Пять домов на улице Казбеги

У меня защипало в глазах. Я отвернулась, делая вид, что рассматриваю прохожих, но предательская слеза всё равно скатилась по щеке. Мне стало так жалко папу — такого сильного, такого надёжного, который никогда не жаловался, никогда не просил ничего для себя. Всю жизнь работает, тащит тяжёлые сумки с рынка, а мечтает только о том, чтобы нам было хорошо.

— Пап... — голос мой дрогнул.

— Ну чего ты? — отец обнял меня за плечи. — Глупая. Всё же хорошо. Всё у нас будет хорошо.

В этот момент к ним подошли трое мужчин — Бидзина Чанишвили, Сандро Касиашвили и Бесо Масцавлишвили. Все с сумками, все с рынка.

— Алёша, здорово! — окликнул Сандро. — Тоже с базара?

— Ага, — кивнул отец. — А вы чего такие серьёзные?

— Да вот, о детях говорим, — вздохнул Бесо, отец Мамуки, и присел на край лавочки. — О своих проблемах. Ты-то хоть с дочкой сидишь, разговариваешь. А мой Мамука... Эх.

— А что Мамука? — спросил Алёша.

— Да что Мамука... — Бесо махнул рукой. — Учится плохо, в голове одни танцы да шутки. А ему уже профессию выбирать надо. Какую профессию из шута? Цирк, что ли?

— Ну почему сразу цирк? — вступился Сандро. — Мамука парень талантливый. Вон на концерте как всех развлекал.

— Развлекать — это не профессия, — проворчал Бесо. — Это так, баловство.

— А ты, Бидзина, что молчишь? — обратился Алёша к отцу Луки. — Как твой чемпион?

Бидзина вздохнул и присел на лавочку с другого края.

— Лука у меня молодец. Шахматы выигрывает, учится хорошо. Но... — он замялся. — Понимаешь, Алёша, я за него боюсь. Растёт без матери. Это не может пройти бесследно.

— Ну чего ты, — возразил Сандро. — Парень умный, целеустремлённый. Вон какой чемпион! Вся Грузия о нём говорит.

— Умный-то умный, — кивнул Бидзина. — Но эмоций в нём нет. Совсем. Как будто внутри пустота. Он и в шахматы пошёл потому, что там эмоции не нужны. Там холодный расчёт. А для жизни... для жизни эмоции нужны.

Я слушала и удивлялась. Я никогда не думала о Луке с этой стороны. А ведь правда — он всегда такой спокойный, невозмутимый.

— А мой Георгий, — встрял Сандро, — тот наоборот — слишком эмоциональный. Всё время кипятится, спорит. Вчера опять с соседскими мальчишками чуть не подрался. Говорит, за правду.

— За правду — это хорошо, — заметил Бидзина.

— Хорошо-то хорошо, — вздохнул Сандро. — Но он же как танк — прёт, не разбирая дороги. Влюбился вон в Нино — и ходит вокруг неё кругами, а подойти боится.

Я поперхнулась мороженым и закашлялась. Отец хлопнул меня по спине и укоризненно посмотрел на Сандро.

— Ну ты, Сандро, при детях-то...

— А что такого? — не понял Сандро. — Это же все знают. Только Нино, наверное, не знает.

Я покраснела до корней волос и уткнулась в своё мороженое. Мужчины засмеялись — добро, беззлобно.

— Ладно, пойдёмте, — сказал Бесо, поднимаясь. — А то жёны заругают. Алёша, ты с нами?

— Идите, — махнул рукой отец. — Мы тут ещё посидим немного.

Мужчины ушли, и снова стало тихо. Только снежинки падали с неба — редкие, пушистые, красивые.

Мы с отцом ещё долго сидели на лавочке, глядя на прохожих, на машины, на эти снежинки. И я думала о том, что, наверное, мечта — это не всегда что-то великое. Иногда мечта — это просто быть рядом с теми, кого любишь. И это уже счастье.

