Разрешаю ненавидеть

— Прости, Сонь, — говорю я, чувствуя, как подступают слёзы от бессилия и усталости. — Я, когда устраивалась, говорила, что на заочку не пойду. Мне нужны знания. Очная программа — она другая.

Соня терпеливо меня осаживает жестом.

— Я не про заочку. А про свободное посещение.

Тут уж я не могу не рассмеяться. Даже слегка истерично, пожалуй.

— Да кто бы мне его дал, Сонь? Я второкурсница. Без каких-либо связей. За свободное посещение нужно веское основание, типа работы по специальности, и куча согласований. Мне не дадут такой формат.

Кажется, Соня понимает, куда ведут мои мысли.

— Брось, Ярослава, это возможно. И не так сложно, как ты думаешь. Я сама так училась когда-то. Ты вообще-то и работаешь по специальности в серьёзной компании — это уже мощный аргумент. Работа тебе все необходимые справки выдаст и посодействует, где нужно.

Смотрю на неё с большой смесью недоверия. Это… слишком хорошо, чтобы стать реальностью.

— Но я… я… — запинаюсь я, не зная, что сказать.

— Короче, Ярослава, давай прямо, — Соня делает решительное движение рукой, будто отсекая все сомнения. — Либо ты пробуешь оформить свободное посещение, и компания тебе гарантирует в этом полную помощь и поддержку. Либо… — она делает паузу, и в её глазах мелькает что-то вроде сожаления, — …ты сама знаешь, что дальше. Я не хочу брать на себя ответственность за истощение или, не дай бог, обморок сотрудника на рабочем месте. Пока ты ценный кадр, мы в тебя верим и вкладываемся. Но вкладываться в тень сотрудника — глупо.

— Боже… — вырывается у меня.

Это не увольнение. Это… спасательный круг.

— Вот именно, — кивает Соня. — Так что, сегодня после работы сходишь в деканат, возьмёшь список документов?

— Схожу… — говорю я, и голос наконец звучит твёрже. Внутри что-то щёлкает, появляется слабая, но настоящая надежда. — Спасибо, Сонь. Правда.

— Не за что. Оформишь свободное посещение — сможешь по часам работать больше и, соответственно, больше зарабатывать. На время сессии компания тебя отпустит полностью, это прописано в политике. Сама знаешь, у нас с этим всё окей.

Мы ещё полчаса обсуждаем детали: какие справки нужны, как составить заявление, как будет строиться мой рабочий график. Соня говорит уверенно, чётко, как будто уже продумала всё до мелочей. И с каждым её словом груз на моих плечах становится легче. Не исчезает совсем, но теперь он кажется не таким тяжелым.

С Мирой, кажется, всё окей — Тамара её не обижает, кормит, одевает, старается быть если не хорошей, то нормальной матерью. С фигурным катанием тоже всё хорошо, Вера Петровна исправно водит. С работой, выходит, не всё потеряно, а с учёбой появился реальный шанс. Выходя из переговорки, я впервые за несколько недель чувствую не почти тахикардию, а лёгкость. Почти эйфорию. Всё может получиться. Потому что Соня говорит, что компания посодействует.

Но одна маленькая, назойливая мыслишка всё-таки не может не прийти в голову, когда я еду одна в лифте: а «компания, которая посодействует» — это точно не Мирослав Горин в одном лице? Эта его странная забота, этот пристальный взгляд… Не он ли стоит за моим внезапным спасением?

И если да… то зачем?

*Название главы — строчка из песни Скриптонита «Положение»

Глава 16. Кто там кем был в этом позабытом начале?

POV Яра

— Ярик, ты же помнишь, что Мире не мамка, а сестра… — осторожно начинает свою заезженную пластину Дёма из динамика телефона.

