Прохожая

Воспоминания подарили немного тепла в душе, но не в теле.

– Жаль, костёр не развести, – Прохожая озвучила свои мысли, затем посмотрела на бушевавший из-за метели шторм на море, и сказала самой себе – Надо идти. Перед смертью не надышишься!

Её путь и вправду граничил между двумя «мирами»: беспощадной снежной пустыней с еле видневшимися горами и хвойными деревьями, что вот-вот бы оторвались с корнями, и леденящим побережьем, на котором снега было куда меньше, чем наверху, однако ледники и влажность от морской воды служили точильным камнем для ветра. Он более точечно и словно насквозь наносил свои колющие удары по Прохожей. В какой-то момент она не понимала, зачем идёт к кораблю. Найдёт ли она его? Может быть, все те несчастные погибли не от проклятия, а от чудовищного холода? Может, они просто не дошли, а замёрзли по пути?

«Вот я и стала истинной охотницей! – очередные мысли поглотили её, отчего даже усмехнулась, – Иду туда, не знаю, куда, и зачем. Иду к призрачной цели, даже не представляя, что меня ждёт. Зачем? Я оставила их дома, солгала в очередной раз о том, что скоро вернусь, как и всякий раз, когда выхожу на охоту. Каждый раз не знаю, вернусь ли обратно. И дети тоже это понимают. В этот раз я просто их бросила…

И я просто продолжаю войну с гигантской волной, каждый раз думая о том, накроет ли она меня. И каждый раз я справлялась, с трудом или без, но справлялась. Я долго не понимала, насколько всеобъемлюща Скверна. Теперь я понимаю папу».

***

Ветер внезапно стих, и мгла рассеялась, сменившись морозным туманом. Перед Прохожей простирался серый берег, камни которого были покрыты инеем, а воды моря плавно их омывали, показывая, что оно ещё не мертво. Чуть дальше, на его поверхности, расстелилось поле из ледников. А ещё дальше трупом прислонился к айсбергу корабль.

Прохожая не отрывала взгляда от своей цели, которую разделяло несколько сотен метров. Она стянула шарф с лица и попыталась глубоко вздохнуть, но морозный воздух крепко вцепился в лёгкие и словно сжал их в свой кулак, из-за чего она резко выдохнула и закашляла. Когда охотница перевела дыхание, она сделала несколько шагов и вновь остановилась. Она слышала ветер – более спокойный, нежели та звериная метель. Однако она чувствовала, как мороз покусывал ей щёки, но ни единого дуновения.

«Интересно», – подумала она и, не спеша, направилась к ледникам и кораблю.

По пути она слышала тишину. Помимо звука ветра на неё давило что-то другое, что-то неестественное, будто бы доносимое из глубин то ли моря, то ли дна, каким бы глубоким оно ни было. Привыкшая к разным причудам и необъяснимым явлениям, казалось бы, в своей работе, это чувство она смогла описать в своей голове лишь так: незримая и неосязаемая тревога.

Она нашла место, где могла без особого труда прыгнуть к ближайшему ледяному пласту на поверхности воды, и аккуратно подобраться к судну. С каждым шагом девушка могла отчётливее его разглядеть. Прохожей было сложно определить, как давно корабль потерпел крушение, но простоял он на льду достаточно долго. Он буквально стал обледеневшим памятником, а вся древесина была лишь напоминанием о том, что когда-то его гордо и торжественно спускали на воду. Очевиден ещё тот факт, что в краю, откуда он неудачно причалил, судоходство было хорошо развито. Корабль был самым обычным, но образцовым из всех торговых суден, что она встречала в жизни.

Нос наверняка был разбит льдиной, которая позже «вросла» в него, однако сквозь лёд можно было разглядеть женскую фигуру, с надеждой смотревшей вдаль. Но сейчас охотница видела в её лице не надежду на тёплую пристань, а застывший во льдах испуг и неприятие собственной погибели.

Изорванные в клочья серые паруса из-за инея окрасились в серебристый цвет и висели, как небрежно срезанная скальпелем кожа. Фок-мачта, по предположению Прохожей, из-за удара об лёд переломилась в основании и упала на нос корабля, в то время как грот и бизань-мачты стойко держали свои позиции.