Глава 21

Бидзина и Нателла

Вечер опустился на улицу Казбеги быстро, как это всегда бывает в декабре. В домах зажглись огни, из труб потянулся дымок, а морозный воздух наполнился запахом ужинов. Из дома Санишвили пахло свежим лавашом и тушёными овощами — Нателла всегда готовила с душой, даже когда очень уставала.

Бидзина шёл по улице не спеша, заложив руки за спину, и сам не заметил, как оказался у калитки Санишвили. Ноги принесли. А может, сердце. Он постоял минуту, раздумывая, потом решительно шагнул во двор, постучал в дверь.

Открыла Нателла. В фартуке, с прядкой волос, выбившейся из-под косынки, с усталой улыбкой на лице. Увидев гостя, удивилась:

— Бидзина? Ты чего в такой час? Случилось что?

— Да нет, — промямлил Бидзина, чувствуя себя мальчишкой, а не солидным мужчиной, прокурором. — Я это... мимо шёл. Дай, думаю, зайду. Проведать.

Нателла посторонилась, пропуская его:

— Заходи, раз пришёл. Лия, подвинься, дядя Бидзина пришёл.

Маленькая Лия сидела за столом и старательно макала лаваш в тарелку с тушёными овощами. Увидев гостя, она улыбнулась:

— Дядя Бидзина! А вы будете с нами ужинать?

— Я уже ужинал, дочка, — мягко сказал Бидзина, присаживаясь на краешек стула.

Но Нателла уже ставила перед ним тарелку и наливала компот:

— Ужинал он. От ужина отказываться вредно. Ешь давай.

Бидзина не посмел спорить. Он взял ложку, но есть не мог — кусок в горло не лез. Нателла видела: мужчина сам не свой. Ложка в руке подрагивает, взгляд в одну точку, мысли где-то далеко.

— Бидзина, — осторожно спросила она, когда Лия убежала в комнату играть, — ты чего такой взволнованный? Случилось что? Работа? Лука?

— Лука, — вздохнул Бидзина и отложил ложку. — Лука, Нателла.

— А что Лука? Заболел? — всполошилась Нателла.

— Нет, здоров. Там другое.

Бидзина замолчал, собираясь с мыслями. Потом поднял на неё глаза — и столько в этом взгляде было тоски и надежды, что у Нателлы сердце дрогнуло.

— Нателла, я сегодня с парнями разговаривал. С Алёшей, с Сандро, с Бесо. Сидели на лавочке, о детях говорили. И я понял одну вещь.

— Какую? — тихо спросила Нателла.

— Я понял, что Лука растёт без матери, — голос Бидзины дрогнул. — Он умный, талантливый, чемпион. Но в нём нет тепла. Нет той... нежности, что ли, которую только мать дать может. Я стараюсь, но я мужчина. Я не умею так. А дома у нас... чисто, аккуратно, порядок. Но как в общежитии. Холодно. Пусто.

Нателла слушала, и сердце её сжималось. Она знала этот дом — бывала там, помогала по хозяйству. Действительно, чисто, но без души. Без женской руки.

— Я смотрю на тебя, Нателла, — продолжал Бидзина, — как ты с детьми, как у вас тепло, уютно. Лия вон всегда сытая, весёлая. Леван умница, мать уважает. И думаю: вот бы и нам так. Вот бы и Луке такую мать.

Нателла замерла. Она поняла, к чему он клонит, но не смела поверить.

— Бидзина, ... ты чего?

— Я чего, — решительно сказал он и встал. — Я предлагаю тебе, Нателла, съехаться. Выходи за меня замуж. Давай жить одной семьёй. Ты, я, Лука, Леван, Лия. Чтобы у всех был дом. Настоящий. Тёплый.

У Нателлы перехватило дыхание. Она прижала руки к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Бидзина, ты с ума сошёл? Мы же соседи, мы... как это?

— А вот так, — твёрдо сказал он. — Я давно это понял, а сказать боялся. А сегодня, когда на лавочке сидел, слушал парней, как они о своих семьях говорят, о жёнах, о детях... И понял: чего я жду? Жизнь проходит. А счастье — оно вот, рядом.