Блин, я то не в курсе! Мы всё это уже раз сто проходили в том числе с Ольгой Ивановной. Понимаю это умом. Но сердцем — нет. В прошлом году Мира постоянно была под присмотром: либо у бабки, либо с Тамарой и отцом, когда тот возвращался с рейса. Теперь же… у неё школа, у Тамары — её вторая, параллельная жизнь. Прям Ханна Монтана какая-то. Но если серьезно, то я не могу быть уверена ни в чём. А вдруг мачеха начнёт срывать на Мире свою злость и неудовлетворенность жизнью? Вдруг забудет что-то важное? Продаст её новые коньки ради очередного укольчика гиалуронки в губы? Моё воображение рисует уже даже бредовые картинки, и я не могу их выключить.

— Это временно всё, Дём, — говорю я, глядя в окно. На улице уже темнеет, зажигаются фонари.

— Временно? — Дёма хмыкает. — Вроде бы, в школе одиннадцать лет учатся, Яр…

— Ну, со временем она станет самостоятельнее, — упрямо продолжаю я, будто спорю не с ним, а с самой собой. — Сможет сама ходить на фигурное, дома одна оставаться…

— Ага, это примерно лет через шесть-семь, — его голос звучит октровенно насмешливо.

— Ну, что ты хочешь? — уже взрываюсь я, чувствуя, как подступают слёзы. — Я переживаю! Понимаешь? Каждый день просыпаюсь и первая мысль — всё ли у неё в порядке. Это не выключается!

— Я хочу, чтобы ты снова поговорила с моей мамой, — говорит он аккуратно, но настойчиво. — Профессионально, как с психологом.

— Дём… — вздыхаю я, потирая лоб. — У меня теперь свободное посещение в кармане. Я буду всё успевать, не во вред себе. Честно. Станет легче.

— Всё равно поговори, — настаивает он. — Я серьёзно. Мама волнуется. И я волнуюсь.

— Хорошо, — сдаюсь я, просто чтобы прекратить этот разговор. — Когда ты собираешься приехать? — быстро перевожу тему.

В трубке повисает пауза. Потом он тихо вздыхает:

— Я знаю, что ты сейчас пытаешься быстро сменить тему. Но надеюсь, что ты меня услышала. Недели через две-три, я думаю, буду в Новосибе.

— Все равно еще долго… — недовольно бормочу я.

Мы ещё немного говорим о его учёбе, о Москве, о планах, но мысли мои уже далеко. Заканчиваю разговор со смешанными чувствами. Не хочу говорить с Ольгой Ивановной. Не в смысле вообще — я обожаю эту женщину. А именно по поводу всей этой ситуации с Мирой.

Просто не хочу опять копаться во всем этом...

На удивление, свободное посещение в университете мне оформили почти без проблем. Оказалось, всё происходит довольно быстро, если за тобой стоит серьёзная компания. Собрала справки, Соня даже лично поговорила с кем-то из деканата — ей звонили как моему непосредственному руководителю. Конечно, я всё равно буду учиться, сдавать всё в срок, делать проекты, но теперь у меня появилась та самая гибкость, которая могла спасти мой нехило отлетевший рассудок.

И время.

Оно уже начало появляться! Я даже позавчера посидела вечером в кафешке с Аней просто так, без спешки. Мы болтали, а я не смотрела на часы каждые пять минут.

Мне вообще-то тяжело сходиться с людьми. Не из-за того, что я какая-то неконтактная , а просто потому что … страшно. Страшно довериться, открыться, показать себя. Вообще нет времени на тусовки с одногруппниками, да и интересы у нас разные — они живут своей, нормальной студенческой жизнью, а я в гонке. Теперь, со свободным посещением, мы с ними и вовсе мало будем пересекаться. Но мой единственный друг осел в Москве, а человеку, как оказалось, действительно нужен человек. И благо Аня захотела со мной общаться. Я до сих пор не понимаю почему — мне кажется, я дико неинтересная, зажатая и душная. Хотя Дёма всегда говорит иначе… Короче, я безумно рада, что у меня теперь есть подруга.

