страх сжал сердце, но ярость пересилила – она прорычала сквозь стиснутые зубы:

– Да уйди ты, блядь!

Удар коленом в живот, резкий перекат – и вот она уже сверху. Выдернув меч, Прохожая нанесла несколько ударов по телу, но не успела добить.

Справа – шорох когтей по плитке. Она кувыркнулась вбок, едва избежав атаки. Оставшаяся псина не стала прыгать, а кинулась в ноги. Прохожая отпрыгнула в сторону, сделав взмах мечом, но промахнулась.

Тварь остановилась, залаяла, разбрызгивая почерневшие слюни. Крупная недобитая особь поднялась и присоединилась к ней. Обе собаки теперь прижимали Прохожую к стене арки. Она не понимала, кто нападёт первым – или они атакуют вместе?

В голове всплыли слова отца: «Чудовища такие же животные, как волки, дикие кошки. Заставь их бояться!»

Она медленно выпрямилась во весь рост. Всё внутри горело от ярости, но руки оставались холодными, как сталь в её пальцах. Меч начал мерцающую игру перед мордами псов – не для удара, а для устрашения. Ослепляющие восьмёрки, блики на лезвии в тусклом свете.

Псы замерли, лишь изредка дёргаясь в надежде напасть. Каждое её движение напоминало ритуальный танец – плавные шаги, точные взмахи. Её глаза переключались между собаками, лицо исказилось в оскале. Она глухо зарычала.

«Поехали!» – пронеслось в мыслях.

Ярость и расчёт слились воедино. Левой рукой – молниеносный бросок. Фонарь врезался в морду правой псины, масло брызнуло в глаза. Визг. Не теряя темпа, Прохожая рванула вперёд – один рубящий удар по шее.

Теперь только последний пёс. Он отскочил, зарычал. Один на один.

Собака не выдержала – прыгнула. Прохожая уклонилась, и меч вспорол брюхо снизу вверх. Чёрные кишки хлюпнули на плитку. Без паузы – шаг вперёд, удар с криком в основание черепа.

Хруст.

Обезглавленная тварь рухнула. Морда с высунутым гнилым языком беспомощно лежала в стороне, а тело ещё дёргалось, будто пыталось убежать. Но уже поздно – собака освободилась от Скверны.

Прохожая стояла, тяжело дыша. Руки дрожали, едва удерживая меч. Голова раскалывалась от адреналинового отката. Вкупе с вонью гари и разложения, её чуть не вырвало, но она сжала зубы.

Она подбежала к морю – единственному месту, которое, казалось, Скверна не тронула. Глубокий вдох. Выдох. Крики чаек напомнили: мир ещё жив, рано сходить с ума.

«Охренеть можно! Всего лишь собаки! – она посмотрела на их тела, – ладно, Осквернённые собаки. Ну, а ты сама? Что на тебя нашло? Что за зверь в тебе проснулся?»

Лезвие меча блестело чёрным – кровь Скверны не высыхала, будто живая.

«В таком темпе я буду не лучше них. А это были лишь собаки».

Прохожая осмотрелась и нашла свою сумку. Подошла к ней и взяла, чтобы осмотреть. Клыки не смогли пробить плотную кожу – пострадала только вшитая поверх неё оленья шкура. Девушка усмехнулась, достала оттуда кусок тряпицы, оттёрла сначала сумку, потом лезвие и выкинула тряпицу на кострище. Но она не загорелась, а лениво корчилась, как та обезглавленная псина.

Затем девушка стянула с себя мокрый от пота шарф и убрала в сумку. Прежде, чем закинуть на спину, она задумалась. Сунула руку, чтобы зарядить…но передумала.

– Позже. Только в крайнем случае.

Пальцы сами затянули узел на сумке – привычное движение, отточенное сотнями переходов. Встала, поправив меч на поясе.

– Надо найти укрытие, – прошептала Прохожая, нежно поглаживая большим пальцем пожирающего свой хвост змея. Он слабо и редко пульсировал.

Она не успела обратить внимание на то, что туман перед ней рассеялся, словно позволив Прохожей пройти дальше.

Она посмотрела на собачьи туши, затем на кострища.

Надев перчатки, она перетащила тела на ближайший «могильник», заложила досками и щепками от валявшихся баррикад и подожгла при помощи пустых листов своего дневника и огнива.