Он шагнул ближе и взял её за руки. Руки у Нателлы были тёплые, мягкие, рабочие — такие руки умеют и печь, и стирать, и детей жалеть.

— Я не молодой, — тихо сказал Бидзина. — И ты не девочка. У нас дети, хозяйство, заботы. Но я обещаю: ты не пожалеешь. Я буду беречь тебя. И детей твоих — как своих. Лука уже большой, он поймёт. А Лия... Лия вообще прелесть, я её люблю.

Нателла смотрела на него и не могла поверить. Столько лет одна, столько лет сама тащила детей, хозяйство, работу. И вдруг — такое. Счастье само пришло к порогу.

— Бидзина... — прошептала она. — А если не получится? Если дети не примут? Если осудят соседи?

— А ты не думай о соседях, — мягко сказал он. — Соседи у нас хорошие, поймут. А дети... дети умные. Они хотят, чтобы мамы и папы были счастливы. Леван — он парень толковый. Он поймёт. А Лука... Лука тебя давно уважает. Ты же к нам ходишь, помогаешь. Он привык.

Нателла молчала. Слёзы катились по щекам, и она их не вытирала.

— Бидзина, я боюсь, — призналась она. — Очень боюсь.

— Я тоже боюсь, — улыбнулся он. — Но вместе не так страшно. Давай попробуем?

В этот момент из комнаты выбежала Лия:

— Мама, ты чего плачешь? Дядя Бидзина тебя обидел?

— Нет, дочка, — всхлипнула Нателла и прижала её к себе. — Не обидел. Он... он счастье нам предлагает.

Лия посмотрела на Бидзину, потом на маму, потом снова на Бидзину:

— А жениться будете?

Бидзина крякнул от неожиданности, а потом рассмеялся — громко, от души:

— Вот это дочка! Всё понимает! Будем, Лия. Если мама согласится.

Лия перевела взгляд на мать:

— Мам, соглашайся. Он хороший. Он мне всегда конфеты носит.

Нателла не выдержала — рассмеялась сквозь слёзы. Обняла дочку, посмотрела на Бидзину — такого родного, такого надёжного — и кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Давай попробуем.

Бидзина выдохнул так, будто гору с плеч сбросил. Подошёл, обнял их обеих — Нателлу и Лию — и замер. В доме Санишвили вдруг стало ещё теплее. Потому что в нём появилось счастье.

— Завтра же пойдём в загс, — решительно сказал Бидзина. — Чего тянуть?

— А Лука? — спросила Нателла.

— С Лукой я сам поговорю. Сегодня же. Он у меня умный, поймёт.

Нателла кивнула, и на душе у неё стало легко и светло. Как будто вся прежняя тяжёлая жизнь осталась позади, а впереди — только радость.

Лия уже скакала по комнате, придумывая, где поставить ёлку в новом большом доме. А Бидзина стоял у окна, смотрел на огни своей улицы и улыбался.

Жизнь налаживалась. И это было прекрасно.

Глава 22

Мелодии о любви и разбитые надежды

Зима в том году выдалась снежной. После новогодних праздников улица Казбеги медленно вползала в привычную колею — школа, уроки, домашние задания. Но жизнь не стояла на месте, и события разворачивались одно за другим, сплетаясь в тугой клубок, который я никак не могла распутать.

Середина января

Лука уезжал в Батуми на соревнования. Стоял на перроне с небольшой сумкой и шахматной доской под мышкой — её он даже в дорогу брал, чтобы не терять форму. Рядом топтались провожающие: Бидзина с Нателлой, Леван с Лией, Мамука и Георгий. Электричка должна была вот-вот отойти, и все переминались с ноги на ногу от холода и нетерпения. Я стояла чуть поодаль, кутаясь в шарф. Я специально отошла в сторону, чтобы не мешать семье прощаться, но Лука, оглянувшись, сразу нашёл меня глазами.

Когда объявили посадку, он подошёл ко мне. В руках всё ещё держал доску, и это выглядело немного смешно — серьёзный парень с шахматами наперевес.