Размышляю над предложением Сони увеличить ставку. С учётом того, что я и так часть работы доделываю дома, это будет справедливо и выгодно. Наверное, соглашусь.

И мне стыдно, но я кое-что скрыла от Дёмы. Факт того, что снова подала заявку на место в общаге. И мне пообещали, что после Нового года с 90% вероятностью его дадут. Не то чтобы я совсем не тяну квартиру, но даже с увеличением ставки расходов — куча. Оплата студии (именно так: сразу полгода вперёд — это адская сумма даже с огромной скидкой), коммуналка, интернет, еда, одежда, курсы по дизайну… И Мира. Да, я покупаю ей вещи, игрушки, потому что Тамара не всегда готова потратиться на все хотелки дочери. К тому же фигурное катание… О, это отдельная статья. Серьёзное фигурное катание — это адски дорого. Катастрофически: соревнования, костюмы (один костюм стоит как моя месячная зарплата), коньки и их регулярная заточка, оплата индивидуальных занятий, оплата Вере Петровне за сопровождение… Короче, треш. Думаю, с увеличением зарплаты станет полегче, но прям лайтовой жизнь точно не будет.

У меня есть ещё один вариант, который я пока держу на самой дальней полке своих планов, — поговорить с отцом. Нет, не просить его денег. Спасибо, но такие жертвы мне не нужны. Речь о трёшке в Мурманске. По идее, вся квартира — моя. И пофиг, что я не видела денег от её сдачи все эти годы. Я бы её продала и взяла студию, а может, даже однушку в Новосибе. Но не знаю, как подступиться к этому разговору. Отец для меня до сих пор достаточно отстранённая фигура. И я переживаю.

Боюсь, что он скажет свое категориное «нет». Боюсь, что это выльется в очередной скандал. Боюсь ещё большего разочарования.

Все эти мои утренние размышления в субботу прерывает телефонный звонок. Секретарь из деканата, поучающим голосом: «Ярослава, вы забыли донести одну справку. Без неё приказ не подпишут. Принесите, пожалуйста, сегодня, в ближайшие два часа, пока я не ушла».

А-А-А-А-А!

Девятнадцать лет тебе, Яра, а ума нет! Вот как это называется. Я точно уже не успеваю забрать Миру с тренировки по фигурному катанию. Блин блинский! Придётся звонить Тамаре, а она — последний человек, с которым я хотела бы разговаривать.

Несмотря на то, что она мать Миры и моя мачеха.

Быстро пикаю пропуском, машинально киваю охраннику бизнес-центра и почти бегу к лифту. Сердце колотится не от паники, а от бега — икры горят. Чёрт, может, мне правда стоит походить в спортзал? А то я совсем чуть-чуть пробежала, а уже задыхаюсь, как загнанная лошадь.

Поднимаюсь на этаж, который занимает наша компания. Я всё ещё не устаю удивляться красоте офиса. Широкие окна, стильный свет, корпоративные цвета, много зелени. Очень стильно и современно. Правда, сейчас я в крыле нашего отдела одна. Суббота, у людей законный выходной!

А ведь я в компании уже сколько, получается? Четыре с небольшим месяца. Просто спасибо, спасибо, спасибо! Работать в сфере дизайна и организации корпоративных мероприятий, учась на втором курсе универа — это не просто круто. Это невозможно круто. И всё ещё кажется, что это не со мной.

— Черт, где же эта долбаная справка, — шиплю я сама себе, перебирая бумажки в поисках документа, который мне срочно нужно донести в университет. Папки, эскизы, счета. — Ага!

— Слава богу, ты ж моя прелесть, — так же вслух радуюсь я и целую этот злосчастный кусок бумаги. Чувствую себя идиоткой, но наедине с собой можно.

Быстро заталкиваю её в сумку, направляюсь к выходу. И тут замираю.

— Да найду я щас, найду, не ори, братец, — раздаётся голос совсем рядом со мной.

Какой-то… до боли знакомый голос. Хм. Блин, всё-таки в офисе я точно не одна! Кто это может быть? Сисадмин?