Огонь неторопливо разгорался, принимая в себя столь поганую «пищу». Прохожая, удостоверившись, что пламя доделает свою работу, поспешила удалиться в поисках крыши над головой. Она не стала оборачиваться, когда зашипели в огне собачьи туши – не впервой.

Миновав центральную пристань, Прохожая попала в доки. Растянутые, как шкуры, сети, небрежно поставленные бочки, огрызки баррикад. Её взгляд остановился на куче мешков, пара из которых была раскрыта и явила ей чёрный порошок с явным серно-металлическим запахом. Прохожая стремительно подошла к нему, принюхалась, провела пальцами по содержимому и довольно ухмыльнулась.

Огненный порошок – одно из главных открытий алхимиков двухсотлетней давности.

«Значит, тут они оборонялись от осквернённых, – подумала Прохожая.

Она взяла горстку и растёрла пальцами.

«Сырой. Из-за влаги… Думаю, поправимо!»

Охотница достала из сумки мешочек и наполнила порошком.

«Если его здесь так много, значит, в городе было полно ружей и пушек».

Она посмотрела вдаль и увидела крепостные стены с башнями. Кивнула, верно предположив.

«Да, для папы и Годо такая находка стала бы настоящим сокровищем! – подумала девушка и улыбнулась.

В голове всплыли обрывки, как Охотник чистил своё ружьё; Годо ворчливо возился с ним, когда после очередной охоты что-то выходило из строя (например, «случайное» использование рукояти в качестве дубины); как она маленькой взяла его в руки и попыталась удержать – не сравниться с двуручником, но тоже увесисто.

Прохожая посмотрела вдаль и увидела, что дальнейший путь перекрыт множественными баррикадами – не пройти. Она вернулась обратно, к центральной пристани, и только там заметила, что путь внутрь города тоже перекрыт, но железными воротами с подъёмником. Осталось только понять, как добраться до него.

Она прекрасно понимала, что как только найдёт выход, то откроет путь к истинному ужасу. Она это чувствовала, но не видела иного выхода. Все остальные пути перекрыты. Вероятно, порт был одним из последних оплотов обороны против Скверны.

Что-то в груди сжало и перекрыло дыхание. Её взгляд столкнулся с одним и кострищ с кучей истлевших костей с прилипшей тканью. Она услышала, как будто изнутри, крики сгоравших заживо жителей, умолявших пощадить.

Она их видела.

Связанными забрасывали вместе с трупами. Посыпали огненным порошком, облили маслом. Искра. Стена пламени окутала тела. Крики и вопли мужчин, женщин, детей. Младенец с уже обуглившейся нежной кожей в сгоревших материнских руках. Сама же мать бездыханно сгорала, белки глаз расплавились и стекали на дитя.

Прохожая оцепенела, слёзы градом бежали по щеке, воздух спёрт. Она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

«Нет, только не сейчас! – промелькнуло в голове, – Нет, нет…»

– Нет, нет, нет, пожалуйста! – проскрипела она, зажмурилась и схватилась за голову. Затем сжала в обе руки амулет, упала на колени и приложила ко лбу.

– Заклинаю вас! – дрожащим шёпотом читала охотничье заклинание Прохожая, – «Ты невидим, невесом. Голоса поют. Правда это – только сон… Но во сне растут. Может быть, всё может быть, много лет пройдёт – сможешь ты повторить свой ночной полёт. Над землёю пролетишь выше крыш и крон… А пока ты спи, малыш, и смотри свой сон»[1].

Амулет задрожал, и сквозь пальцы стало виднеться ярко-голубое свечение. Прохожая даже услышала звон, будто металлической палочкой водили по краю медной чашки – монотонный и успокаивающий.

Вместе с этим она услышала, как крики стихали, перекрывая всё то время неестественное глухое шипение, которое тоже отступило вслед за воплями.

Охотница открыла влажные глаза. Вдох. Медленный выдох. Руки дрожали, но отпуская амулет, размякли, обессилели, как после часовой выгрузки мешком с камнями.

Сквозь зубы она прошептала:

– Сучья Скверна… – и показала вдаль средний палец.

Вытерев слёзы, она встала и отошла как можно дальше от проклятых кострищ.

Она ворчала в мыслях:

«Надо же было уродиться такой! Собственную боль не всякий стерпит, а проживать страдания каждой несчастной души…невыносимо. Мама, за что ты так?..»

Прохожая скрестила руки и посмотрела на закрытые ворота башни. Затем перевела взгляд наверх. Она искала возможность забраться, чтобы найти подъёмный рычаг – он наверняка там. На башню никак не забраться. Справа стена. Слева тоже, но из-за стычки с псами Прохожая не исследовала ту область. Она направилась туда.