— Нино, — сказал он своим обычным ровным голосом, — я в субботу вернусь. Давай сходим в кино? С подругами, конечно.

Я улыбнулась. Сердце почему-то забилось чаще.

— С подругами?

— А как же, — серьёзно кивнул Лука. — Традиция. Мы же всегда компанией ходим.

Подруги, стоявшие рядом и слышавшие этот разговор, переглянулись. Нана толкнула меня локтем и шепнула так, чтобы слышала только я:

— Не волнуйся, мы пойдём. А потом как-нибудь отстанем. Мол, у нас дела. Сами понимаете, для чего.

Нато согласно закивала, делая круглые глаза.

Я покраснела до корней волос, но ничего не сказала. Только кивнула Луке:

— Договорились.

Электричка тронулась. Лука махал рукой из окна, и я махала в ответ, пока состав не скрылся за поворотом. А потом ещё долго стояла, глядя на пустые рельсы.

— Домой пойдём? — спросила Нана. — Или будем тут мёрзнуть?

— Пойдём, — очнулась я.

Родителям я пока ничего не говорила про кино — решила дождаться возвращения Луки. А вдруг он передумает? А вдруг что-то случится? Лучше не накаркать, не сглазить.

Мама всё равно бы спросила: "С кем идёшь? А надолго? А во сколько вернёшься?" — и я не хотела пока отвечать на эти вопросы. Пусть всё сначала случится, а потом уже можно и рассказать.

Неделя спустя

Я уже уехала в школу. Утром Леван подошёл к Бидзине, который читал газету за столом.

— Дядя Бидзина, можно я позвоню? — спросил он, теребя очки. Леван всегда теребил очки, когда волновался. — Ноне в Тбилиси в общежитие. Она просила...

— Звони, конечно, — кивнул Бидзина, даже не отрываясь от газеты. — Телефон для того и стоит.

Леван набрал номер и замер в ожидании. Сердце колотилось где-то в горле. Ответила дежурная. Он попросил пригласить Нону Фасиешвили. Когда в трубке раздался голос Ноны, он обрадовался так, будто выиграл в лотерею.

— Нона, это Леван, — сказал он и тут же смутился, потому что голос прозвучал слишком громко. — Я просто... как ты там?

— Нормально, Леван, — ответила Нона. — Скучаю немного. А вы как? Рассказывай, у вас там, наверное, всё по-новому?

— Мы хорошо, — Леван говорил быстро, боясь, что её сейчас позовут и разговор прервётся. — Мы теперь у дяди Бидзины живём, я тебе говорил? Лия уже называет его папой. Так смешно. За столом теперь впятером сидим — Бидзина, мама, я, Лия и Лука. Как настоящая семья.

— Здорово, — улыбнулась Нона. Ей и правда было приятно это слышать. — А тётя Нателла как?

— Мама работает до обеда в универмаге, дядя Бидзина её уговаривает дома сидеть, а она не хочет. Говорит, привыкла к делу, без работы с ума сойду. И вообще, говорит, не для того она столько лет работала, чтобы теперь на шее у мужа сидеть.

— Молодец она, — сказала Нона. — Правильно. Надо всегда своё дело иметь.

Повисла пауза. Леван собирался с духом, переминаясь с ноги на ногу. В трубке слышалось дыхание Ноны.

— Нона, я... — он запнулся. — Можно я тебе иногда звонить буду? Просто так. Ну, чтобы знать, что у тебя всё хорошо. А то ты там одна...

Нона вспомнила его печальные глаза на перроне, когда она уезжала. Леван стоял и смотрел так, будто провожал её на край света. И в этом взгляде было столько тоски, что у неё самой сердце сжалось.

— Можно, — мягко сказала она. — Звони, конечно. Буду рада.

Леван выдохнул с облегчением.

— Спасибо. Я в пятницу позвоню. И в следующую пятницу. Если можно.

— Можно, Леван, — улыбнулась Нона.