Через пару мгновений я вижу и обладателя этого голоса. Он выходит из-за стеклянной перегородки переговорки «Бета».

И у меня перехватывает дыхание.

Нет. Нет, нет, нет…

Да, он изменился за два с половиной года. Но не настолько, чтобы стать неузнаваемым. Вырос, окреп, стал ещё шире в плечах. Одет в чёрную водолазку и тёмные джинсы. Лицо… взрослее. Резче. Черты заострились, исчезла юношеская мягкость. И глаза. Все те же чёрные глаза-омуты.

Александр Акимов.

Нет, только не это, только не он. У меня только всё устаканилось и наладилось. Жизнь не может так со мной поступить. Это какой-то жестокий, тупой розыгрыш. Неужели судьбе мало было всех предыдущих ударов?

Перед глазами проносятся картинки всех ужасов, которые я из-за него пережила. Насмешки, испорченные вещи, этот вечный, гнетущий страх. Но одна особенно чёткая — подвал школы и звук задвижки на двери. Холодный, металлический щелчок. Я до сих пор его слышу в кошмарах.

Встаю как вкопанная, не в силах сдвинуться с места, опираюсь на ближайший стол для устойчивости. В висках стучит. Дышу поверхностно, часто, как зверёк в ловушке.

Он оборачивается и замечает меня. Его взгляд скользит по мне, и в его глазах я не вижу ни удивления, ни злости. Скорее… досада? Раздражение? Как будто я — не вовремя возникшая помеха, разрушающая его субботний покой.

— Яра, — произносит он моё имя. Не «Шляра». Не «Барби». Просто «Яра». Так буднично, будто мы вчера виделись в коридоре школы. — Ты чего тут в субботу?

Голос у него стал ещё ниже, бархатистей. И в нём нет той сладкой, ядовитой игривости, которая раньше заставляла меня сжиматься. Он говорит спокойно. Слишком спокойно.

А дальше его взгляд падает ниже, на мою руку. Он складывает руки на груди, и уголок его губ медленно, почти неощутимо, ползёт вверх. Появляется та самая, знакомая до дрожи, усмешка.

— Ээ, — тянет он, приподнимая бровь. — Ты зачем взяла степлер? Хочешь меня им проткнуть или что?

Я смотрю на свою руку. И правда, я, сама того не замечая, вцепилась в тяжёлый металлический степлер, что лежал на столе. Костяшки побелели от напряжения. В голове чётко, ясно проносится мысль: «Да. Хочу. Хочу проткнуть. А потом засунуть тебе этот степлер прямо в ...»

Но вслух я ничего такого не говорю. Отшатываюсь от Акимова, пытаясь положить степлер обратно на стол, не глядя. И чувствую резкую, жгучую боль в ладони.

— Ай! — вскрик вырывается у меня против воли. Смотрю на свою руку, потом на стол, на котором, оказывается, в стаканчике для ручек находился канцелярский нож. Кто-то оставил его прямо так, не задвинув лезвие. Вот дебил! И я так неудачно, со всей силы, наткнулась на лезвие него ладонью. Кровь мгновенно проступила из пореза.

— Яра, блин! — Акимов делает резкое движение вперёд, его лицо искажается тревогой. — Пойдём на кухню, надо под холодную воду…

Он протягивает руку. И в этот момент что-то во мне щёлкает. Эта его озабоченная рожа… Так же он, наверное, «переживал», когда тем двум уродам не удалось завершить и снять на видео то, что они по его «просьбе» со мной пытались сделать в подвале. Холодная ярость пронзает меня насквозь похуже этого дурацкого канцелярского ножа.

Резко отшатываюсь, прижимая окровавленную ладонь к груди.

— Не смей даже подходить ко мне! — шиплю я, голос дрожит от ненависти и паники. — Ты совсем конченый? Я клянусь, что буду кричать!

Он замирает, его брови сдвигаются, как мне кажется, в недоумении.