Остальное охотница смогла разглядеть позже, когда так же осторожно подошла к борту, держась левой рукой за ножны меча. Подняться на борт было не просто, но возможно – выступы на льдине послужили ей лестницей, а один из наиболее продолговатых позволил встать в полный рост, оказавшись в паре метров над палубой, а затем осторожно спрыгнуть на неё.

Несмотря на свой лёгкий вес, Прохожей показалось, что вот-вот древесина проломилась бы от тяжёлого приземления. По крайней мере, глухой грохот от её сапог с последующим скрипом досок дал повод усомниться в прочности палубы. Девушка невольно чертыхнулась и чуть не скатилась из-за скользкой изморози и наклона самого корабля к леднику. Удостоверившись в безопасности приземления, она встала в полный рост и снова начала осмотр.

Картина не изменилась – корабль был таким же безжизненным, но главным экспонатом в ледяной галерее. Охотнице казалось, что весь мир вокруг неё замер в некоем ожидании. Поняв, что на поверхности ловить нечего, она направилась к каюте капитана, но дверь была заперта и просто так не выломаешь. Выругавшись шёпотом, она начала искать другие пути для исследования судна. Посмотрев на грот-мачту, она обратила внимание, что перед ним, словно коврик на пороге, «расстелилась» крышка от грузового люка. Она подошла к нему, взялась рукой за дверное кольцо и дёрнула вверх.

– Поддаётся, – подытожила очевидное Прохожая и потянула сильнее.

Крышка со скрипом раскрылась и рассыпала изморозь с её краёв. Охотница присела и оценила взглядом грядущий спуск в тёмную неизвестность. Она прислушалась – тот таинственный гул стал будто бы сильнее, но так же, как и раньше, воспринимался из недр и одновременно изнутри самой Прохожей. Также она почувствовала, что её амулет тоже начал слабо вибрировать в унисон. Тогда она окончательно убедилась в том, что в корабле есть Скверна.

Прохожая осторожно ступила ногой на лестницу, надавила, убедилась, что она прочная и неторопливо спустилась вниз. Она оказалась на нижней палубе, где когда-то располагался основная часть экипажа. Девушка отцепила от поясного ремня свой переносной фонарь с промасленным фитилём и зажгла при помощи огнива.

Слабый свет дал для неё ответ на возникший ещё снаружи вопрос, куда подевались люди. Практически повсюду лежали замёрзшие и иссохшие трупы, источавшие вонь, которую ни с чем не спутаешь. В её голове тут же мимолётом пролетели воспоминания о первых походах в залы мёртвых, где бальзамировали и готовили к погребению тела умерших.

Прохожая осматривала практически каждого мертвеца. Кто-то лежал на спальных местах, где-то группой вмёрзли в углы каюты, а в отдельных отсеках вовсе лежали замотанными в саваны – очевидно самые первые умершие. А у некоторых они были то ли изорваны, то ли разрезаны.

«Судя по позам, – подумала она, – они замёрзли. Странно, но я не вижу ни одного свежего тела. Здесь только моряки. Впрочем, я ещё не спускалась в грузовой отсек».

Гул стал ещё сильнее. Она зажмурилась и тряхнула головой. Проходя мимо очередного тела, неподалёку от спуска в грузовой отсек, она заметила в руке одного из них что-то похожее на дневник. Она присела к нему, осмотрела и аккуратно оторвала от руки.

Да, это был дневник. Прохожая открыла первую страницу.

«Вильгельм О́рбан, шкипер торгового корабля „Бегущий“.

«Написано на Едином языке. Предусмотрительно», – отметила Прохожая и продолжила чтение.

Журнал описывал события семилетней давности. Девушка пыталась найти в тексте детали, которые смогли бы навести на причины крушения. Первые несколько страниц посвящены тому, что кораблю «Бегущий» предстоял очень долгий путь от материка Эльда́рии до материка Кса́р, в один из торговых портов солнечного Халика́фа. Они везли, в основном, льняные и шерстяные ткани и серебро для чеканки монет и изготовления драгоценностей. Дневник больше походил на судовой журнал, по мнению охотницы, до тех пор, пока она не обратила внимание на одной из страниц слова «нечто странное». Она быстро вернулась глазами в начало этой записи и начала читать.