Баррикадный забор не дал ей заметить проход в стрелковую башню, которая должна вывести её наверх. Прохожая поднялась по винтообразной лестнице, заранее обнажив «Лунный след».

Из-за однотонного серого кирпича подъём казался бесконечным и буквально головокружительным. Наконец она вышла в свет. Её встретили разбросанными почерневшие и иссохшие тела солдат. Труп слева устало сидел, склонив голову вбок. Прохожая села на корточки напротив него.

Помятая, покрытая ржавым налётом, кираса поверх длинного гамбезона, такого же качества наплечники; шлем с широкими и чуть опущенными книзу полями закрывали наполовину мертвецкое лицо с выклеванными падальщиками губами. Рядом с ним так же обречённо лежала алебарда.

Посмотрев снова на кирасу, Прохожая озвучила мысли:

– Хорошо по тебе приложились. Булава? Или молот?

Она обернулась, чтобы взглядом оценить остальные трупы. Пройдя мимо каждого, девушка поняла, что эти солдаты поубивали друг друга. И она не исключала того, что они же и были причастны к массовым сожжениям гражданских на пристани.

«Это безумие, – подумала Прохожая, – интересно, они выполняли волю Скверны или чей-то приказ? Впрочем, одно другого может и не исключать…»

Она посмотрела на пристань и увидела на площадке огромную надпись чёрной краской, направленную к морю. Буквы были до боли знакомыми.

«HER ÆN DÓR!»

Язык был похож на тот, что встретился Прохожей в дневнике шкипера Орбана, но там он казался куда древнее этой надписи. Она задумчиво начала гладить шрам на щеке.

«Дневник…»

Она сняла сумку и вытащила оттуда дневники шкипера и отца. Прохожая снова прочла безумные строки Орбана.

«хлюд ордлаус хвина нэр миркрид глейпир вейд эк ав даудр велли не ор стярнум хват сат ром хьяртблодсинс ром»

«Лифэфтирдауданлифэфтирдауданлифэфтирдауданэрэйги…

ЭР ЭЙГИ эйги эйги»

Прохожая начала рассуждать:

«Он писал одновременно в сознании и без. Писал так, чтобы он понимал, что пишет. Транслитерация. Вряд ли понимал смысл слов… Либо что-то ему шептало, надиктовывало. И шкипер покорно выполнял. Осквернённые часто повторяют некоторые фразы, как молитву. Самой доводилось видеть. Папа тоже об этом говорил и писал».

Она раскрыла дневник Охотника и пролистала до нужной записи:

«Тех, кто подвергся проклятию Скверны, я называю „осквернёнными“. Просто и логично».

«То, но не то…»

«Скольких бы осквернённых не встречал, независимо от состояния, у них всегда есть общие черты:

– чёрная, густая, как слизь, кровь;

– мертвецкая бледнота кожи (сквозь неё можно увидеть почерневшие вены);

– часто повторяют некоторые фразы. Когда на Едином, когда на каком-то другом. Похожим на язык островитян из Виола́нского архипелага, но будто бы древнее…»

«Виоланские острова?..» – раскрыла глаза Прохожая.

Она встала и посмотрела на туманное море, затем окинула взглядом всё, что видела с высоты башни. Окрестности города, множество домов. А за горами, откуда она пришла, торчали бледно-серые остроконечные крыши некоего замка.

Она ещё раз повторила, но уже вслух:

– Виоланский архипелаг… Я слишком далеко от дома. За континентом.

Акт I. "На пороге". Глава 04

Засохший от крови и застоявшийся от времени рычаг лебёдки, сопротивляясь, поддался под весом Прохожей и позволил открыть ворота. Каждый оборот давался с усилием – цепь то и дело заедала в рассохшихся пазах, заставляя её то отступать, то снова бросаться на штурм механизма. В воздухе стоял запах металлической стружки и старой смазки, превратившейся в липкую чёрную пасту.

Железный решет со скрежетом неторопливо поднимался после многолетнего застоя. Каждый оборот вытягивал из охотницы стон: мышцы горели, а цепь, покрытая бороздами от бесчисленных подъёмов, скрежетала в желобе, будто точильный камень. В последний момент стопорная собачка едва не подвела – ржавая пружина почти не держала. Она успела подпереть механизм коленом, прежде чем тот разомкнулся бы с убийственным треском.