— С дуба рухнула? С чего бы тебе кричать?

— Я позову охранника! Ты проник на чужую закрытую территорию!

— Ярослава, что ты несешь? Я не понимаю, — он делает ещё шаг вперёд, а я отступаю дальше. Мне тут особо некуда деться.

— Что, решил через почти два с половиной года закончить начатое? Сам? — выдыхаю я, и в глазах темнеет от нахлынувших воспоминаний.

— Я не понимаю! — он мотает головой, и в его глазах мелькает что-то вроде… растерянности?

Игра? Он хороший актёр, я знаю.

— Удобно прикидываться дурачком? Ты же сказал, что я буду жить спокойно!

— Да я, блин, же даже не трогаю тебя, — говорит он ошарашенно, разводя руки в стороны.

— УЙДИ! Я кого-нибудь вызову, клянусь!

— Ярослава, перестань истерить, я даже причин не понимаю. Я здесь работаю! — он уже повышает голос, в нём слышится слабое раздражение.

Работает. Работает. А-а, значит специально устроился, чтобы меня достать. Чтобы можно было довести дело до конца. Или чтобы выжить меня отсюда, отобрать то немногое, что у меня есть. Боже, боже… За что мне это? Это уже не просто жестокость. Это какое-то изощрённое, садистское преследование.

— Это вообще наполовину моя компания, — продолжает он, глядя прямо на меня. — Мирослав Горин — мой родной брат.

Что?!

То есть я сама, своими ногами пришла буквально в лапы к этому придурку? Но он же Акимов. А Мирослав… правильно, Горин. Мои мысли путаются, я чувствую, как начинает гудеть голова. Видимо, Акимов замечает полное замешательство на моём лице, поэтому вздыхает и поясняет:

— Мирыч, в смысле Мирослав, оставил фамилию отца. А у меня — фамилия деда по матери. Акимов.

Я молчу. Просто смотрю на него во все глаза, чувствуя, как мир сужается до размеров этого офиса, до его фигуры передо мной.

Акимов начинает говорить снова, но уже другим тоном — более сдержанным, мягким:

— Мне казалось… — он снова смотрит на меня, и я не знаю, что он видит на моём лице. Ужас? Ненависть? Полную потерянность? — Ладно. Короче, я понял, что тебе пока бесполезно что-то говорить. Я щас уйду. И, кстати, работаю я вообще постоянно на удаленке, так что ты меня особо и не увидишь. Раньше же не видела.

Раньше же не видела. Значит, это не совпадение. Он реально знал, что я здесь работаю. И всё это время держался в тени. Ждал? Наслаждался? Планировал? И Мирославу, видимо, тоже что-то «рассказал» обо мне. Отсюда и его странное поведение.

Его старший брат меня знал. Заочно.

Не дожидаясь моего ответа, Акимов разворачивается и уходит. Его шаги гулко отдаются в пустом офисе. Я остаюсь стоять у стола, сжимая окровавленную ладонь, и чувствую, что нахожусь в шаге от того, чтобы расплакаться.

За выходные я принимаю несколько важных, возможно, даже отчаянных решений.

Первое: уволиться. В понедельник же отдам заявление Соне. Я никогда, никогда не смогу работать в компании, зная, что этот… этот… (у меня даже нет приличных слов, чтобы его обозвать) будет где-то рядом. И ещё иметь хоть какое-то на меня влияние как полноправный владелец Эвентума. Или делать что-то через своего брата.

Нет. Ни за что.

Он не остановится. Это его территория, его игра. А я — просто пешка, которую он забавлялся перемещать по доске всего несколько лет назад и, видимо, решил вернуться к развлечениям..

Второе: в университете не скажу, что уволилась. Свободное посещение оставлю. Смогу найти какую-то другую работу, пусть и менее оплачиваемую. Лишь бы подальше от него.

Третье: ничего не скажу Дёме. Не хочу, чтобы он переживал или лез в эту историю. Хотя бы пока.