«17 сентября 1365 года Новой Эры.

Мы заметили неподалёку разбитый корабль. Паруса его были подняты и, если бы не столбы дыма, то могло показаться, что он просто дрейфовал. Капитан отдал приказ подойти к судну и проверить наличие выживших.Когда мы оказались рядом, я не мог поверить глазам. Я был уверен, что корабль был атакован пиратами – на палубе было множество трупов. Я хотел присоединиться к экипажу, но капитан не разрешил, ссылаясь на мой небоевой опыт. Обидно, но справедливо. Тем не менее, я не сводил глаз с судна, наблюдая за тем, как команда осматривала корабль и пыталась понять, что за ужас там произошёл. Пираты совсем осмелели, раз решили зайти так далеко. А я был уверен в том, что это их рук дело.

Позже я увидел, как наш боцман Герман выбежал из грузового отсека и прокричал капитану Ке́ргину, что они нашли нечто странное – какой-то каменный монолит. Капитан спросил, есть ли выжившие, на что боцман ответил отрицательно. Затем Кергин решил сам отправиться на борт корабля и всё осмотреть.

Матросы вместе с Германом вытащили монолит и погрузили на наш корабль. С виду он был ничем не примечателен, чем и привлекал к себе внимание. Небольшая колонна, примерно с человеческий рост, в его центре высечен ромб с шаром внутри. Капитан приказал спустить в грузовой отсек, где было свободнее. Я чувствовал, что в нём есть какая-то интересная загадка.

А тех бедняг мы сложили на верхней палубе и сожгли вместе с кораблём с почестями. Нам так и не удалось выяснить, откуда они, и почему напавшие пираты не забрали тот монолит. Лично я думаю, что он просто оказался им не интересен, в отличие от драгоценностей и оружия, которого мы не обнаружили на судне».

«18 сентября 1365 года Новой Эры.

Вся команда была озабочена находкой. Кергин позволил мне изучить монолит. Осмотрев его детально, я предположил, что он имеет религиозное значение. Может быть, древний идол, или часть некой конструкции для проведения обрядов. Вопрос был только в том, с какой целью его вёз тот несчастный экипаж.

И что означает этот символ?»

Прохожая обратила внимание на рисунок под заметкой. Он соответствовал описанию шкипера Орбана: ромб, боковые части которого были вытянуты горизонтально, в центре него изображён круг. Внешне символ напоминал глаз. Она начала вспоминать рассказы отца, а также его записи о Скверне, но ни о чём подобном не могла вспомнить. Однако, охотница не делала поспешных выводов. Пока что.

«Символ в центре монолита обладал каким-то гипнотическим свойством. Я невольно хотел на него смотреть. Так примитивно, но так притягательно…

В какой-то момент мне показалось, что шар внутри этого ромба будто бы засветился красным. Я словно очнулся и присмотрелся. Больше ничего подобного не было, поэтому я счёл на усталость и излишнюю фантазию».

Мороз то и дело не давал девичьим пальцам спокойно держать дневник и перелистывать страницы, поэтому она с периодичностью меняла руки, грея их по очереди под курткой. Также она не забывала посматривать вокруг себя на всякий случай.

«21 сентября 1365 года Новой Эры.

Этот артефакт не прост, как кажется. С утра я слышал жалобы от нескольких матросов о беспокойном сне. Примечательно то, что некоторые слышали какой-то странный шум в ушах. Однако, это было не у всех. У меня так точно. Но когда я понял, что от бессонницы страдали те члены экипажа, чьи спальные места находились над монолитом, в нижней палубе, то меня охватило невероятное чувство вдохновения. Это самая настоящая магия! Прямо как в стародавние времена!

Однако капитан Кергин не придал значения жалобам матросов и приказал боцману присмотреть, чтобы никто из них не выпивал перед отбоем. Говорит, что излишний кутёж мешает крепкому и здоровому сну.