Они попрощались, и Леван долго ещё сидел у телефона, глупо улыбаясь и не замечая ничего вокруг. Лия застала его в таком виде, подкралась на цыпочках и захихикала:

— Леван влюбился! Леван влюбился! У Левана невеста!

— Цыц, маленькая! — шикнул на неё брат, но сам покраснел так, что уши запылали. — Никакая не невеста. Просто друг.

— А чего тогда красный как рак? — не унималась Лия.

— От печки! — нашёлся Леван. — Жарко здесь.

Лия только засмеялась и убежала, а Леван ещё долго смотрел на телефон, боясь, что тот зазвонит снова и он не успеет поднять трубку.

С тех пор каждую пятницу, ровно в семь вечера, телефон в доме Чанишвили был всегда занят. Он садился в кресло, брал трубку и говорил: "Нино, это я". И они болтали по полчаса — о школе, о книгах, о всякой ерунде. А Лия подглядывала из-за угла и хихикала.

Конец января

Лука вернулся с турнира. Не победил, но занял приличное место — четвёртое. Все хвалили, говорили, что для его возраста это отличный результат. Бидзина довольно крякал и трепал сына по плечу, а Нателла накормила его любимым сациви.

В субботу к Луке собрались все. Мамука принёс новую кассету с зарубежными клипами, Леван — книгу по шахматам, которую Лука просил, Георгий — просто себя, любимого, и пакет с лимонадом. Я пришла с пирожками, которые напекла мама Нанули.

Весь вечер проговорили, играли в настольные игры, слушали музыку. Мамука, как всегда, кривлялся и строил рожи, изображая певцов из клипов. Леван пытался объяснить правила какой-то сложной игры, но никто не слушал. Георгий сидел рядом со мной и то и дело подкладывал мне то печенье, то конфету.

— На, ешь, — бурчал он. — А то худая слишком.

— Я нормальная, — отбивалась я, но печенье брала.

Лука наблюдал за этим краем глаза, но ничего не говорил. Только иногда хмурился, когда Георгий слишком близко наклонялся ко мне.

Было шумно, весело, по-домашнему уютно.

— Ну что, — сказала я, когда все уже стали расходиться, — мы в субботу идём в кино? Я с подругами, ты со мной?

Лука кивнул.

— Идём. Я зайду за вами в пять.

— Ого! — присвистнул Мамука. — Свидание! Нино, ты только смотри, чтоб Лука в шахматы с тобой не начал играть вместо кино. А то сядут в зале, а на экране фигуры двигаются, он и думает — партия!

— Заткнись, — буркнула я, но без злости.

— А что? — не унимался Мамука, размахивая руками. — Он может! Я его знаю. У него в голове одни шахматы. Сидит такой, смотрит на экран, а сам просчитывает варианты: "Он туда — она сюда, он пешкой — она конём..." И не заметит, как фильм кончится!

Все засмеялись. Я улыбнулась, но внутри всё пело. Суббота, кино, Лука... Хорошо-то как! Я даже представить себе не могла, что всего через несколько дней всё рухнет.

Пятница, за день до кино

Лука пришёл к Георгию — просто так, поболтать. Но Георгия дома не оказалось, его мама Марианна позвала помочь с тяжёлыми сумками из магазина.

— Подожди, Лука, он сейчас выйдет, — сказала Марианна, заглядывая в прихожую. — Ты проходи, садись пока. Георгий! — крикнула она в глубину квартиры. — К тебе пришли!

— Сейчас! — донеслось из комнаты.

Марианна ушла на кухню, и Лука остался в прихожей один. Он стоял, разглядывая знакомые стены, и вдруг взгляд его упал на тумбочку. Там, среди книг и какой-то мелочи, стояла небольшая фотография в деревянной рамке.

Лука подошёл ближе и замер.

На фото были Георгий, я, Нана и Нато. Те самые походы в кафе, о которых я рассказывала. Георгий стоял рядом со мной, почти вплотную, и хотя лицо у него было серьёзное, в глазах читалось такое довольство, будто он выиграл миллион. Я улыбалась в камеру, светлая, красивая, родная.