Четвёртое: квартира оплачена до конца января. А дальше… дальше общага (если дадут) или, на крайний случай, Бердск. Да, буду тратить уйму времени на дорогу, но если работу найду там же, в Бердске, то смогу быть ближе к Мире. Тамара будет в экстазе от такого поворота — снова получит бесплатную няньку.

И сейчас это кажется меньшим из зол.

В понедельник с трясущимися руками и каменным лицом я сообщаю Соне, что увольняюсь. Она, естественно, в шоке. Не понимает. Пытается удержать, говорит о моём потенциале, о том, что у меня всё налаживается. Я просто лгу. Говорю, что в семье сложная ситуация, придётся вернуться в Бердск и я не смогу полноценно работать. В голосе — мнимая уверенность. В глазах — пустота. В конце концов Соня сдаётся, разочарованно вздыхает, но просит отработать до следующего понедельника, чтобы сдать дела. Я соглашаюсь. Пять дней погоды не сделают.

Ненавижу Акимова. Он рушит всё. Нет, точнее — он в очередной раз разрушает мою жизнь. Наверняка, это он и планировал. Чтобы я поработала, поняла, как всё круто и здорово, вписалась, начала надеяться… а потом потеряла всё. Или у него были ещё какие-то планы. Он не удивился, когда меня увидел. Это не было совпадением. Он знал. Давно знал. И наблюдал.

В пятницу после рабочего дня впервые в жизни покупаю бутылку красного вина. Не самого дорогого (ведь я почти безработная). Добавляю в корзину сыр, крекеры. План — просто забыться и вырубиться. Говорят, алкоголь хорошо в этом помогает.

Только я наливаю первый бокал, включаю какой-то сериал и сажусь на диван, как звонят в дверь. Сначала проклинаю весь мир, а потом вспоминаю — заказывала доставку с маркетплейса на вечер.

Чёрт!

Слава богу, жизнь (читай: Акимов) научила меня всегда смотреть в глазок. Именно он, в ту новогоднюю ночь в десятом классе, заставил меня выработать этот рефлекс. И сейчас я вижу в крошечное стёклышко… его. Он стоит прямо напротив двери, руки в карманах куртки.

Не открываю.

Замираю, не дышу. Свет в прихожей не включала — какое счастье. У нас неплохой дом, как его вообще консьерж впустил? Блин! Но он же не сможет ничего мне сделать, верно? Я просто вызову полицию.

— Ярослава, — его голос звучит сквозь дверь тихо, но отчётливо. — Открой дверь, пожалуйста. Нам надо поговорить.

Молчу. Стою, прижавшись лбом к холодной поверхности двери. Сердце колотится так, будто хочет вырваться.

— Господи, да я знаю, что ты дома, — говорит он, и в его голосе слышится усталое раздражение. — Видел же, как с пакетом заходила.

Меня бросает в холодный пот. Он следил за мной. И, скорее всего, не только сегодня. Он знает, где я живу.

Знает всё.

Тут у меня сдают нервы. Начинаю плакать. Тихо, безнадёжно. В этот момент звонит телефон.

Дёма.

Боже, он далеко, в Москве, не хочу, чтобы он переживал, но мне так страшно, что уже всё равно. Тихо, на цыпочках, иду в дальнюю комнату, отвечаю на звонок шёпотом, параллельно всхлипывая.

— Д-дём-а-а…

— Бля, Ярик, и чего ты ревёшь? — его голос мгновенно становится напряжённым.

— Я-я… тут…

— Впусти его, Яр, — говорит он неожиданно спокойно.

Слезы мгновенно высыхают. Что? Откуда он…

— Ч-что… Откуда т-ты знаешь?

— От верблюда, — срывается у него, но тут же он берёт себя в руки. — Яр, слушай и не перебивай меня сейчас. Это с помощью Акимова тогда Мона и Ромыча в спешке забрали служить. И да, я знаю о том, что с тобой тогда случилось. Просто поговори с Акимом.