А ведь и правда. Парни прошлой ночью пропустили по несколько кружек эля. Досадно, а ведь интересная теория была, подумалось мне в ту минуту…»

«22 сентября 1365 года Новой Эры.

Возможно, я не ошибался. Герман строго наказал матросам не пить перед сном и лично наблюдал за тем, чтобы отбой прошёл «трезво», чем вызвал недовольство среди парней, хотя открытых возмущений не было. Тем не менее, следующим утром те же самые матросы снова пожаловались на шум в голове и бессонницу, а также на кошмары, либо просто неприятные сны. Что интересно, количество жаловавшихся стало больше. Боцман терпеливо слушал и молчал, в то время как капитан всё больше и больше нервничал, будто бы не хотел признавать очевидное – наша находка имеет к этому непосредственное отношение. И я это докажу! Я попробую заночевать рядом с ним, чтобы понять, верно ли моё предположение».

«1 октября 1365 г. Н.Э.

Наконец-то у меня появились силы писать… Это невероятно, но в то же время жутко! Ночью с 22-го на 23-е сентября я, казалось, был в обиталище самых потаённых кошмаров, что преследовали с самого детства. Всё, чего я так боялся, когда был маленьким мальчиком, решило объединиться против меня и устроить безжалостную атаку.

И это длилось…»

Прохожая обратила внимание, что почерк шкипера изменился, словно писали второпях и дрожащей рукой.

«До сих пор берёт оторопь. Я пошёл на большой риск, но то, что произошло со мной, убедило всех, что монолит обладает какой-то магической силой. Оказалось, я спал не одну ночь, а два дня. Никто не мог меня разбудить, и по словам нашего врача Хе́рмунда,я часто стонал и брыкался, будто бы в припадке. Как только меня нашли, капитан Кергин приказал перенести меня в лекарскую, где доктор практически не отходил от меня ни на шаг.

Я чувствую неловкость перед всей командой, но в то же время я благодарен доктору за оказанную им помощь. Тем не менее, я смог доказать свою правоту несмотря на то, что мой шаг оказался довольно беспечным.

А что касается моих снов… Я рассказал доктору всё, что помнил, но я даже переписывать не хочу сюда. Вдруг, они вернутся?..»

«2 октября 1365 г. Н.Э.

Эта штука не на шутку начинает нас пугать. Капитан приказал утопить монолит, но… он оказался неподъёмен! Сколько бы ни пыталась команда поднять его, всё было тщетно. И это ввело людей в ступор и непонимание. Ведь им же удалось перенести на наш корабль с того треклятого судна! Да, он был по-своему тяжёл, как любое каменное изделие, но теперь им казалось, что он стал частью «Бегущего».

А ещё оказалось, что красное свечение внутри ромба не было моей галлюцинацией, а правдой. С тех пор, как я заночевал рядом с ним, опять же по рассказам доктора Хермунда, монолит на следующий день давал слабый красный, свет, похожий на сигнал. И никто не мог определить, каким образом он это делает.

Если поначалу я радовался такой находке, учитывая, что прошло много столетий после Гибели Магии – наконец-то настоящий артефакт, принадлежавший буквально «старому» миру, когда волшебники и чародеи были столь же обыденны, как министры и писари! Но теперь я понимаю, что была и обратная сторона медали. Это что-то тёмное и зловещее. Люди на корабле стали другими. И я не только о состоянии страха.

Капитан Кергин… С того дня, как появился монолит, я не понимал его молчания и раздражённости, ведь раньше он таким не был. Я неоднократно был в плаваниях с ним, и даже в самых тяжёлых он был решителен, рассудителен и прагматичен. Но сейчас… Неужели монолит на него оказал сильнейшее влияние?

Пока я лежал в медицинском отсеке, я постоянно размышлял о возможной природе этого артефакта и о том, как и на кого именно он влиял. Проще было сказать, кто не подвергся его странным «чарам»:

– боцман Герман, несмотря на то, что он первым обнаружил его, до сих пор ничем не был обеспокоен.