Лука смотрел на фотографию и чувствовал, как внутри закипает что-то неприятное, липкое, тяжёлое. Он никогда раньше не ревновал. Вообще не понимал этого чувства. Считал его глупым и ненужным. А сейчас вдруг понял — вот оно. Вот как это бывает.

Он представил, как Георгий сидел рядом со мной в кафе, как смешил меня, как угощал мороженым. И от этой картинки стало противно.

Во входную дверь влетел Георгий, запыхавшийся, с сумками.

— А, Лука, ты уже здесь. Пошли в комнату. Мать, я сумки на кухню поставил!

— Пошли, — кивнул Лука, но взгляд его всё ещё был прикован к фотографии.

Георгий проследил за его взглядом и внутренне ухмыльнулся. Всё идёт по плану. Он специально поставил это фото на самое видное место. Знал, что Лука зайдёт. Знал, что увидит.

— Это мы в кафе ходили, — как бы невзначай сказал Георгий, проходя мимо. — Нино так просила сфотографироваться. Ну, я и согласился. Для памяти.

Лука ничего не ответил. Только кивнул и пошёл в комнату.

Они проговорили с полчаса, но Лука был рассеян. Отвечал невпопад, смотрел в окно, крутил в руках какую-то книгу. Всё думал о чём-то своём. Георгий делал вид, что не замечает, но в душе у него пели соловьи. Сработало. Лука заревновал.

Вечером того же дня Лука позвонил мне. Долго ждал, пока меня позовут, и всё это время крутил в голове фотографию. Георгий рядом со мной. Георгий, который всё время крутится вокруг, подкладывает еду, смотрит влюблёнными глазами...

— Нино, привет, — голос его был ровным, как всегда, но что-то в нём изменилось. Появилась какая-то холодная отстранённость.

— Привет, Лука! — обрадовалась я. Мой голос в трубке звучал так тепло, что на мгновение Луке стало стыдно. Но только на мгновение. — Завтра в пять, да? Мы уже готовимся!

— Нино, я... — он запнулся. Слова давались с трудом. — Я завтра не смогу.

В трубке повисла тишина. Такая густая, что Лука услышал, как где-то далеко играет радио.

— Как не сможешь? — мой голос изменился. Стал тише, напряжённее.

— В шахматном клубе занятия с начинающими. И в воскресенье тоже. Весь день. Тренер попросил подменить. Извини.

— Но... ты же обещал, — тихо сказала я. — Мы же договорились. И подруги уже...

— Знаю. Прости. Не получается. — И Лука положил трубку. Быстро, чтобы не передумать, чтобы не услышать мой голос снова.

Он сидел у телефона и смотрел на аппарат. В голове было пусто и холодно. Только фотография стояла перед глазами. Георгий и Нино. Рядом.

— Правильно сделал, — сказал он сам себе. — Нечего.

Но на душе было муторно.

Я стояла в коридоре и смотрела на телефонную трубку, которую только что повесила. Руки дрожали. В глазах защипало.

В комнату вошла Нана, увидела моё лицо и сразу всё поняла.

— Что случилось? Лука?

Я кивнула, не в силах говорить.

— Он не идёт. Занят. В клубе.

— Как занят? — возмутилась Нина, высовываясь из-за шкафа. — Он же обещал! Мы уже планы строили!

— Сказал, в клубе занятия с начинающими, — эхом повторила я.

Я села на кровать и уставилась в стену. Подруги переглянулись.

— Слушай, — осторожно начала Нана, присаживаясь рядом, — а может, он просто не хочет? Ну, серьёзно? Если бы хотел — нашёл бы время. Тренер, клуб... Это же не навсегда. Можно и перенести.

— Он шахматист, — попыталась защитить его я, но голос звучал неуверенно. — У них режим. Тренировки...

— Ага, режим, — фыркнула Нина, скрещивая руки на груди.

— Да так, — отмахнулась Нана. — Нино, нам кажется, он не серьёзно к тебе относится. Пообещал — и слился. Не позвонил, не предупредил заранее. В последний момент. Это так делается?