— Нет! — выдыхаю я. — Это он… это он их тогда натравил…

— Дура что-ли, Ярик? — Дёма говорит резко и шокированно. — Да он их благо не убил. Это ОН мне тогда сказал, что ты на крыше. Сам побоялся идти, думал, напугает тебя ещё больше. А потом всё сделал, чтобы этих уродов в городе не было. Я говорю же тебе, что знаю всё. Думал, ты сама когда-нибудь расскажешь. Но видимо, так и не решилась… А я тогда не смог давить.

В голове всё переворачивается. Информация не укладывается. Нет, не может быть. Это какой-то бред.

— Я н-н-не могу, — шепчу я, снова чувствуя, как подступает очередной поток слёз. — Я б-б-оюсь.

— Чёрт, да он последний человек, которого тебе стоит бояться! — почти кричит Дёма в трубку. — Ты мне доверяешь, Яр?

— Д-да, — выдыхаю я. Да, Дёме я доверяю безоговорочно.

— Тогда иди и открой дверь. Выслушай его. А потом мы созвонимся, хорошо? Обсудим всё.

— Х-хорошо.

— И успокойся. Ты, блин, аж заикаешься. Всё будет норм.

Лучший друг первым кладёт трубку. Я стою посреди комнаты, пытаясь перевести дух. Так, я же доверяю Дёме. Он бы никогда не подставил, не предал меня.

Делаю несколько глубоких, дрожащих вдохов-выдохов. Потом медленно иду к двери. Снимаю цепочку. Поворачиваю один замок. Второй. И открываю.

На пороге стоит Акимов. Он не пытается войти. Просто смотрит на меня. В его глазах нет никаких эмоций. Только какая-то непроницаемая, тяжёлая серьёзность.

— Можно войти? — спрашивает он тихо. — Или поговорим здесь?

Я отступаю, давая ему пройти. Сердце колотится где-то в горле. Это либо начало конца. Либо… начало чего-то, чтоя понять не в силах.

*Название главы — строчка из песни Скриптонита «Выпить тебя до дна».

Глава 17. Я опять жду, когда мы увидимся

POV Саша

Ярослава пропускает меня в квартиру. На ее лице такое выражение лица, там просто смесь миллиона эмоций, это даже выглядит почти комично. Ну, выглядело бы. В других обстоятельствах. Сейчас же это резануло меня по живому — я-то прекрасно видел, что среди этих эмоций ужас и паника. И знал, что когда-то давно сам ими эту девушку накачивал.

Мельком проносится мысль, что в цвете ей хорошо. В смысле, что в школе она носила только что-то темное, а сейчас — в голубом домашнем костюме. Мягкая короткая кофта на замке и с капюшоном. Штаны свободные, но они все равно обрисовывают линию бедер, и я яростно пытаюсь не опускать глаза ниже ее лица.

У меня плохо получается. Чертовски плохо.

Это фактически третий раз, когда я вижу Ярославу за последние почти пару месяцев. Но наблюдать ее вот так: в метре от себя, в квартире, в домашнем костюме — совсем другое. И кажется, это тоже придется объяснять. Я имею в виду факт того, что встретить ее в Эвентуме не было удивительно. Скорее, досадно... Мне вообще, судя по всему, многое придется сегодня объяснить. Я чувствую себя как на экзамене, к которому не готовился, но от его результатов зависит почти что жизнь.

Смотрю, как она подрагивающей рукой наливает вино себе в бокал. Опа, не думал, что она пьет. Девушка делает глоток, морщится, потом рассматривает бокал с жидкостью с таким выражением, будто это не просто напиток, а что-то типа смекты в бокале.

Усмехаюсь про себя. Понятно, не пьет.

Но видимо, начала... может быть, даже сегодня. И с огромной долей вероятности, я — одна из причин. Если не основная... От этой мысли в горле встает ком — я снова для нее источник стресса, паники. Забытое ощущение.