– доктор Хермунд и это не удивительно. Медицинский отсек находится в отдалённости от расположения монолита.

– остальной экипаж, находящийся также вдали от артефакта (примерно 25 человек), однако с каждым днём «влияние» этой вещи как будто бы распространяется…

Капитан Кергин. Его каюта находится на верхней палубе в кормовой части…буквально над монолитом! И это при том, что сам монолит располагается в грузовом отсеке, в самом низу! Это логично! Но тогда почему он долгое время отрицал негативное влияние этой странной находки на людей? Либо, он не сразу понимал этого, либо его упрямое неверие в магию, либо какая-то особая форма отрицания. Такое отрицание, когда ты понимаешь, что происходит что-то ужасное, но ты не принимаешь эту новую реальность. В…»

Запись резко оборвалась. Прохожая перелистнула страницу и прочла:

«Герман исчез!

Мы начали его искать повсюду, смотрели за бортом, кто-то думал, что он упал в море, но это невозможно! Это самый опытный моряк, с самого начала плававший под командованием Кергина. Он мог оказаться за бортом лишь в случае самого смертоносного шторма, но вода спокойна.

Он просто исчез… Это монолит, я уверен.

Боги, этот гул невыносим!»

Прохожая понимала шкипера, так как она тоже почувствовала, что этот странный звук стал сильнее. Ей нетрудно было догадаться, что-то, что экипаж нашёл, находится здесь. Очевидно и то, что он стал их погибелью. Казалось бы, дальше читать смысла нет, но вдруг она найдёт ещё что-то. Поэтому решила, что нужно немного потерпеть.

«3 октября.

С той минуты, как исчез Герман, капитан не находил себе места. Это тяжёлая для него потеря.

Он приказал запереть дверь клетки, в которой находился монолит и строго приказал не приближаться к нему, чего бы это ни стоило.

На общем собрании Кергин объявил, что корабль причалит к ближайшему порту, а после найдёт способ избавиться от монолита, чтобы мы дальше продолжили наш путь. Вопросов никто не задавал, т. к. все понимали, что никто не знает ответа. Оставалось лишь ждать, надеяться и молиться. хлюд ордлаус хвина нэр миркрид"

Монотонный гул резко усилился и как будто бы сжал голову Прохожей, из-за чего она резко зажмурилась и выругалась. Её амулет задрожал так, что вот-вот выпрыгнул бы из-под одежды. Гул стих. Она осмотрелась вокруг. Тишина стала привычной, как в момент «встречи» с кораблём.

Она выдохнула, вытащила амулет и сжала в руке. На этот раз он был спокоен. На всякий случай охотница обнажила свой меч и положила рядом с собой, присела и вернулась к дневнику шкипера. Следующая надпись была исписана чем-то неестественным, но написанным буквами Единого языка:

«хлюд ордлаус хвина нэр миркрид глейпир вейд эк ав даудр велли не ор стярнум хват сат ром хьяртблодсинс ром»

Вся страница была исцарапана этими строками. Ровный, даже в волнительные для шкипера минуты, почерк сменился агонией. Строчки наезжали друг на друга, буквы то сжимались в угловатые символы, то расползались в нечитаемые каракули, словно кто-то водил его рукой. Местами лист был даже исцарапан пером, когда на нём закончились чернила. И лишь следующая страница дала понять, что Орбан «вернулся» в сознание.

«Безумие… Я не помню этого! Как я мог это написать? Я бы подумал, что это чья-то злая шутка, но ни чей почерк не похож на мой! Это был я…»

Прохожая посмотрела на труп шкипера, на его бездонные, как и у остальных моряков, глазницы, и сочувственно покачала головой. Она уже с неохотой вернулась к дневнику.

«Мне страшно, мама. Боже, ты не представляешь, как мне страшно! И лучше бы не представляла. Я знаю, ты молишься богам за меня, как и я за тебя, но мне кажется, они нас за что-то наказали. Они наказали нас за наше любопытство, за нашу беспечность. Мы лишь хотели помочь этим несчастным, но они мертвы! Их убили не пираты. Их убил этот проклятый камень! Они убили друг друга!