Я молчала. В горле стоял комок, который никак не проглатывался.

— Может, у него правда дела, — тихо сказала я.

— Может, — согласилась Нана. — Но ты не расстраивайся. Если надо — сам найдёт время. А если нет... ну значит, не судьба.

Они ещё посидели немного, потом подруги ушли, оставив меня одну. А я так и сидела на кровати, глядя в одну точку.

Сначала Леван, теперь Лука... Почему я никому не нужна? Почему все только обещают, а потом исчезают?

Суббота

Леван, Мамука и Георгий сидели на скамейке у магазина. День выдался морозным, но солнечным. Снег искрился, и на душе было почти хорошо.

— А Нино где? — спросил Мамука, жуя семечки. — Она же с Лукой в кино должна была пойти?

— Должна была, — пожал плечами Леван. — Наверное, уже пошли.

— А чего мы тогда здесь сидим? — удивился Мамука. — Могли бы тоже куда-нибудь сходить.

— Денег нет, — буркнул Георгий, который сегодня был особенно молчалив.

И тут из своего двора вышла я. Я шла медленно, с сумкой для хлеба, закутанная в шарф по самый нос.

— Нино! — окликнул меня Мамука. — Ты чего здесь? Вы же с Лукой в кино?

Я подошла, остановилась. Вид у меня был уставший и какой-то потухший.

— Не пошли, — сказала я с деланым равнодушием, хотя голос дрогнул. — Лука занят. В шахматном клубе.

— В клубе? — удивился Леван. — В субботу? Там же обычно никого нет. Я знаю, я к нему заходил иногда.

— Сказал, занятия с начинающими, — пожала плечами я. — Все выходные.

Мамука присвистнул.

— Ничего себе. А мы думали... ну, вы это... свидание у вас.

— Никакого свидания, — отрезала я. — Ладно, пойду я. Мама хлеба просила.

Я быстро пошла в сторону магазина, а парни остались на скамейке.

— Странно это, — задумчиво сказал Леван, глядя мне вслед. — Лука никогда не отказывается от планов. Тем более от таких. Он вообще человек слова.

— Может, правда занят, — пожал плечами Мамука. — Всякое бывает.

— Не знаю, — Леван покачал головой. — Что-то здесь не так.

Георгий молчал, глядя в сторону. В душе у него пели соловьи. Фотографии сработали. Лука заревновал и отменил свидание. А значит, у него, Георгия, появился шанс. Настоящий шанс.

— Ладно, — встал он. — Пойду я. Дела.

— Какие у тебя дела? — удивился Мамука. — Ты всегда без дела сидишь.

— Теперь есть, — буркнул Георгий и быстро ушёл.

Леван посмотрел ему вслед и покачал головой. Что-то здесь было не так, но он никак не мог понять, что именно. Какая-то невидимая ниточка ускользала от него.

Вечер того же дня

Я сидела в своей комнате. Родители смотрели телевизор в зале, оттуда доносились голоса и смех. Дато возился с конструктором на полу, что-то бормоча себе под нос. А я лежала на кровати и смотрела в потолок.

Мысли крутились вокруг одного: почему? Почему Лука так поступил? Что я сделала не так? Может, подруги правы, и он просто не хочет со мной серьёзных отношений? Может, я для него просто друг, с которым можно сходить в кино, а когда доходит до дела — он сбегает?

На душе было горько и пусто.

Потом я встала, подошла к старенькому радиоприёмнику, стоявшему на тумбочке. Покрутила ручку, ловя то музыку, то голоса, то просто шум эфира. И вдруг наткнулась на музыкальную радиостанцию. Оттуда лилась тягучая, красивая мелодия. Пели о любви — я не понимала слов, но чувствовала. Такая музыка не требует перевода.

Я села на пол, обхватила колени руками и слушала. За окном падал снег, крупными хлопьями, красиво, как в кино. В комнате было тепло, горел торшер, создавая уютный полумрак. А на душе было холодно и пусто, как в зимнем поле.