Я уже забыл, какой сегодня день, но помню, что давно не брал в руки записи. Эти строки… Эта чёрная магия, нет, это не магия. Это Зло! Самое настоящее Зло из глубин чернейшей природы. Даже чёрная магия из давних легенд не была способна на такое.

Монолит поглотил Германа, а затем ещё троих человек. Кергин на моих глазах зарезал доктора Хермунда. Он его резал и колол, казалось, бесконечно. Это была природная ярость. Пока он убивал, я слышал, какие проклятия он на него насылал, с какой ненавистью он кричал о том, что доктор виновен в гибели жены и ребёнка. Что из-за него не родился сын и умерла жена во время родов. Как Кергин долго ждал дня, когда он, наконец, воткнёт его же скальпель в горло и выпустит кровь. Я видел, как кровь Хермунда залила лицо кап этого обезумевшего человека. А затем он увидел меня.

Я уже начал готовиться к встрече с богами, пока матросы не накинулись на него и не связали руки. На моё счастье, та троица была братьями норландцами, которые ещё не подверглись этой демонической силе.

Я не знаю, зачем пишу тебе, мама. Ты всё равно не прочтёшь и не услышишь, как я люблю тебя и как сильно прошу твоего прощения за то, что я предпочёл жизнь на море, чем рядом с твоей заботой. Моя судьба завершится на этом проклятом судне. Мы уже давным-давно отклонились от курса, потому что навигатор Леонард сжёг все карты, а затем повесился на фок-мачте. Мы оказались в ледяном море. Возможно, это воды Варла́ара, но как далеко от земли? Я не знаю.

Знаю одно: Зло существует. И оно в этом камне с пульсирующим красным глазом. Я слышу его, но не слышу слов. Я чувствую его, но не вижу».

«Припасы закончились. Мы съели труп замёрзшего норландца Ви́гнара».

«Лифэфтирдауданлифэфтирдауданлифэфтирдауданэрэйги…

ЭР ЭЙГИ эйги эйги»

Следы чернил смазаны, буквы снова стали неровными. Некоторые слова написаны в несколько слоёв, будто перо царапало пергамент с безумной настойчивостью. Затем тёмно-синий оттенок чернил сменился багровым. Шкипер начал писать это безумие кровью.

Прохожая, поняв дальнейший исход, закрыла дневник, быстро засунула в походный мешок, взяла меч, провела по холодному лезвию пальцем, оставив тёплый маленький след, затем подняла фонарь перед собой, встала и направилась в грузовой отсек, к «обители Зла».

***

В трюме было необычайно тепло, будто бы она была не на краю севера, а в водах с умеренным климатом. Но то тепло, которое Прохожая чувствовала, было пульсирующим. И, несмотря на это, она чувствовала морозную свежесть вперемешку с запахом трупного разложения. Охотница невольно поморщилась и медленно выдохнула носом.

– Чёрт, – медленно прошипела она и выставила лампу чуть дальше.

Если бы Скверна была видима, то она бы предстала перед Прохожей огромной бесформенной тенью с хаотично вьющимися щупальцами, которые охотно цепляются за всё, что можно разрушить, испоганить, осквернить. На деле же тьмой выступало только отсутствие света, за исключением маленькой переносной лампы.

Источник гибели экипажа «Бегущего» приветствовал её слабым, медленно моргающим красноватым свечением. Амулет Прохожей вибрировал монолиту в такт. Она медленно села на корточки, поставив лампу на пол, и посмотрела прямо на артефакт, от которого её разделяло чуть меньше десяти шагов, как львица в засаде.

«Жуткая хрень, – подумала она, – не представляю, какая сила в ней заключена, чем бы этот монолит ни был. Даже амулет, надёжно защищающий меня от Скверны, с трудом справляется. Я чувствую этот гул, я слышу что-то в нём. Но слов не слышу».

Прохожая прицепила фонарь к поясу, встала, взяв оружие в обе руки и осторожно начала подкрадываться к монолиту. Это тот редкий случай, когда действительно могло произойти всё, что угодно. Еле слышно она прошептала: